Андрей Силав — коренастый лысый мужчина — открыл дверь своего кабинета.

— Заходите, пожалуйста, я вас жду! — обратился он к дородной блондинке средних лет, сидевшей в коридоре на стуле у двери кабинета. — Заходите, присаживайтесь, — Силав подчеркнуто вежлив и любезен.

Женщина робко вошла в просторный, но очень безвкусно обставленный кабинет и села напротив массивного дубового письменного стола.

Силав неторопливо подошел к сейфу, вынул папку и положил на стол перед женщиной несколько фотографий.

— Ну, вот они, — он встал позади женщины. — Посмотрите, пожалуйста, и подумайте, кто из этих молодчиков двадцать третьего марта был в вашем магазине. Смотрите внимательно.

Женщина повертела в руках одну, другую, третью фотографию, вынула из сумочки очки и, рассмотрев снимки еще раз, положила на стол и покачала головой.

— Знаете, господин подполковник, — она, смущаясь, глянула на Силава, — знаете, я и правда была в сильном волнении. Первый раз в жизни такой случай. Я так испугалась, что толком не разглядела грабителей, не могу вам сказать…

— Ну что вы, что вы, — Силав дружески положил ей руку на плечо. — Чего же так неуверенно? Приглядитесь, вот этот не похож? — Он ткнул пальцем в одну из фотографий.

— Может быть, может быть, — сомневалась женщина. — Только я не уверена.

— Уверенность появится, когда вы увидите этого негодяя в натуре, как говорится, во всей красе, — он настаивал. Сел в мягкое кресло за письменным столом, откашлялся и подал ей фотографию. — Возьмите снимок домой и вечером перед сном как следует рассмотрите. Вспомните и восстановите в памяти, как все было, все происшествие. Только не робейте, чтобы завтра утром вы могли мне все рассказать, разыграть как по нотам. Ха-ха-ха, — Силав нехорошо засмеялся. — Завтра в девять я вас жду.

Женщина вздрогнула. Однако не возразила. Хозяином положения был Силав, он продолжал:

— Придете, устроим опознание, потом у вас с этим подонком будет очная ставка. Скажете ему в глаза, что он в тот день творил.

На лице женщины появились страх и растерянность. Она смотрела Силаву прямо в рот. Ухмыляясь, он встал с кресла и начал ходить по кабинету, как наставник, задавшийся целью во что бы то ни стало вдолбить бестолковому ученику сложный материал.

— Вот придете и сядете там, у моей двери. Когда этого молодца поведут, вы его как следует рассмотрите, возьмите с собой газету и читайте, чтобы он заранее вас не заметил. Ясно?

Женщина обстоятельно, точно делая важное дело, открыла сумочку, долго в ней рылась, достала носовой платочек, вытерла им сухой нос и затеребила платочек. Вид у нее был как у загнанного барсука, которому не убежать.

— А если я не смогу его узнать, не опознаю? — пыталась она возражать безнадежным голосом — как девушка, которая знает, что все равно придется уступить, но упирается, чтобы оправдаться перед собой.

— Ну, знаете, это ваше дело! — Силав уже терял терпение. — Запомните: если грабителей не изобличат и настоящий виновный не будет найден, то отвечать будете вы. Вы материально ответственное лицо, вы подписали договор, вам и покрывать убытки из своего кармана. — Теперь он говорил твердо и зло. — Может, у вас в чулке есть сто тысяч репшиков? Так и платите на здоровье… — откровенно издевался он.

— Таких денег у меня нет, — тихо, одними губами выговорила она.

Силав по-прежнему ухмылялся:

— Их будет перед вами трое молодцов. Виновный будет посредине. Как следует его разглядите, покажите пальцем, и мы составим протокол опознания.

— Но… если вдруг все же не он? — в отчаянии выбросила она последний козырь. — Я… я не хотела бы брать грех на душу…

Силав вскочил, как подброшенный пружиной.

— Вы мне будете еще тут сомневаться! Нашлась безгрешная торговка! Мы же знаем, кто взял вашу кассу, — отчеканил он. — Виновный нам давно все рассказал, — соврал он. — Опознание — всего лишь формальность, нужная для суда. Пусть эти олухи там радуются. Значит, договорились, — заключил он тоном, не терпящим возражений. — Завтра в девять, уважаемая, я вас жду, — сказал он другим голосом, уже любезней. И галантно открыл дверь кабинета.

— Дура набитая, — вслух сказал он, когда дверь за женщиной закрылась. — Старая сволочь! — сплюнул, снова сел в кресло за письменным столом и взял трубку внутреннего телефона: — Ну как, бензин достали?.. Негде взять?.. Черт бы вас всех побрал! Лопухи вы, а не полицейские! Не могут конфисковать у кого-нибудь бензин вместо штрафа…

— Нет бензина, все нету и нету, — бурчал Силав, удобней устраиваясь толстым задом на мягком сиденье. — Надо немедленно провести следственный эксперимент, пока еще этот парень теплый. Остынет, спохватится, тогда попробуй с ним поговорить. Замкнется как сейф с шифром.

Силав — старый оперативник, собаку съел на этом деле. Он-то знал, что такое следственный эксперимент. Если хорошенько и умелыми руками обработать задержанного, то он сознается во всех своих и не своих грехах. Тут уж надо сделать все, чтобы он в присутствии понятых свои слова подтвердил и показал, где и что делал, что взял. Потом сфотографировать и снимки вклеить в дело. Хорошо, если он возьмет на себя как можно больше эпизодов — свои и чужие. Тогда процент раскрытия преступлений растет, ой как растет! И глядишь — вместо выговора за нераскрытые преступления премию заработаешь. Однако нужно, чтобы опер, обработавший парня, был с головой и сумел хорошенько ему втолковать, где и как, в каком месте и что взято, во всех деталях, чтобы совпало с материалами дела. Обвиняемому все равно — если на нем уже есть три эпизода, он возьмет еще пять, подумаешь, статья ведь та же. А чистосердечное признание является смягчающим вину обстоятельством. За признание можно потом предоставить свидание с женой или с девушкой, дать водочки, пусть выпьет, и раскладушку — пусть всласть натрахаются. Всем хорошо — все довольны. Неплохо пригласить на следственный эксперимент и адвоката — из тех, кому ты когда-то подкинул жирное дело. Или из «близоруких», которые охотно подпишут протокол. Вот и пусть потом обвиняемый попробует отказаться от своих показаний! В приговор запишут: хочет уклониться от ответственности, не искренен — и добавят срок…

Силаву не терпелось действовать. Он вскочил с места и короткими шажками стал мерить кабинет от окна к двери, от стены к стене.

— Черт бы побрал эту нашу независимость вместе с Верховным Советом и Годманисом впридачу. Раньше был порядок, бензин из России тек рекой, на служебной машине езжай куда хочешь — и по делам, и в кабак, и к девочкам. Начальство каталось почем зря, сколько душе угодно. А теперь на место происшествия не на чем выехать!

«У меня-то в гараже есть пара бочек трофейного бензина, — вспомнил Силав. — Да фигу им, пошли они в зад, буду я на них свой бензин тратить!»

Приглушенный звонок телефона бисером рассыпался в кабинете Силава, оборвав нить его мыслей.

— Того домушника мы тебе подготовили, — рокотал в трубке низкий мужской голос. — Вести наверх?

— Вы, старики, не перестарались? — весело отозвался Силав. — Он врача не потребует? Сейчас явится следователь из прокуратуры.

— Не бойся, шеф, не потребует. На этот раз другой вариант. Так вести наверх, тебя спрашиваю?

— Нет, не надо, сам спущусь.

— О’кей, — и в трубке короткие гудки.

* * *

В следственных камерах Полицейского управления народу было в этот час довольно много. Силаву пришлось работать рядом с соседкой, которая уже в присутствии адвоката допрашивала подростка. Полицейский ввел арестованного.

Силав поднял глаза от бланка протокола допроса, который уже начал заполнять, бросил на вошедшего вопросительный взгляд.

Плечистый парень в полосатой майке, с темными кудрями и хитрыми цыганскими глазами лениво уселся на прибитую к полу табуретку и подмигнул Силаву.

— Антон Калачников, — он снова подмигнул, — родился в 1968 году в Риге…

— Хватит! — грубо оборвал его Силав. — Протокол составим после. Рассказывай, как вы ограбили квартиру, сколько вас там было, кто да что? Говори, говори, нам все равно уже все известно. Если не скажешь, твои товарищи все выложат, и тогда будет поздно! — Силав так и сыпал штампованными фразами, не глядя на Калачникова. — Давай, рассказывай, сейчас придет следователь из прокуратуры…

В этот самый момент дверь открылась и вошел Валдис Розниекс с молодой миловидной женщиной.

— Без адвоката я ничего не скажу, — заартачился вдруг Калачников. — Слышите, не скажу! Дайте мне адвоката!

— Этот ход я предвидел. Вот вам адвокат — госпожа Силиньш, — Розниекс широким жестом указал на вошедшую женщину и вежливо предложил ей сесть.

Калачников с головы до ног смерил ее оценивающим взглядом.

— Ладно, — сказал он, — это другое дело. К вашему сведению, — продолжал он, — я тут ни при чем, меня надули. Не знал я, что будет ограбление, меня хитростью втянули в это дерьмо, — выражение его лица вдруг резко изменилось. Он стал всхлипывать, дергаться. Кулаками бить себя по голове. — Сволочи! — вопил он. — Запихнули меня в торбу…

— Тихо! — крикнул на него Силав. — Сиди спокойно! Хватит комедию ломать, не то сейчас загремишь в подвал. Там тебе покажут настоящую торбу!

— Рассказывайте все по порядку! — примирительно вступил в разговор Розниекс. — Мы слушаем.

Калачников смолк и, словно обессилев, снова сел.

— Машина не моя — у меня доверенность. Машина крестного. Я ехал из Юрмалы. Подвернулась халтура. У Лиелупского моста меня остановили двое фраеров. Я взял их. По дороге один спрашивает, не могу ли я их выручить — надо вывезти из квартиры барахлишко, пока жена развлекается со своими хахалями. Эти концерты ему уже надоели. Будет разводиться. Поэтому кое-что надо увезти к матери. Обещал заплатить хорошие бабки…

Розниекс с нескрываемым интересом разглядывал татуировки на руках Калачникова. На большом пальце левой руки — что-то вроде квадратного кольца с полоской посредине. Это значит — был в заключении. Над локтем — кот с лапами, в шапке. Это означает удачу, осторожность и что вор не расстанется с преступным миром. А на правом предплечье — голая девушка приложила к губам палец, что означает: умеет держать язык за зубами. Розниекс бросил на Калачникова многозначительный взгляд. Тот это заметил. Но ничуть не смутился.

— Все так, — с легкой иронией согласился Розниекс. — И как же звали этих людей? — как бы между прочим спросил он.

— Не знаю, не знаю, ничего не знаю, — вдруг озлился Калачников. — Они мне не представлялись, — ему не нравилась легкая, непринужденная манера, в какой вел допрос Розниекс. Перед таким быстрей расколешься, чем перед таким, кто берет криком и угрозами.

— Так, может быть, они обращались друг к другу? — с завидным спокойствием продолжал Розниекс. — Называли по имени?

Теперь Калачникову было над чем подумать.

— Кажется, одного звали Эдик! — радостно воскликнул он, словно нашел сотенную купюру. — Эдик, точно Эдик. Так его называл другой. А как другого, не знаю, — Калачников изобразил огорчение. — Его по имени другой не называл.

— А как они выглядели, как были одеты? — не отставал Розниекс.

— Как все сейчас одеваются. На одном пестрый лоскутон, на другом джинсы с розовой рубашкой. Если б я знал, что мне придется их подробно описать, ей-бо пригляделся бы, — он скосил глаза на адвоката, будто ожидал похвалы за сметливость.

— Что такое лоскутон? — словно из женского любопытства поинтересовалась адвокат и, кокетливо взглянув на Розниекса, прикусила язык. По лицу следователя поняла, что не к месту перебила рассказ. Силав, который внимательно следил за ходом допроса и не вмешивался, был доволен.

— Это пестрый спортивный костюм, сшитый из узких лоскутов. У молодежи теперь в моде, — галантно пояснил он.

— А лица?.. Какого роста?.. — сердито продолжал сыпать вопросами Розниекс.

— Батюшки мои! — возликовал Калачников. — Люди как люди, оба молодые, симпатичные, стройные, одного роста, ну, почти одинаковые. Один блондин, на другом цветная летняя шапка, — Калачников все больше входил в роль.

— Значит, молодые, симпатичные, стройные? — переспросил Розниекс. — А толстого там случайно никакого не было?

Силав тут же поднял глаза и бросил на Розниекса подозрительный взгляд.

Калачников на мгновение замер, потом опомнился и бесшабашно рассмеялся:

— Что вы, начальник, никакого толстого там не было.

— А лица у них какие? — словно не поняв игры Калачникова, продолжал спрашивать Розниекс.

— Я что — их разглядывал? Мне надо было следить за дорогой. Как-никак ночь была. Все, кто едет навстречу, норовят полоснуть тебе в глаза дальним светом.

— А на каком языке они говорили? — продолжал свое Розниекс.

— Между собой — по-латышски. Думали, я не понимаю. А со мной по-русски.

— И о чем они говорили?

— О том самом. Блондин сказал… то есть брюнет, — поправился он, — что сегодня субботний вечер, жена уже ушла к своим пижонам. Они там устраивают групповой секс, и сейчас самое время без скандала увезти шмотки. Еще он сказал, что не видать ему этой квартиры как своих ушей, потому что у них есть малыш.

— И все это он рассказывал другому?

— Рассказывал.

— Странно, — точно недоумевая, пожал плечами Розниекс. — Разве они между собой не были знакомы?

— Почем я знаю, — отыграл мяч Калачников. — Но отчасти это говорилось и для меня, ведь они хотели, чтобы я поехал за шмотками.

Упершись подбородком в свою широкую ладонь, Розниекс впился глазами в лицо Калачникова, словно говоря: «Заливай, заливай. Уж я сумею распутать этот клубок и тебя, друг ситный, выведу на чистую воду, со всеми твоими сообщниками». Он вспомнил, как потерпевший стонал перед смертью: «Сильва, Сильва, я убью толстого гада!» Значит, толстый… А Калачников что есть сил старается скрыть своих сообщников, направить следствие по ложному пути. Однако Розниекс ничего не сказал. Калачникова на пушку не возьмешь. Надо искать тех молодчиков, надо их найти, и только тогда…

Розниекс задал другой вопрос:

— Что вы в такой поздний час делали в Юрмале?

Калачников поерзал на табурете, но, не ответив, попросил:

— Можно мне закурить?

— Да, пожалуйста… — Силав подал ему сигарету и спички.

Тот закурил, затянулся, выпустил дым. И, прищурившись, сказал:

— Секрет фирмы. Этого не скажу. У той женщины есть муж, а у мужа верные друзья. Так что извиняйте! Алиби в этот раз у меня не будет.

— И вы все же рискнули?

Калачников недоуменно поднял брови. Он не сразу уловил, что кроется за этими словами.

— Рискнули? — повторил Розниекс, пристально следя за выражением его лица. — Рискнули. Въезжать на машине в старый город строго запрещается, — отыгрался он. — И не только потому вас поймали, — тут Розниекс немного блефовал, чего обыкновенно не делал. Однако этот разговор мог дать Калачникову материал для размышлений. Что сразу и стало очевидным. По обычаю рецидивистов он начал психовать.

— Чего вы от меня хотите?! — истерично завопил он. — Что цепляете? Дело пришить хотите? Не выйдет! Я не виноват, ничего я не крал. Да, у меня есть судимость, была, был малолеткой. Мальчишки втравили, и я угодил в хизовку. Но в этот раз я правда не знал, что эти двое задумали, эти хевры.

Розниекс медленно поднялся:

— Кончайте комедию ломать, Калачников! Мы вашу биографию подробно изучили. На месте преступления найдено много отпечатков пальцев. Среди них, надо думать, будут и ваши.

— «Была без радости любовь…» — усмехнулся Калачников и вдруг успокоился. — В квартире я не был, и моей клавиатуры там нету.

— У госпожи адвоката будут вопросы? — спросил Розниекс.

— Нет, спасибо, — сказала она, подумав, — пока не будет! Возможно, потом, в ходе следствия.

— Подпишитесь под каждым листом, — Силав пододвинул протокол Калашникову.

— На сегодня хватит, — махнул рукой Розниекс. — Прикажите увести.

Силав позвонил. Вошел полицейский.

— Я не виноват! — снова заорал Калачников. — Отпустите меня!

Полицейский вытолкал его в дверь.

— Что еще за этим? — спросил Розниекс у Силава.

— Ничего нет, и остальные как в воду канули.

— Возможны следы?

— Ха, найдешь там следы! В перчатках они все действуют.

— С этим субъектом вы будете работать?

— А как же, только не рассчитывайте на успех. Тертый калач. Не дай Бог — еще придется выпустить, — безнадежно махнул рукой Силав. — Версия у него хорошо отработана. Нам ее не опровергнуть.

— Поживем — увидим, — Розниекс подал ему руку и пошел.

Когда он вышел из Полицейского управления, адвокат Ингула Силиньш стояла одной ногой на тротуаре, а другой на проезжей части улицы и смотрела по сторонам. Вид у нее был такой, словно она заблудилась в чужом городе и не знает, куда идти.

— Кошмар, — передернулась она, когда подошел Розниекс. — Как таких негодяев защищать?

— Защищать надо каждого, какой бы он ни был, — возразил он. — Это ваша задача. Каждый имеет право на защиту. Так говорит закон.

— А если я этому парню не верю? Так ведь в жизни не бывает.

Розниекс с интересом взглянул на ее живое, выразительное лицо:

— В жизни много чего бывает. Иной раз такие дела творятся, каких ни в одном романе не вычитать. И вообще, уважаемая коллега, с такой установкой нельзя работать адвокатом. Даже следователем нельзя, если никому не веришь, а все ставишь под сомнение.

— Хм, — она была разочарована. Ей хотелось знать о деле гораздо больше того, что рассказал хитрый Калачников. В том, что он лжет, она не сомневалась, а вот известны ли следствию настоящие грабители и убийцы? Однако прямо этот вопрос она не задала, так как побоялась получить отрицательный ответ и тем перекрыть себе путь к возможности узнать что-нибудь в будущем. Грациозно тряхнув каштановыми волосами, она поднялась на тротуар и подошла ближе.

— Сомневайся, сомневайся и сомневайся — таков у нас, юристов, основной принцип, — она сдержанно засмеялась. — Всякое сомнение обвиняемому во благо, — она ловко вывернула мысль Розниекса наизнанку. — Вы и сами ни на грош этому Калачникову не верите, — она вопросительно смотрела в лицо Розниексу.

«Не так уж она наивна», — заключил он и уклончиво ответил:

— Во всяком случае уж не Эдик с Федиком там орудовали, которых он первый раз видит. Один блондин, другой в летней шапке, и оба высокие, одного роста…

— А кто же тогда? — пальнула она в этот раз напрямик, однако же мимо цели.

— Мы это еще проверяем, — одними глазами смеялся Розниекс. — Когда поймаем, вы узнаете первой.

— Ну нет, для меня это вовсе не так важно, — дала она задний ход. — Всего лишь профессиональный интерес плюс женское любопытство. Я же должна защищать Калачникова и придерживаться любой его версии.

— Ну-ну, — Розниекс глянул на часы, дав тем самым понять, что у него мало времени. — Не так уж глупа эта версия Калачникова, коли ее не легко опровергнуть.

Адвокат была более или менее довольна. Значит, сообщники неизвестны, и Розниекс вольно или невольно это раскрыл. Она перевела разговор на другую, более нейтральную тему.

— К сожалению, — вздохнула она, — мы, адвокаты, защищая клиента, обязаны поддерживать его позицию, какой бы глупой она ни была. В нашей среде бытует старый анекдот: будто один молодой адвокат на заседании суда по уголовному делу встал и сказал: «Хотя мой подзащитный не признает себя виновным, придерживаюсь другого мнения…» Председатель суда его перебил: «Ваш подзащитный не нуждается в двух прокурорах. Садитесь! Суд объявляет перерыв, чтобы адвокат мог как следует подготовить защитительную речь». Правда, здорово? — Она снова повернулась к Розниексу. — Но у меня свой метод. Я объясняю своему подзащитному материалы дела и, когда убеждаюсь, что он стал разбираться, предлагаю варианты. Если он будет говорить так — из этого может выйти то-то и то-то, если будет говорить иначе — получится другое. Словом, даю возможность выбрать позицию, в то же время разъясняя ему, какая была бы логичней и целесообразней. Что вы об этом думаете, коллега? — адвокат как бы старалась к нему подластиться.

Розниекс не ответил. Восприняв ее слова как разговор ради разговора, он кивнул и молча подал ей руку. Ладонь ее была приятно теплая, мягкая и — энергичная.