В небольшой приемной на старомодных стульях с мягкими сиденьями сидят две старушки, инвалид без ног и женщина с ребенком. Все они пришли сюда в надежде на помощь. Какой-то посетитель надолго задержался в кабинете, остальные нервничают.

За дверью сидит Эглон — за большим письменным столом, заваленным разными бумагами, — и злыми глазками сверлит тщедушную, нездорового вида бабулю в пестром платочке. Она, робко присев на самый краешек стула, точно собралась уже убежать, смотрит в пол, не зная, куда девать тощие натруженные руки с узловатыми ревматическими пальцами. То положит на колени, то свесит по бокам.

— Не горюй, бабуся, — объясняет ей Эглон каркающим голосом. — Все утрясется. Как только у нас будет по-настоящему свое, национальное государство, всех инородцев, прочую нечисть и дармоедов мы унич… — и спохватившись, поправляется: — …мы отсюда выгоним. Границы закроем — чтобы никто к нам больше не лез. Мы народ работящий. Будем трудиться, и все у нас будет. «Arbeit macht frei», — выкрикивает он и переводит: — «Труд делает свободным». — Эту надпись он видел на воротах концлагеря. — Так говорили немцы, — продолжает Эглон. — Но теперь нам и немцы не нужны. Они уже не те немцы. Совсем другие. — Он говорит кротким, благостным тоном, однако ледяные, стального цвета глазки за стеклами дымчатых очков горят ненавистью и презрением.

Старушка слушает, открыв беззубый рот, иногда закроет его, пошамкает губами. Когда же Эглон замолкает, она вдруг, набравшись храбрости, бурчит:

— А что прикажешь нам сейчас есть, почтенный господин? Я на швою пенсию даже за квартиру жаплатить не могу, даже хлеба купить не на что. Что будет потом — я того не увижу. Но ведь я всю жизнь честно работала. И хочу еще пожить на белом свете…

Эглон смотрит на старушку так, словно перед ним призрак. И сердито машет рукой.

— Все ваши претензии адресуйте правительству, — сухо, недовольно бросает он. — Там во всех креслах сидят коммунисты, пусть они о вас и заботятся, если такие умные!

Старушка жалостно качает головой.

— Пока вы там наверху между шобой деретешь, мы, штарые люди, все передохнем. — Она медленно поднимается со стула и не оглядываясь плетется к двери.

Мимо нее шустро проскакивает мужчина средних лет в спортивном зеленом импортном костюме и золотых очках.

— Чем могу служить? — холодно и официально спрашивает Эглон.

Вошедший на него смотрит так, что Эглон даже заерзал в своем кресле.

— Вы меня не помните, господин обершарфюрер? — он дружески смеется. — Не желаете признать родного сына старого друга?

Эглон долго и с подозрительностью разглядывает посетителя, пока лицо него не складывается в благостную гримасу, которая должна означать улыбку.

— Постой, так ты, наверно, Ян Озолиньш, сын моего друга?

— Он самый, — подтверждает Озолиньш.

— Ха! — Эглон вскакивает, протягивает к нему свои длинные руки. — Вот так номер! Ну прямо вылитый штурмфюрер Зигмунд Озолиньш! И правда похож, как две капли воды! Вот так сюрприз! А где же отец? — обнимает Озолиньша. — Каким ветром… Вы же далеко махнули, насколько я слышал — в Канаду…

— Да, в Канаду, — самодовольно смеется Озолиньш и вальяжно откидывается на спинку стула. — Где мы только не были! Жили в Канаде, в Бразилии, в Мексике, Уругвае и черт его знает еще где. В Буэнос-Айресе у меня два солидных дома, казино с увеселительными заведениями и такими девочками, какие тебе, старик, и не снились, — Озолиньш переходит на ты. От сладких воспоминаний морщины сбегаются в похотливую улыбочку, губы становятся влажными. — А в Мехико у меня крупная строительная фирма, — продолжает он хвастать. — Строим дома, фабрики, офисы и продаем. Весьма прибыльное дело. — Тут Озолиньш понижает голос: — А отец, он пять лет как умер.

— Жалко, настоящий человек был штурмфюрер Зигмунд Озолиньш, снимаю шляпу. На него можно было положиться, вместе прошли мы огонь и воду и медные трубы. — Эглон вздыхает. — Бравый был солдат. — И обращается к гостю: — А что тебя сюда привело? Какие-нибудь дела, а?

— Родина, родина зовет, — уклончиво тянет Озолиньш. — Как же не откликнуться на зов предков? Ведь я настоящий, чистокровный латыш, не то что некоторые здесь у вас, — усмехается Озолиньш.

— И надолго ты к нам в Латвию? Может, насовсем? — интересуется Эглон.

— Что ты! — испуганно отодвигается назад Озолиньш вместе со стулом. — Что мне тут делать, в вашей богадельне?

— Ну, может, какой-нибудь офис откроешь, создашь фирму?

— Презервативами, что ли, торговать?

— Ну зачем. Дорогим импортом — спиртные напитки, кофе, сигареты, жевательная резинка. Здесь все торгуют, только никто ничего не покупает. Одни совсем бедными стали, другие очень богатыми…

Озолиньш в раздумье.

— Насчет офиса, нет, не офиса, а насчет какой-нибудь фабрики надо подумать. Мне ведь здесь в Риге надо вернуть два отцовских жилых дома, фабрику и хозяйство с крупными земельными угодьями в Гулбенском районе. Мои предки были богатые люди.

— И тогда останешься здесь?

Озолиньш вскакивает и смеется:

— Ты что, идиотом меня считаешь? Знаешь ли ты, как меня зовут? Меня зовут мистер Узолинг, Джон Узолинг, а не Ян Зигмундович Озолиньш.

Эглон поднимается, обходит вокруг письменного стола, кладет обе руки Озолиньшу на плечи и вдавливает его в стул. Потом идет к двери и, открыв ее, громко объявляет:

— Сегодня прием закончен. Извините, важные государственные дела. — И, заперев дверь, возвращается к столу.

— За нашу встречу грех не выпить. И отца помянуть. — Он вынимает бутылку армянского юбилейного коньяка и рюмки. — Помню, мы с твоим отцом хлебали самогон. Другие были времена.

— Самогон есть самогон… — Озолиньш радостно хлопает Эглона по плечу. — Но отец рассказывал, как вы, обчистив несколько сельских магазинов, слили в молочный бидон все подряд, сделали ерш, в котором чего только не было — водка, ликер, какая-то зубровка и Бог знает что еще. Бр-р, — передергивает его. — И как можно было все это хлестать!

Эглон наливает. Они поднимают рюмки и пьют. Потом Эглон достает из холодильника закуску, и они выпивают по второй.

— А заведующую магазином, толстуху Вилму он тоже вспоминал? — уже раскрасневшись, хихикает Эглон. — Как мы ее вместе с ее выводком к стенке. Ничего себе была баба. — Эглон наливает еще по одной. — Хорошо двигала своей толстой жопой, но язык у нее был больно длинный, жаль — пришлось ликвидировать. Меня она знала с давних пор. Кое-когда заходил к ней выпить чарку-другую. А как мы отделали этих фининспекторов, комсомолок, большевистских сучек? Которые выжимали налоги из крестьян!

Они выпивают еще по рюмке, закусывая бутербродами с колбасой.

— Красивые были девки, честное слово, — продолжает Эглон, чавкая полным ртом. — Как же их звали? Постой, постой, я помню, помню. Одну — Дзинтра, светловолосая, другая — Юдите, с черными волосами…

Эглон ставит на стол еще две бутылки коньяка и откупоривает.

— Юдите, говоришь… Юд по-немецки — жид. Не жидовка ли она была, раз черноволосая… — сомневается Озолиньш.

— Что ты, что ты. Обе чистокровные латышки. Разве я стал бы трахать жидовку, фу!

Они распивают уже вторую бутылку.

— Помню, как они чуть штаны не намочили, когда мы с твоим отцом вышли из леса, как упали на колени, как плакали, когда мы взяли их в работу. Потом задушили и утопили в болоте. — Эглон все больше погружается в приятные воспоминания, распаляется, то и дело облизывает губы. В разговор внезапно врывается телефонный звонок — собеседники вздрагивают. Эглон обрывает поток слов и, очнувшись, отрывается от воспоминаний. Он нервно смотрит на аппарат, но не поднимает трубку. Опять раздается звонок, настойчивый и долгий. Эглон берет трубку и снова кладет на рычаг. Однако звонок упорно сверлит тишину кабинета.

— Ч-черт побери! — он с сердцем хватает трубку и подносит к уху. И лицо его неожиданно расплывается в угодливой улыбке.

— А-а, господин полковник! — хвастливо восклицает он. — Да-да. У меня есть дополнительный списочек. Да, да, новые бизнесмены. Русские, в большинстве русские. Пся крев, как говорили польские шляхтичи. Да, да, в бюро регистрации? Да… с адресами и телефонами. Как всегда. Сведения насчет оружия и сигнализации соберете сами. Да, безусловно… ладно… Это важно… Встретимся… обсудим. Да, ну хоть завтра. Нет, сегодня я занят. Созвонимся.

Эглон бережно кладет трубку. Какое-то время молчит, что-то про себя обдумывая, потом снова обращается к гостю:

— Ну, дружок, так о чем мы говорили?

Перед его взором вдруг встает маленькая темноволосая девушка, фининспектор Юдите с большими черными, расширенными от страха и ужаса глазами, девушка, которую он изнасиловал и потом задушил. Что-то жидовское было в этой девушке, может, примесь далеких предков?

— Да, про жидов, — вдруг говорит он, точно продолжая начатый разговор. — Ты еще помнишь гетто, ну это жидовское гнездо в Московском форштадте? Вряд ли, ведь в сорок первом ты еще был карапуз, совсем маленький. А как мы их там расстреливали, в Румбуле и в Бикерниеках! Правильно сказал Гитлер — жиды вредный народ. — На губах у Эглона выступает пена. — Жиды лезут всюду. Везде их полно. Врачи, инженеры, ученые, адвокаты, музыканты, поэты, журналисты — все жиды. Прямо беда. Бр-р, прямо с души воротит. — Эглон уже не может остановиться. — Мы их, этих кривоносых, расстреливали прямо пачками — как клопов травят хлорофосом. Одних расстреливаем, вторые зарывают, вторых расстреливаем, третьи зарывают, и так далее, как по конвейеру… Жаль — не вытравили всех, вместе с гнездами. Коммунисты спасли, грузили в вагоны и отправляли в Россию. И теперь они снова у нас здесь смердят. — Эглон наливает уже из третьей бутылки. — Некоторые смылись в свой фатерланд, фу, в этот чертов Израиль, где они распяли Христа, — лопочет уже пьяный Эглон и икает. — Теперь едут сюда к нам латышей грабить, пи… пить кровь. Назад требуют свои вшивые лавчонки, халупы, фабрики, шмутки-манатки, которые у них отняли большевики.

— П… п… правильно сделали. П… правильно отняли, — пьяным голосом поддакивает Озолиньш. — П… правильно, пра… виль… но! Richtig! Гитлер тоже отобрал… Гитлер и Сталин — молодцы ребята! Аll right!

— А что сейчас творится? — Эглон печально качает головой. — Ай-ай-ай! Что творится! Латыши спутались, спарились с русскими, украинцами и черт знает еще с какими подонками. Но главная беда — что и с жидами, и наделали полужидов. Всех таких латышей надо в газовые камеры вместе с их детьми-ублюдками. В газовые камеры, и никаких. Как тогда, когда мы с твоим отцом… — кричит Эглон, разводя руками и бессильно откидывается на спинку стула, будто камни ворочал. Носовым платком отирает лоб. — Жаль, стар я с-стал, не могу уже так поработать, как тогда, в молодости.

Озолиньш пристально вглядывается в лицо Эглону.

— Так ли это, старик? — недовольно спрашивает он. — Ты уже спекся?

Эглону становится неловко перед сыном друга.

— Ну, не скажи, не скажи, — оправдывается он. — Есть еще порох в пороховницах.

— Это мне больше нравится. — Озолиньш почти трезвеет. — Это мне нравится, — повторяет он. — Это хорошая мысль. Ведь у нас теперь есть новая возможность отстреливать жидов и притом зарабатывать колоссальные деньги! С такой целью я к тебе и приехал, старина!

Заинтересованный Эглон поднимает глаза и смотрит на Озолиня так, словно впервые его видит. Он моментально трезвеет.

— Слушай, старик, ты случайно не тот самый бизнесмен, представитель крупной фирмы, приезда которого мы так долго ждем с Ближнего Востока?

— Я это, я, — бесшабашно смеется Озолиньш. — Ну понял наконец!

— Что же ты сразу не сказал?

— Очень интересный вышел разговор. Всего сразу не скажешь.

— Ну тогда, дружок, говори пароль!

— «Фирма покупает черных козлов»! — медленно выговаривает он, глядя Эглону в глаза.

— «По самым высоким ценам»! — произносит отзыв Эглон.

— Черта с два, — смеется Озолиньш. — Черта с два! Не такие высокие будут цены, как вы хотите! — он поднимается с места.

— А где же ты раньше был, козлик мой? — на мотив песенки тянет Эглон. — Мы же две недели ждем, не можем дождаться. С русскими давно обговорено, все готово. Дело за покупателем. — Эглон высказывает недовольство, вскакивает на ноги и так же стремительно снова садится на свой стул. — Русские военные нервничают. Они, слава Богу, должны с нашей земли убраться со всем своим дерьмовым войском. И продают сейчас все, что только можно и чего нельзя. Мы же могли опоздать, упустить шанс. Тут объявился конкурент. Надо было его убрать, такие вот сложности.

— Ты думаешь, с этими черножопыми так просто и легко договориться? — надменно смеется Озолиньш, взад-вперед прохаживаясь по кабинету и возвращаясь к своему стулу. — С этим разноперым сбродом. Но теперь у меня есть надежные покупатели. Они не так богаты, как вы здесь думаете, зато весьма удобны для наших общих целей. Есть такие террористические организации у палестинцев — «Хамас» и «Хисбулах». Они гораздо сильнее сброда Арафата. Боевики «Хамаса» не спят, а когда спят, то видят во сне, как они истребят всех евреев, убьют и сбросят в море. И тогда создадут в Израиле свое государство мусульманских фундаменталистов во главе с Аллахом. Нас с тобой Аллах не интересует, а истреблять жидов мы им наверняка поможем, и тем самым завершим ту работу, которую когда-то начали вы с отцом. Святое дело! Твоя задача, Эдгар, договориться о закупочной цене на наших условиях. Я беру на себя транспортировку. Команда твоя. Я знаю, у тебя сильная команда. Если у тебя для начала не хватит денег…

Громкий нетерпеливый стук в дверь прерывает интересную беседу.

Эглон лихорадочно убирает со стола, сует все в холодильник. Собеседники напряженно слушают.

Стук повторяется, притом гораздо сильнее, настойчивей.

— Эдгар, — раздается за дверью женский голос, — открывай, быстро! Я знаю, что ты здесь.

— Жена, что ли? — пожимает плечами Озолиньш.

— Да нет, — вздыхает с облегчением Эглон. — Мой человек.

— Чего тебе, Эрика? — он открывает дверь. — Зачем ты сюда пришла? — набрасывается он на нее. — Зачем? Сколько раз говорил — на службе у меня не показываться! — Его мутные глазки становятся блестящими, круглыми, как у старой совы ночью; нос краснеет.

Без церемоний оттеснив Эглона в сторону, Эрика энергичным шагом входит в кабинет.

— Дрянь дело, — шипит она приглушенным голосом. — Завал, говорю!

— Что такое? — пугается Эглон.

— Что такое, что такое, — передразнивает она. — Толстяк с Котом погорели.

— Что ты говоришь? — ничего не понимает Эглон. Он никак не может переключиться. — Не сработали, что ли?

— Разыграли все как по нотам!

— Так в чем же дело?

— Накрыл их какой-то кретин — инспектор рыбнадзора. Большой поднял шухер!

— Что же они — не могли этому инспектору дать по кумполу?

— Оба полные штаны наложили и дали ходу. Сразу и менты тут как тут! Здорово, правда?

Весь втянувшись в свой стул, Озолиньш слушает, хотя делает вид, будто его это вовсе не интересует, будто его здесь вообще нет.

Подозрительно смерив Озолиня взглядом с головы до ног, Эрика кричит на Эглона:

— Думай, старик, что нам теперь делать, думай! Завтра ночью сходка в наших малинах. — Она вылетает метеором, так же как и вошла, с шумом захлопнув за собой дверь.

— Мощный бабец, — сощурив глаза, бормочет Озолиньш. — Такую можно поиметь.

— Ха, попробуй! Она тебе сразу яйца оторвет, будешь шелковым. Это тебе не деревенские девчонки — которые нюни распускали и падали на колени. — Эглон задумывается, он выбит из колеи, озабочен. — Давай выпьем еще по чарке, — протяжно говорит он, как на поминках, и наливает коньяк в рюмки. Они пьют. Эглон поднимается со стула и наливает еще. — Вперед, поехали! — с наигранной веселостью вдруг восклицает он. — Тут еще больше полбутылки… Ведь мы… с твоим отцом н… никогда ни капли н-никому не оставляли. — Последние слова он уже лепечет и снова оседает на стул.

Искоса глянув на Эглона, Озолиньш опрокидывает в рот рюмку, дрожащей рукой наливает себе вторую, пьет, третью — пьет без закуски. Пьет жадно, торопливо, будто кто собирается отнять у него коньяк.

Тупым мутным взглядом Эглон видит, что тот делает, и, вылив себе из бутылки весь остаток, одним духом опорожняет рюмку. А Озолиньш откидывается на спинку стула и сникает.

Какое-то время Эглон на него смотрит. И, с трудом перегнувшись через стол, трясет его за плечо.

— Эй, ста-а-рик, вставай, вставай! — «Не хватало еще, чтобы он остался здесь на ночь», — думает Эглон. — Эй, парень, вставай! — нервничает он и, что-то вспомнив, снова садится на стул, нажимает кнопку и выключает вмонтированный в стол магнитофон.

— Друг есть друг и сын есть сын, — тихо бормочет он. — Самый лучший друг может насрать тебе полный карман. — Еще ребята из КГБ его этому учили, когда он преданно им служил. Он это хорошо усвоил.

— Вставай! — без особой надежды снова понукает его Эглон.

В ответ раздается только храп.