Утренняя заря уже высвобождается из объятий весенней ночи. Где-то вдали, за зубчатыми черепичными крышами брезжут первые полоски света. Кругом призрачная тишина, на улицах — ни живой души.

Шурша мягкими шинами, по лабиринту узких кривых улочек Старой Риги без огней крадется новенький «мерседес». Позади остается темный, окутанный мглою рельеф греческих богов на одном из зданий. Но древнегреческие боги едущих не пугают. Машина ловко заруливает в тесную мощеную улочку и останавливается. Из нее выходят четверо. Бесшумно закрывают дверцы. Они в темных комбинезонах, на лицах маски. Высокий мужчина со складной алюминиевой лестницей и альпинистскими «когтями» в руках легко шагает впереди. За ним, пыхтя и отдуваясь, широко ступает толстяк, что вдоль, что поперек. Рядом с ним, едва поспевая за остальными, семенит щуплый недомерок с необычно длинными руками и большой головой, похожий на детеныша гориллы. Последним выходит шофер, бросает критический взгляд на автомобиль, желая увериться, что он в надежном укрытии, потом, оглядевшись вокруг, словно нехотя следует за остальными. Длинный садится на порог ближайшего дома и ловко пристегивает к альпинистским ботинкам «когти». Затем встает, раздвигает лестницу, приставляет ее к стене коттеджа оригинальной постройки и ловко, как цирковой гимнаст, по ней поднимается. Добравшись почти до третьего этажа, вонзает «когти» в цемент кирпичной кладки стены. Привязывает себя капроновой веревкой к железному стояку, подтягивает лестницу, крепит ее крюками к выступу под окном четвертого этажа и взбирается наверх. Вынув из широкого кармана комбинезона алмаз, он ловко, у самой ручки вырезает кусок стекла и открывает окно. Проделав то же самое со второй рамой, он тихо влезает в окно, втаскивает за собой веревку, лестницу, снимает альпинистские ботинки и обувает мокасины. Попав в роскошную гостиную, вор бесплотной тенью проскальзывает через нее и безошибочно попадает в прихожую. Ощупывает взглядом дверь, вытаскивает из кармана щипчики и, встав на стул, перекусывает провода сигнализации. Потом тихо отпирает несколько французских замков. За дверью уже нетерпеливо топчутся остальные. Сообщники, поднявшись по лестнице один за другим, тихо, без единого слова входят в элегантную, со вкусом обставленную мебелью цвета слоновой кости спальню на втором этаже квартиры. По ярким персидским коврам неслышно проходят к солнечного цвета бархатному пологу, скрывающему резьбой по дереву украшенную кровать, где сладким утренним сном спит супружеская чета: он — брюнет лет сорока, она — моложе, светлые волосы волной рассыпаны по подушке.

Длинный отдергивает в стороны тяжелый полог. Спящие не просыпаются.

— С добрым утром, — пыхтя как паровоз, изрекает толстяк.

Первой просыпается женщина. Она рывком садится в постели, широко раскрыв глаза, смотрит на вошедших и в ужасе вскрикивает. Но детеныш гориллы тут же рукой зажимает ей рот.

Мужчина, открыв глаза, быстро сует руку под подушку. Однако длинный его опережает. Ладонью бьет мужчину по руке и достает из-под подушки автоматический пистолет. Двое других, крепко схватив мужчину за плечи, ставят его на ноги.

— Не спеши, дорогой, — нараспев тихо говорит шофер. — Чему бывать, того не миновать. — И скалится при этом.

Толстяк, не спуская глаз с женщины и медленно качая большой головой — как удав при виде кролика, — движется к кровати. Мужчина взвывает как раненный зверь и изо всех сил рвется к жене — защитить ее. Но двое держат его железной хваткой. Детеныш гориллы короткими, сильными ударами бьет мужчину по лицу и злобно смеется:

— Стой спокойно, ничего с твоей бабой не станется. Большой кайф будет, и только.

— А ну-ка быстро показывай, где доллары, марки! — добавляет длинный. — Где золотишко, бриллианты! Показывай живо, а то неровен час — толстяк твою бабу придушит, и каюк!

Лицо мужчины багровеет, вздуваются на висках жилы — вот-вот лопнут. Шофер бьет мужчину ладонью по шее.

— Не слышишь, что ли, шевелись, падла!

Неестественно дергая плечами и оглядываясь, мужчина пятится назад; в глазах страх за жену. Подбегает к шкафу, распахивает дверцы.

— Вот, хапайте, жрите, подавитесь, чтоб вы сдохли! Только отпустите жену, не трогайте мою жену! — кричит он, выкидывая из шкафа пачки долларов и марок. Потом подбегает к туалетному столику, открывает ящички и бросает на пол драгоценности — кольца, браслеты, ожерелья.

В то время как шофер держит его под прицелом пистолета, длинный ловко подбирает деньги и ценности и рассовывает в широкие карманы комбинезона. Потом, распрямившись, подходит к мужчине.

— Слушай меня внимательно, Лева, — наставляет он. — Паук велел тебя пришить вместе с твоей марухой, а хазу спалить, чтобы ты не лез в чужую малину, понял? Но я сегодня добрый, — он многозначительно подмигивает. — Я в хорошем настроении, и ты должен это ценить. Смекаешь, Большой лев?

Мужчина с ненавистью щерит зубы.

— Передай, что ему это так не пройдет, — отвернувшись от Длинного, он с угрозой смотрит на остальных. — Попомните мои слова, кровью харкать будете, сявки[1].

— Ах вот как, не пройдет, кровью будем харкать?! — вскидывается детеныш гориллы. — Ты у нас, падла, сейчас запоешь, сейчас ты у нас расколешься и выложишь, какая сволочь тебе устроила «черных козлов»! — Он бьет кулаком мужчину по лицу, а ногой в пах. Мужчина корчится от боли, а горилла толкает его к кровати. Толстяк, видно, только того и ждал. Он вмиг срывает одеяло и, рыча как дикий зверь, кидается на женщину, рукой сжимает ей горло. Гримаса ужаса искажает красивое лицо. Она не может крикнуть, задыхается. Толстяк ловко срывает с нее ночную рубашку, трусы и наваливается на нее. Женщина хрипит. Толстяк медленно ее душит и насилует.

— Что вы делаете! Негодяи! Подонки, что делаете?! — в отчаянии вопит муж.

— Тихо! — шипит горилла. — А то — сам знаешь!

Мужчина замолкает, в ужасе глядя на жену.

Толстяк сопит, пыхтит. Женщина с синим лицом, с выпученными глазами, как рыба, выброшенная на сушу, ловит воздух, от резких толчков толстяка голова ее мотается.

— Так кто тебе спровадил «козлов»? Говори, пока еще жива твоя маруха, быстрей говори: кто та сука? — кричит шофер, рукояткой пистолета долбая его по затылку. Но мужчина словно больше не чувствует боли. Сквозь застилающие глаза слезы он видит и не видит, что происходит на кровати. Лицо у него стало землистым, губы дергаются. Он совсем скрючился. Из привлекательного, статного мужчины превратился в ссохшегося старика. Опустился на ковер и сидя качается, обхватив голову руками. Потом вдруг начинает заикаться, хочет что-то сказать. Тут подлетает Длинный с истошным криком:

— Ах, не хочешь говорить, не хочешь?! Я тебе счас покажу! — и дважды в него стреляет. Мужчина падает навзничь.

Детеныш гориллы и шофер столбенеют от неожиданного поворота событий. А Длинный продолжает кричать:

— Что вы, болваны, стоите, точно в штаны наклали, шалавы, сявки! Пора сматываться! — Потом обращается к шоферу: — Калачик, мотай вниз и прихвати технику. Да живо! Мы тут заваландались!

Шофер, пожав плечами, быстро спускается по лестнице в гостиную, отключает и забирает японский телевизор, видеомагнитофон, магнитолу, сует в мешки и выносит в дверь. На улице у машины останавливается, кладет свою ношу на мостовую и открывает ключом дверцу.

Вдруг его ослепляет яркий свет фар: в улочку въезжает полицейский патруль. Из машины выскакивают три полицейских, быстро подбегают.

От неожиданности шофер роняет ключи, которые со звоном падают на брусчатку.

— Что вы тут делаете в ночное время? — спрашивает пожилой сержант. — Что там у вас в мешках?

Двое других с пистолетами в руках становятся по бокам шофера.

Бежать тому некуда.

— Я… я поругался с женой, — запинается шофер, воровато оглядываясь по сторонам.

— А это что за вещи? — полицейский развязывает мешок. — Ого, япончики!

— Это мое барахло, начальник, — жалобно тянет шофер. — Ухожу от бабы, еду к своей марухе.

Полицейскому не понравилась его речь. «Попахивает зоной», — думает он.

— Где вы живете?

— На пятом этаже, в тридцать восьмой квартире.

— А есть в этом доме такая квартира? — смеется сержант. — Сейчас проверим. — И, глядя вверх, считает: — Раз, два, три… Э, брат, тут всего четыре этажа!

Водитель сообщает по рации:

— Задержан подозрительный тип в старом городе, у своего «мерседеса». Собирался увезти видеотехнику. Возможно, понадобится подкрепление.

Сержант надевает задержанному наручники, вталкивает в полицейскую машину, приковывает к железной скобе в салоне.

— Присмотри за этим молодцом, — говорит он своему товарищу, — а мы сейчас глянем: что у него там за квартира и где взял технику.

* * *

— Хватит! — Длинный хлопает толстяка по плечу. — Хватит наслаждаться природой. Пора смываться! Я что сказал?! — Он сильно бьет толстяка кулаком по спине.

И тут в дверях появляются три полицейских. У одного на шее автомат, у двух пистолеты наготове.

— Руки вверх! — кричит сержант. — Ни с места!

Толстяк мигом скатывается с кровати на пол и, выхватив пистолет, стреляет. Длинный швыряет дымовую шашку и одним прыжком сигает в окно. Вся комната в дыму. Выстрелы, треск автомата.

Когда дым рассеивается, преступников и след простыл.

Мужчина, смертельно бледный, по-прежнему лежит на ковре, из груди его сочится кровь. Женщина на кровати мертва. Один полицейский ранен, сидит на полу. Сержант взволнованно говорит по радиотелефону:

— Немедленно оперативную группу и «скорую помощь»! — Он называет адрес.

* * *

За церковными шпилями Старой Риги всходит солнце. Дома и домики старого города с узкими окошками и широкими окнами, с островерхими и плоскими крышами сбрасывают с себя покров темноты.

По одной из улочек ковыляет толстяк. Он волочит правую ногу и рукой держится за плечо. Из ладони сочится кровь. Мясистое лицо с двойным подбородком, широким носом, толстыми губами и маленькими раскосыми глазками совсем белое, в красных пятнах.

— Задал я дохлякам жару, — бурчит он. — Еле оторвался. Еще немного — и сгорел бы, трюм на много лет, а может быть, и вышка. Тьфу, — сплюнув, он смачно ругается. Ругается долго и зло. Потом, свернув за угол, чуть не налетает на своего сообщника гориллу.

— Ты, Кот? А где же Том? — удивляется толстяк. — Вы же смылись вместе через окно?

— Нет, не так! — Кот настроен мрачно. — Том велел мне спускаться по водосточной трубе, а сам схилял по крышам. Вместе, говорит, не годится. Я чуть не влетел ментам в лапы. — Хотя вид у него страшный, грозный, Кот говорит фальцетом. Тонким, женским, писклявым, как у евнуха, голосом.

— Сволочь такая, фуфляжник, — недовольно гудит толстяк. — Ей-ей, смылся со всей хабарой.

— Ах вот что! — Кот приходит в ярость. — Падла, паскудник! — визжит он. — Паук никогда этого не простит, и мы тоже! Крантик ему сделаем — и в ящик!

До толстяка наконец доходит смысл его слов, и он долго ругается. Потом надолго закашливается.

— Том нас облапошил. Кто нам теперь заплатит долю? — справившись с кашлем, стонет он. — За работу кто заплатит — долю-то Паук обещал…

Истерические вопли толстого Коту не по нраву. Он переводит разговор на другое.

— Куда делся после шухера Калачик, что я его больше не бачил, а? — интересуется он.

— Я бачил. Его тормознули. Фараоны. Когда я вырвался из их лап и дал деру, Калачик уже сидел в ихнем моторе на привязи. Теперь уж, наверное, он в участке, а менты ему душу мотают. Не расколется, как думаешь?

— Нет, Калачик не продаст, он ни за что не запоет, будет держаться до последнего, — заверяет Кот.

И вдруг как заорет:

— Ой, кто ж это нас продал? Так настучал, что фараоны явились точно как часы? Может, Том? — Кот полон подозрений. — На фиг он Льва дырявил?

Толстый не отвечает. Молчит. Не хочет высказываться.

На улице появляются первые прохожие.

— Айда, — спохватывается Кот, крутит большой головой и воровато стреляет злыми глазками по сторонам. — Айда! Тут не место калякать. Встретимся в хазе. Там обговорим, все обмозгуем.

Они расходятся в разные стороны.