На дворе уже позднее утро, но в комнате еще сумрачно. С низкого серого неба за окном сеется дождик. Тяжелые капли, срываясь с крыши, время от времени звонко стучат о жесть подоконника.

Валдис Розниекс, старший следователь по особо важным делам Латвийской прокуратуры, сегодня остался дома, хотя по субботам, а то и по воскресеньям он обычно работает. Чувствует себя плохо — сильно ноет желудок, тошнит и даже немного повысилась температура. Жена Инта встревожилась, вызвала врача. На прошлой неделе оба они были на похоронах однокурсника и давнего друга Валдиса. Он был даже чуть моложе Валдиса. И вот — рак. На кладбище к ним подошел один из старых сослуживцев. «Да, Валдис, — сказал он, — близко рвутся снаряды и уносят друзей из наших рядов!» Розниекс ничего не ответил. Только вздохнул.

Валдис никак не мог примирится со смертью, хотя по работе встречался с ней очень часто. Вместе с судебным врачом осматривая трупы, он воспринимал их иной раз как неодушевленные предметы, а иной раз думал о том, что осталось от сущности человека, от его «я» в мыслях, чувствах, эмоциях; куда подевалось все то, что он делал, переживал, говорил? «Потому, видно, люди и считают, что душа мертвого улетает на небо», — решил он.

Несмотря на запрет жены, Валдис поднялся с постели, вошел в гостиную, сел в мягкое кресло, включил торшер и открыл книгу. Это был детектив Агаты Кристи. Его откуда-то притащила дочь Алина. Валдис начал читать его еще вчера вечером, немножко тем унимая боль. «Идиотство, — сердился про себя он. — Автор с мировым именем, а в ее книгах ну никакой связи с юриспруденцией, с логикой следствия, никакой причинно-следственной связи, доказательств преступления. Положите такое дело судье на стол — он не сможет вынести приговор, юридическим языком выражаясь, за недостатком доказательств. А люди запоем читают ее и хвалят».

Розниекс откладывает книгу. Читать не хочется. Надо бы идти работать. Уголовные дела не ждут, но Инта на сей раз непреклонна, они с дочерью Алиной следят, чтобы исполнялись все предписания врача.

Валдис Розниекс уж больше не тот молодой высокий блондин, что работал следователем в районной прокуратуре в Пиекрастес. Минули годы. Но он остался верен своей профессии.

Теперь он пожилой человек, рослый, плечистый и грузный, с большими крестьянскими ладонями, лысиной с венчиком поредевших светлых волос, широким лицом и серыми цепкими глазами. Крупный короткий нос и волевой подбородок дополняют пшеничные усы, гордость Розниекса. Инту они раздражают. Алина же над ними добродушно посмеивается.

У Розниексов трехкомнатная квартира в новом девятиэтажном доме, в Пурвциемсе. Эту квартиру ему дали при переводе на работу в Ригу. Вначале с тремя детьми было трудновато. На взморье квартира была больше, однако без всяких удобств. Но дети быстро выросли и вылетели из гнезда. Старший, Андрис, — электронщик, кандидат наук, работает в солидной фирме. У него уже двое детей, живет хорошо. Младший, Имант, — геолог, мотается по белу свету, как любит говорить Инта, и хочет добыть счастье из-под земли. Пока не обзавелся женой. Есть у него одна женщина, разведенная, с десятилетним сынишкой. Старше Иманта и сильно к нему привязана. Но жениться он не думает, хотя материально ей помогает и, когда приезжает, живет у нее. Имант считает, что бродяге не следует жениться.

Младшая дочь Алина живет с родителями; стройная, живая девушка, в мать — смуглая, с неправильными чертами лица, и как отец — широкоплечая. Она отнюдь не красавица. Однако есть в ней то обаяние, какое всегда привлекает. Алина учится на факультете журналистики и посещает режиссерские курсы, интересуется литературой, живописью, музыкой. Но у нее свои взгляды, зачастую не совпадающие с общепринятыми. По натуре она самостоятельная, независимая. «Эмансипированная женщина-анархист, — шутит Розниекс. — Тебе бы еще черную кожанку с портупеей и маузером на боку». Отца своего она очень любит, уважает и понимает; к матери относится с бережной терпимостью, жалеет ее. В свободное время Алина занимается астрологией и народной медициной. Она помогает отцу лечиться народными средствами, в которые верит, а Розниекс не очень. Отец для нее идеал, воплощение честности, хотя она видит в нем немало и отрицательных черт, недостатков.

Инта спит и видит, как бы выдать дочь замуж, но ничего у нее не выходит.

— Да ладно, ладно, — неизменно ворчит Розниекс, когда Инта снова и снова заводит об этом речь. — Не останется в старых девах.

— Уже осталась, — отрезает Инта. — С твоего благословения. Разве не мог ты пригласить кого-нибудь из своих молодых сослуживцев, пусть бы познакомилась.

— Не понравится ей ни один из нашей молодежи, не понравится, — вздыхает он и переводит разговор на другое.

В кухне перестает греметь посуда, и в комнату входит Инта. С годами она располнела и поседела. От высокой и худенькой, немного похожей на цыганку девушки ничего не осталось. Правда, лицо такое же, только круглое, с морщинками и небольшим двойным подбородком.

— Все-таки вылез из постели, чучело гороховое! — восклицает Инта. — Не можешь в постели полежать? На работу, что ли, спешить надо? Все работа и работа, преступников ловить, бандитов — как будто от твоих стараний их убавится. А они себе размножаются как клопы. Всех их перестрелять — и дело с концом! Успокоился бы ты и ушел на пенсию. Включи телевизор! Сейчас будет «Панорама», посмотрим, что творится в нашем безумном мире! — сыплет она как горох. У нее свои заботы, дом, кухня. Детей теперь нет, и она регулярно смотрит телевизор, внимательно следит за тем, что происходит в республике, в мире. Вечером все рассказывает мужу, конечно, со своими комментариями. И потом соответственно действует. Если услышала, что плохо будет с продовольствием и даже наступит голод, то закупила продукты и набила доверху большой холодильник. Где-то раздобыла еще один. Однако потом оказалось — продуктов в магазинах полно, правда, цены ужасные. Когда деньги стали быстро обесцениваться, Инта стояла в очередях, покупая все, что только можно, себе, Алине, Валдису, сыновьям, покупая все дефицитные товары, что выбрасывали на прилавок. И набила шкафы. «Потом не будет, — говорила она Валдису, — а товар — это всегда деньги».

Она была не единственной. Люди бегали по городу как угорелые, покупая, хватая все, что можно, с прилавка, из-под прилавка, все нужное, а чаще ненужное. Но какое-то время спустя магазины постепенно стали наполняться товарами, появились новые, частные магазины. Купить можно было все. Однако люди не покупали — не было денег. Зарплаты жалкие, безработица, а цены — заоблачные. Новоиспеченные бизнесмены-богачи покупали только роскошные товары — новые, дорогие, современные. Безработные и пенсионеры не покупали ничего, они хотели что-нибудь продать. Но на такие вещи больше не было спроса, рынки и так ломились. Инта тоже пыталась избавиться от накупленного. Но не тут-то было, хоть выбрасывай. Да жалко.

Потом заговорили о денежной реформе; объявили, что из обращения будут изъяты советские деньги, их будут менять на латы, но немного. В сберкассах-де они будут в целости и сохранности. Люди штурмовали сберкассы, днями стояли в очередях, чтобы сохранить свои в поте лица добытые сбережения. Инта собрала все имевшиеся в доме деньги, взяла еще у родных и друзей, двое суток не евши не пивши простояла в очереди, но деньги на счет положила. Но и это, как оказалось, было очередным блефом. Старые деньги обменяли на новые, латвийские, причем рубль на рубль. Никаких латов пока не ввели. Однако в сберкассе, где платили ничтожный процент, при диком росте инфляции деньги превратились в труху. Инта забрала все, аннулировала книжку и одним махом истратила деньги на хозяйственные нужды. Неприятностей было так много, что она уже и не помнила, что было сначала, а что потом.

Но на этом все не кончилось. Премьер-министр Годманис объявил, что зимой в домах не будут топить и надо покупать экономные печки-буржуйки и дрова. Где Инта раздобыла печку, Валдис по сей день не знает, однако же притащила домой и вывела дымоход в кухонное окно. Нашла Инта и машину краденых дров. «Ты ничего не смыслишь! — кричала она на мужа. — Ты со своей честностью сам сдохнешь и нас уморишь». Потом оказалось — топить будут. Но цены за отопление, электричество, газ установили!.. «Господи, Боже мой, — причитала Инта. — Это же никто не в состоянии оплатить, а о пенсионерах и говорить не приходится. Ей-богу, с нашим правительством и от такой жизни свихнуться можно. Сумасшедший дом да и только!»

Розниекс снимает очки и пересаживается на стул ближе к телевизору. Инта устало бухается в клубное кресло. На экране пикеты у Верховного Совета, в основном старики и дети с лозунгами и транспарантами. «Долой красно-коричневую мафию!», «Латвия — только для латышей, русских — вон из Латвии!», «Выдворим русских оккупантов!» Бородатый мужчина кричит: «Только латыши должны решать судьбу Латвии, только латыши имеют право голосовать!»

— Чего им нужно? — не может удержаться Инта.

— Карабах им нужен, Нагорный Карабах плюс югославский вариант, — бурчит в ответ Валдис.

Из своей комнаты тихо выходит Алина, сзади подходит к отцу и нежно обнимает за шею.

— Национализм и патриотизм, так же как водка, хороши лишь в небольших дозах, а когда перебор, получается явно не то — драка да тяжкое похмелье. Знаете, сколько этим старикам за такое стоянье платят?

— А это Народный фронт делает? — недоумевает Инта.

— Народный фронт, Интерфронт. Где фронт, там и война, — на какой-то мотив поет Алина.

На экране телевизора сменяются кадры. Теперь показывают другую демонстрацию — у Латвийской прокуратуры, у тюрьмы и Верховного суда. И снова лозунги, транспаранты, только другие: «Палачи, освободите Рубикса!», «Прочь грязные руки от Парфенова!», «Хельсинки! Не дадим нарушать права человека!» и тому подобные.

— Вот она, другая сторона медали, — заключает Алина.

— Да, толпа есть толпа, — добавляет Розниекс. — Любую толпу можно поднять и повести за собой. Это ясно показал Октябрьский переворот. С несведущим и необразованным народом демагоги всегда делали все, что хотели! Толпа становится опасной, когда войдет в раж!

Теперь шагают айзсарги или какая-то воинская часть, с песней: «Не поедем мы в Сибирь копать русским руду…»

— И эти туда же! — всплескивает руками Инта. — Вот горе-то! Кто выдумал эту дурацкую песню?

Розниекса передергивает.

— Можно подумать, что это простые русские люди отправляли в Сибирь латышей копать руду. Будто мало было латышей, которые отправляли. Разве дело в национальности? А может, в сталинско-брежневском режиме и его прихвостнях? — все больше горячится Валдис.

— Не волнуйся, отец, — трется носом о плешивый отцовский затылок Алина. — Тебе нельзя волноваться, разболится язва. У кого голова слабая, у того ноги крепкие, и они знай себе шагают под команду. Правые, левые, красные, коричневые! Раз-два, раз-два!

— Я все же не понимаю, для чего нам столько вооруженных людей в форме? — удивляется Инта. — Армия, земессарги, айзсарги и прочие. Воевать, что ли, мы собираемся? Воевать, когда людям есть нечего!

— Будем, будем воевать! — смеется Алина. — С великой Россией воевать будем — и победим ее, разгромим и захватим нефть, уголь, газ, золото, алмазы, да мало ли еще что! И начнем с Западом вовсю торговать.

— Лучше бы с преступниками воевали, — ворчит Розниекс. — А то на улицу выйти нельзя.

Он кладет свои теплые большие ладони на очень женственные, без маникюра, руки дочери, гладит, нежно пожимает. Неординарной выросла его дочь — угловатой, своеобразной. Он и не заметил, как она выросла. Всегда был занят. Непохожей на других была Алина еще совсем ребенком, когда только начинала говорить. «Это не картошка», — лепетала она, показывая на свеклу, не зная еще этого слова. «Задай ему, мамочка, — когда Имант напроказил, — поделом ему, поделом!» В куклы она не играла, не очень интересовалась и другими игрушками. Всегда она о чем-то размышляла, что-то рисовала, вырезала из бумаги, клеила. Однажды испачкала клеем руки и платье. Когда Инта надавала ей по попке, она не плакала, только сказала: «Опрокинулся, паршивец!» Из всех своих игрушек любила только белого лохматого медвежонка. Брала его с собой в постель. Потом, когда медвежонок из белого превратился в серо-бурого и потертого да еще лишился передних и задних лап, которые оторвал Имант, Инта решила сжечь его в печке. Алина не возражала. В тот день она устроила настоящие похороны, с шествием по всем комнатам, украсила медвежонка цветами, нарвав их на Интиных клумбах.

Когда Имант искалечил белого медвежонка, Алина набросилась на него с кулаками, но ей досталось. Назавтра утром, когда Имант был в школе, Алина прямо посреди комнаты сожгла его учебник, за что и ей досталось от матери. Инта частенько ребят шлепала. Но Розниекс — никогда. Инта смотрела на дело иначе. «Совсем от рук отбились, — упрекала она мужа. — А ты смотришь, как на зверинец в цирке. Одна я должна, по-твоему, воспитывать этих сорванцов?»

Училась Алина хорошо, ей нравились почти все предметы. Но за домашние задания садилась неохотно. Ей было достаточно того, что усвоила в классе. Иной раз учителю казалось, что Алина не слушает, занята чем-то посторонним, но когда он ее вызывал, она без труда могла повторить все, о чем говорилось на уроке. У нее всегда были вопросы. И не потому, что она чего-то не поняла, а потому, что хотела знать больше; иногда пыталась и оспорить то, что считалось само собой разумеющимся. Из-за этих ее глубокомысленных и даже еретических вопросов на работу Розниексу позвонил директор школы и просил зайти побеседовать…

Кто-то скребется в дверь. Алина подходит, открывает. Мягко, величаво ставя лапы и важно подняв хвост трубой, в комнату входит черно-белый кот Мик. За ним, виляя хвостом, тяжеловесно ступает Марта — сенбернар каштанового цвета, с крупными белыми пятнами. Марта подходит ближе, смотрит на экран телевизора и с неудовольствием отворачивается. Алина садится на стул, берет на колени Мика и, погладив Марту, совершенно серьезно говорит:

— Эти двое умнее тех, что на экране и…

В комнате резко звенит телефон.

Трубку берет Инта.

— Никуда он не поедет. Розниекс болен, у него бюллетень.

Подходит Валдис и забирает у нее трубку.

— Что случилось, кто говорит?

— Простите пожалуйста, — в трубке молодой мужской голос, — что в субботу вас потревожил. Я понимаю — вы больны, я не знал, простите.

И дает отбой.

Розниекс кладет трубку и бросает злой взгляд на жену, которая, однако, не обращает на это внимания.

— Никуда ты не поедешь, — стоит она на своем, — хватит, ты больной старик. Не поедешь, говорю. Ты мне всю жизнь отравил этой своей прокуратурой, своими поездками, трупами, ворами, грабителями. Даже в субботу и воскресенье, когда все нормальные люди отдыхают, нет покоя!

— Он не из нормальных, — отзывается Алина. — Он фанатик, любит свою работу. Ничего другого не может! Пора бы уж тебе привыкнуть.

Розниекс хочет на Инту цыкнуть, чтоб не лезла не в свое дело, но после монолога дочери только пожимает плечами и, взяв трубку, набирает номер.

— Дежурный следователь? Это Розниекс. Говорите! — Тон у него категорический.

В трубке какое-то время молчание.

— Я только что звонил районному прокурору, — раздается голос, — он велел звонить вам, очень сложное дело. Действовать надо немедленно, а то будет поздно.

— Так что там такое? — теряет терпение Розниекс. — Изложите суть дела!

— Вооруженное ограбление квартиры с изнасилованием.

— Но это же больше в компетенции полиции.

— Там два трупа. Изнасилована и задушена женщина, раненный мужчина при смерти. Он в больнице. Ранен и полицейский. А грабители ушли по крышам, взять удалось только шофера с краденой видеотехникой. Одному мне не справиться… — И снова пауза, после чего, словно извиняясь: — Я работаю только второй год!

— Пришлите дежурную машину! — коротко говорит Розниекс и задумчиво смотрит на трубку, поворачивая ее вправо и влево, потом кладет на рычаг.

— Надо ехать, — понимает Алина.

— Надо, дочка! — подтверждает Розниекс и уходит в спальню одеваться.