Недоверчиво глядя на следователя, Антс Уступс кусал губы.

Розниекс выключил магнитофон и посмотрел на часы.

— Вот уже битый час мы с вами не можем выяснить, где же вы находились ночью с двадцать четвертого на двадцать пятое число.

— Дома! — пробормотал Уступс. — У меня малые дети, их нельзя оставлять одних.

«Ну, хоть говорить начал, и на том спасибо. Значит, есть надежда. Показания — любые, даже выдуманные с начала до конца, все же лучше молчания. Их можно анализировать, сравнивать, ставить под сомнение, опровергать. Анализируя ложные показания, порой можно прийти к истине. Надо только понять, почему подозреваемый выдвигает именно такую, а не другую версию, и что он за ней скрывает».

— Это было легче легкого проверить, — сказал следователь. — Дома вас не было, дети уже неделю находятся у вашей тещи в Елгавском районе.

Уступс съежился, как от удара плетью, опустил глаза и покраснел.

«Низколобый тип, врет неумело и хаотично. Что дальше?»

— Я… я был дома один, — выдавил Уступс, злясь на самого себя за то, что не может придумать ничего более хитрого. — А раньше, правда, оставался с детьми, пока теща их не увезла.

— И это неправда, — ответил Розниекс. — Вашу машину во дворе не видели с тех пор, как жена легла в больницу.

Уступс поерзал на стуле.

— Машина стоит не во дворе, а в гараже, — отбарабанил он. — Согласно инструкции! — И посмотрел на следователя в ожидании.

Розниекс сидел спокойно, положив руки на стол — светловолосый, усталый, в хорошо сшитом кителе, гладко выбритый, без модных усов и бороды; его серые глаза пристально смотрели на Уступса, фиксируя каждое движение его лица.

— По инструкции, безусловно, так оно и должно быть. Но в действительности вот уже больше месяца ваша машина почти каждую ночь в гараж не возвращается. Не было ее там и в ночь на двадцать пятое. Отметку в журнале о том, что машина вернулась вечером после работы, диспетчер Лейнерте сделала лишь наутро — после того, как вы ее об этом попросили.

Уступс сидел, уставившись в одну точку на стене.

— Итак, где вы были с машиной двадцать четвертого с десяти до двенадцати вечера? — раздельно проговорил Розниекс. Вновь заданный вопрос прозвучал более значительно.

Уступс чувствовал, что ему трудно дышать. Он попытался улыбнуться, но улыбка получилась жалкой, вымученной.

— Я живу далеко от гаража. И во дворе держать машину нельзя, соседи ругаются, что утром мешаю спать, когда завожу.

— Где же была машина? — настаивал Розниекс. Уступс помедлил:

— На площади, у новых домов.

Это прозвучало неубедительно, и Уступс безнадежно махнул рукой.

— Кто же это запрещал вам держать машину во дворе? — покачал головой следователь. — Двор большой, и машину вы ставили за сараями, там она никому не мешала. Но ночью двадцать четвертого ее там не было.

Уступс молчал.

«Слишком примитивная защита, у него нет заранее заготовленного варианта, какой разрабатывают опытные преступники, прежде, чем пойти на преступление. Но на дурачка он тоже не похож».

Розниекс снова включил магнитофон.

— Начнем с начала, — сказал он. — Двадцать четвертого вы работали с утра до четырнадцати.

— Да.

— А потом?

— Поехал к жене в больницу.

— А оттуда — к детям, в Елгавский район?

— Да.

— А оттуда?

Уступс дрожащими пальцами зажег сигарету, выпустил дым и зло процедил сквозь зубы:

— Не скажу!

— Вы вообще можете ничего не говорить. Закон дает обвиняемому такое право, — голос Розниекса стал жестким: — Но учтите: кровь сбитой женщины, ее волосы и другие доказательства обнаружены на вашей машине. Отпечаток протектора на одежде пострадавшей тоже изобличает вас. Суду этого будет достаточно.

— Обвиняемый? Я — обвиняемый?.. Кровь на моей машине? — непослушными губами прошептал Уступс. — Никого я не сбивал! — крикнул он, вскочив. — Нет, слышите? Нет! — В глазах его был ужас. — Я заметил бы! Не может быть! — и он медленно опустился на стул.

— Пили в ту ночь?

— Нет! Не пил! И никого не сбивал! Слышите! — Он обхватил голову руками, медленно раскачиваясь на стуле.

— Что вы делали близ станции Пиекрастес?

— Я там не был!

— Вообще никогда не бывали?

— Нет, оставьте меня в покое! В тот проклятый день, двадцать четвертого сентября, который вас так интересует, я там не был. Хотите пришить мне дело, ищите, на кого повесить? Нет и нет! — закончил он хрипло.

— Послушайте, Уступс! — медленно, спокойно проговорил Розниекс. — Может, перестанем играть в прятки? Я уже сказал: улик достаточно. Следы, найденные на вашей машине, неопровержимо свидетельствуют, что вы двадцать четвертого сентября близ станции Пиекрастес сбили женщину — Ольгу Зиедкалне. Свидетели показывают, что вы мчались без огней, сшибли ее наземь и скрылись. И поэтому я предъявлю вам обвинение не в нарушении правил уличного движения и не в непредумышленном наезде на человека, но в предумышленном убийстве. Однажды вас уже судили за хулиганство. Так что я посоветовал бы вам подумать и начать говорить.

Розниекс не спешил. Он знал, что скажет Уступс, каким будет его следующий ход. Но тот сидел, как парализованный. В его лице Розниекс прочел сомнение; значит, он уже проиграл — еще прежде, чем началась игра. Да и какие у него были козыри, что мог он разыграть? Уступс понял: игра проиграна. Губы его дрогнули.

— Ладно, — сдавленно проговорил он. — Скажу. Выключите только эту штуку, — он указал на магнитофон.

Розниекс нажал кнопку.

— Рассказывайте.

Глаза Уступса бегали из стороны в сторону, словно в поисках помощи.

— Ну, сбил я ее, — выговорил он почти безучастно. — Не заметил в темноте, лило как из ведра, дорога скользкая, не затормозишь, слишком поздно заметил, ну… — он умолк и глянул на Розниекса, ожидая вопросов.

— Рассказывайте, рассказывайте! — поощрил следователь.

— Да что еще? Я объяснил, как было. Я же не хотел…

— Почему не остановились?

— Испугался. А когда опомнился, был уже далеко. И страшно было возвращаться.

— Ясно, — кивнул Розниекс. — А откуда и куда вы так спешили?

Спокойствие следователя, казалось, озадачило Уступса.

— Ну, откуда… Из Лимбажи в Ригу. — Уступс смотрел на следователя с выражением покорности в глазах.

— Из Лимбажи, значит. А там что делали?

— Подвернулась халтура, — сказал Уступс уже бодрее. — Подвез одному то-се… Вы же о дорожном происшествии? Ну, а это — совсем другое дело.

— Что везли и куда? — тон Розниекса стал строже.

— Кирпич со свалки. Он домик строит. Фамилии его я не знаю и найти вряд ли смогу. Ехал ночью, хозяин показывал дорогу.

— Вот, значит, как. А каким ветром вас занесло в Пиекрастес?

— В Пиекрастес? — переспросил Уступс и подумал. — Места эти я не очень хорошо знаю, сбился, надо думать, с дороги, вот и…

— Сделали такой крюк по разбитой грунтовке? — сказал следователь. — Вы, шофер, изъездивший всю Латвию вдоль и поперек? Смотрите: вот план Пиекрастес, — следователь разложил на столе карту. — Вот станция, шоссе, переезд. Покажите, как вы ехали!

Уступсу пришлось задуматься. Он не ответил.

— Глядите, — показал Розниекс карандашом. — В Ригу ведут две дороги, они сливаются довольно далеко за станцией Пиекрастес. По какой бы из них вы ни ехали, на станции вам делать было нечего. А дорога, на которой вы сбили человека, пересекает их и идет к морю. Так?

— Так, — согласился Уступс, приблизив к карте лицо.

— Значит — что же вы делали на станции?

Уступс опять помолчал, растерянно оглядываясь, потом решил попробовать вывернуться.

— Хотел в буфете купить пива. Пить хотелось.

— И купили?

— Не успел. Сбил же человека.

— С какой стороны вы подъехали к станции? Со стороны моря или поселка?

— Ясно, что от моря. Там же шоссе на Ригу. Оттуда я и свернул, — Уступс явно обрадовался, что выбрался из лабиринта.

— Значит, из Лимбажи вы все же ехали правильно, не сбиваясь.

— Так выходит, — охотно согласился Уступс.

— Сбили человека, проехали переезд — и прямиком в Ригу.

— Вот-вот.

— Переезд был открыт? — Розниекс задавал вопросы все быстрее.

— Так получается.

— Грунтовка не была перекрыта?

— Не заметил, — ответил Уступс осторожно. Видимо, шестое чувство подсказывало ему, что тут что-то не так.

— Никто нигде вас не задерживал?

— Н-нет.

— А в Риге где поставили машину?

— Я уже говорил.

— Ну, ну?

— На площади, у новых домов. — Уступс все меньше понимал, чего добивается следователь.

— Почему не помыли машину?

— Хотел утром помыть, потом раздумал. Решил идти с повинной в милицию.

— Почему же не явились?

— Боялся. Все откладывал.

— Хватит! — вдруг стукнул Розниекс по столу. — Хватит врать.

Уступс так и застыл с открытым ртом.

— Слушайте, Уступс! Машина, сбившая женщину, ехала в противоположном направлении, а не так, как вы тут рассказываете: ехала к морю. Проехать переезд в это время нельзя было ни в ту, ни в другую сторону, потому что он был закрыт, и дорога, ведущая от него в сторону Риги, давно уже закрыта, на ней ведутся работы. Так что и врать надо правдоподобно. Что же, Уступс, станете вы говорить правду, или мне рассказать вам?

— Я… мне… — пробормотал Уступс.

— Тогда слушайте, — следователь подвинул карту к Уступсу. — Ваша машина, Уступс, стояла вот здесь, смотрите, — он показал пальцем, — за станционными складами и ждала жертву. Когда женщина была уже на дороге, вы нагнали ее и сшибли вот здесь, — он снова показал. — Машина ехала без огней. Это было умышленное и совершенное по заранее выработанному плану убийство. Так что признайтесь, Уступс: по какой причине вы его совершили, кто вам поручил это и сколько вам заплатили? — Розниекс смотрел на шофера в упор.

На лице Уступса ясно читалось волнение. Он побледнел, рот его дергался.

— Видите, Уступс, случайного происшествия здесь не получается, — продолжал следователь. — Если вы действительно сбили женщину, то намеренно поджидали ее на станции, а после того, как пришел поезд, совершили нападение.

Дрожащими пальцами Уступс стиснул стакан. Розниекс налил ему воды из графина.

— Вы… вы хотите мне убийство пришить? — губы его тряслись. — Но я не убивал!

— Только что вы признались, что сбили женщину.

— Да, признался… ну… чтобы… — Он старался еще что-то спасти. — Вы меня прижали к стене. Все против меня. Мне нечем доказать, что я не виновен, никто, никакой суд мне не поверит. Вот и остается чистосердечное признание, облегчающее приговор. Я сидел, знаю. А в камере любой сопляк скажет: когда деваться некуда — сдавайся. Ну, сколько я понимаю: вам надо раскрыть преступление, сдать отчет — а мне куда деваться с такими доказательствами? Некуда! За аварию я свои пять лет отсидел бы. Ничего не поделаешь — судьба. Но убийство — мне! Моргнуть не успеешь, как поставят к стенке! Кто поверит, что я не при чем?

Уступс стал ломать руки.

Розниекс позволил ему выговориться.

— Если скажете правду — я поверю, — проговорил он в наступившей тишине.

Лицо Уступса вытянулось, словно он увидел что-то невероятное.

— Вы? — недоверчиво переспросил он. — Если скажу правду? А доказательства? Куда вы их денете?

— Истина сильнее доказательств. Она всегда — самая логичная.

Уступс долго размышлял, то сжимая губы, то бормоча что-то под нос. Словно то ли совещался, то ли спорил сам с собой. Потом, словно сбросив с плеч тяжелый груз, сказал:

— Умом не верю, но верить охота…

Розниекс снова включил магнитофон.

— Можете не верить, но это чистая правда. Клянусь. Ночевал я у подружки. Она замужняя. А у меня жена в больнице. Очень прошу…

Розниекс кивнул.

— А где были до того?

— В Лиепае. Лиесма просила срочно привезти посылку. Ее родственник, моряк, иногда привозит кое-что…

Лицо Уступса покрывалось потом.

— Что значит — иногда кое-что?

— Ну, наверное, заграничные товары — женщины по ним с ума сходят.

— Давайте точнее.

— Да я больше ничего не знаю, это все так упаковано… Мне она подарила вот эти японские часы, — Уступс поддернул рукав. — Сами заводятся, показывают дни, месяцы. И еще зонтик, запонки…

— Часто вы ездили?

— Не очень. В этом году — четыре раза. Раньше Лиесма ездила со мной. В этот раз не смогла, я поехал один. У нее совпала смена… — теперь Уступс говорил охотно.

— Кто такая эта Лиесма, где живет? — мысленно следователь уже рисовал новую схему.

— Лиесма Паэглите. Улица Дзирнаву…

— Где работает?

— В Пиекрастском санатории, официанткой.

Розниекс, казалось, удивился.

— Во сколько въехали в Ригу?

— На часах было без четверти десять.

— Где оставили машину?

— Как всегда — у Лиесмы под окном.

— А ключи?

— Взял с собой, понятно. Да мотор любой мальчишка запустит и без ключа. И кабина по-настоящему не запирается. Только кому грузовик мог понадобиться? — Уступс с сомнением покачал головой.

— Вы услышали бы, если бы кто-то угонял машину?

— Наверное, нет. Шестой этаж, и… устал чертовски.

— Во сколько уехали наутро?

— Рано, около семи. Спешил на объект.

— В машине все было по-старому?

— В машине… В машине, говорите… Пожалуй, не все, только тогда я об этом не задумался. Решил — сам второпях так поставил.

— Что поставил?

— Да машину же. Она стояла хотя на том же месте, но не под таким углом, как привык. И включен был задний ход, а не вторая, как я всегда делаю.

— Больше ничего не заметили?

— Нет. Я гнал на объект. Немного подвез Лиесму.

— На вокзал?

— Нет, до кафе.

— Так рано?

Уступс пожал плечами.

Розниекс выключил магнитофон.

— Теперь слушайте внимательно, — сказал он. — Наш разговор пусть останется между нами. Это в ваших интересах. И Лиесме вашей — ни единого слова! Иначе, сами понимаете, придется вас изолировать.

— Вы что, меня не посадите? — недоверчиво воскликнул Уступс.

— Пока вы просто задержаны. Но сейчас можете быть свободными. Завтра в девять приедете подписать протокол.

Уступс медленно встал, недоверчиво оглядываясь, потом неловко поклонился и на негнущихся ногах попятился к двери. Внезапно остановился и вернулся к столу.

— У Лиесмы будут неприятности? Ну, за те вещички? — тревожно спросил он. — Я же не хотел ее заложить… — он смотрел на следователя побитой собакой.

— Поверьте мне, Уступс: эта Лиесма ради вас и мизинцем не пошевельнет, — усмехнулся Розниекс, собрал со стола бумаги и погасил свет.