Ингуна Силиньш уютно устроилась в плетеном кресле открытого летнего кафе у самого моря. Перед ней на таком же плетеном столике стоял бокал шампанского и вазочка с орехами. Время от времени она лениво потягивала шампанское, уже без пузырьков, брала щепотку орехов и рассеянно грызла их. Ингуна, казалось, витает где-то в мире своих мыслей и ни в ком не нуждается. Этакая вечная одиночка, которой всегда лучше наедине с собой. Но краешком глаза она все же поглядывала на широкую каменную лестницу, ведущую к пляжу мимо кафе.

Когда Валдис Розниекс спускался по лестнице, Ингуна смотрела на море. Розниекс не узнал ее сразу. К тому же она сильно изменилась: волосы коротко острижены, седые, хоть и отбеленные. Сама Ингуна загорелая, как индианка. На ней модная кожаная юбка и жакет. Розниекс остановился только потому, что черты ее лица показались ему очень знакомыми.

— Вы это или не вы? — Розниекс подошел ближе.

Ингуна грустно улыбнулась:

— Я. Кто же другой?

— А почему одна?

— А кто, по-вашему, мне нужен? — ответила она вопросом на вопрос. — Я всегда была себе хозяйка. А теперь — особенно. Присаживайтесь, господин Розниекс, раз уж так получилось, что мы встретились. Я надеюсь, вы меня не искали специально.

— Нет, не искал, — Розниекс сел на другой плетеный стул — подальше от стола. — Искать действительно не искал, но судьбе было угодно снова свести нас. Как говорится, гора с горой не сходится, а люди встречаются…

— Я пришла попрощаться с морем, — проникновенно сказала Ингуна, словно не слышала последних слов Розниекса. — Завтра я уезжаю отсюда навсегда… — она подавила вздох. Глаза ее выражали искреннюю грусть.

— И куда же уважаемый адвокат намерена уехать? — Розниексу явно не удавалась ирония.

— Я уже не адвокат. Оставила коллегию довольно давно. Теперь оставлю и Латвию.

— Латвию? — Розниекс был удивлен. — И не жаль?

— Не жаль. Когда я что-нибудь для себя решу, то уже ни о чем не жалею.

— И далеко уезжаете?

— Далеко, очень далеко!

— Хм, — Розниекс огорчился, но спросил: — В котором часу вы уезжаете и на чем? Может, разрешите вас проводить? — Это было не проявление джентльменства — снова вспыхнуло утихшее было чувство.

— Можете, но вы сами не пойдете провожать после того, как узнаете все, что я хочу вам рассказать. Я не просто хочу рассказать. Для меня это необходимость. Иначе я не смогу спокойно уехать!

— Вы ждали меня здесь? Знали, что я хожу сюда? — Розниекс был озадачен.

Ингуна не ответила. Да ответ и не нужен был.

Она бросила на Розниекса быстрый взгляд и опять устремила глаза на море. Две большие чайки пронеслись над их головами, словно они бежали от неспокойных и пенистых волн. Небо сгустилось до темно-синего цвета и низко висело над морем. Вечернее солнце у самого горизонта отчаянно пыталось пробиться своими лучами сквозь густую пелену облаков. Время от времени террасу кафе обдавало брызгами, которые приносил ветер, и сердито трепетал полосатый тент над головой.

— Вы мне очень нравитесь, Валдис Розниекс. Скажу совсем откровенно — даже больше, чем нравитесь, — сказала она, продолжая смотреть вдаль. — Но наши пути никогда не сойдутся. И, конечно, не потому, что вы по гороскопу Рак, а я Козерог. Это все глупости. И даже не потому, что у вас есть семья. Нынче это вовсе не препятствие. И не потому, что у нас большая разница в годах. Это тоже не имеет существенного значения. Дело совсем в другом, более серьезном.

Розниекс слушал с интересом, и Ингуна продолжала:

— Мы слишком разные. Вы умрете бедным, но честным. А я, бесчестная, буду купаться в роскоши до конца жизни. Я вовсе не хочу вас унизить, да это и не унижение, скорее — наоборот. Вы мужественный человек. Мне так хочется провести с вами последний вечер и отпраздновать расставание. — Она как-то странно посмотрела на Розниекса.

Валдис взял из вазочки орех и машинально жевал его, не ощущая никакого вкуса.

— Но после того, как я расскажу вам свою историю, — медленно продолжала она, словно на весах взвешивая каждое слово, — вы сами не захотите даже пальцем ко мне притронуться, смотреть на меня не захотите. Ну и пусть! Не надо! Оставайтесь таким, какой вы есть. Богу — богово, кесарю — кесарево. Я уважаю вас и люблю таким, какой вы есть, а по сравнению со мной — вы утопист! Помните «Солнечный город» Кампанеллы? Социалисты-утописты, а позднее и настоящие фантазеры — честные коммунисты, — те, которые хотели, чтобы всем людям жилось одинаково хорошо и чтобы все они грелись под одним солнышком, все они напоминают мне барона Мюнхаузена, который постоянно врал и сам верил в свое вранье. Ибо то, что они провозглашали, невозможно, противоречит природе, особенно природе человека. Все эти теоретики пренебрегали законами природы, где идет бесконечная, жестокая борьба и побеждает сильнейший — самый ловкий, самый умный, самый хитрый и самый наглый. Человек — самое злое творение природы, самое бессовестное — из зверей, птиц и рыб. И пусть не ищет себе утешения в покаяниях и молитвах, не пытается взвалить свои грехи на других. И пусть не ищет прощения и освобождения, чтобы снова можно было продолжать грешить. Даже волки не перегрызают горло друг другу, как это делают люди, причем неважно, по какой причине. Они все время грызутся, дерутся, убивают — ради собственности, ради денег, ради клочка земли или во имя национальных интересов.

Все одинаковы, и равны мы будем только в могиле. Там нас одинаково будут точить черви. А может, есть иной мир? Если есть, то и там мы не будем одинаковы. Будет то же самое, что на этой грешной земле. Так что пусть лучше этого мира не будет, — Ингуна разгорячилась, глаза ее сверкали возмущением и ненавистью. Такой ее Розниекс никогда не видел.

— Так-то, господин Розниекс. Я знаю вас очень давно. Мне было пять лет, когда я бывала у вас дома. В детском саду я дружила с вашим старшим сыном Андреем. Потом мы ходили в одну школу. Странно, не правда ли? А вы были знакомы с моим отцом — Виктором Дроздовским-Силиньшем. Моя мать умерла рано, и я осталась у отца одна — единственное сокровище для него.

Розниекс сразу вспомнил высокого, сильного, энергичного мужчину с пшеничными усами, кудрявыми волосами, широким носом, с горящим, как у цыгана, взглядом и громоподобным голосом. Таким был Дроздовский — начальник отдела колхозного строительства Пиекрастского исполкома. Он был бесстрашен и бессовестен до необычайности. Жулик, который мог среди бела дня украсть и продать груз дефицитнейшего стройматериала, если ему и его друзьям хотелось выпить. Образования у него никакого не было, зато был партбилет. Он был членом бюро райкома партии и к тому же хорошо спелся с районным начальством и с начальником отдела по борьбе с хищениями и спекуляциями в милиции. Дроздовский мог, не моргнув глазом, осушить бутылку водки, даже две. Однажды в милиции появился молодой инспектор, который поймал Дроздовского с поличным на взятке и на воровстве. Но до прокуратуры дело не дошло. Дроздовского перевели на другую работу — председателем потребительского общества. А бедного инспектора с помощью центрального комитета перевели на работу в другое место — сельским участковым, чтобы знал свое место. Прокурор Кубулис тогда пытался его отстоять, но потом махнул рукой. Самое интересное, что Дроздовский был избран третьим секретарем райкома партии — по хозяйственным вопросам. Там он был на своем месте — собирал дань со всех учреждений и организаций района. Он уже не ходил больше в куртке нараспашку и не орал дурным голосом. Теперь он ходил в костюме и при галстуке, говорил солидно и важно. У него были хорошие отношения с рижским начальством, потому что он его регулярно поздравлял со всеми праздниками, днями рожденья, а также по торжественным и неторжественным случаям. Вскоре Дроздовского перевели в Ригу, в центральный комитет партии, где он опять был на хозяйственной работе. А потом Москва перевела его на партийную работу в Узбекистан… Там было обширное поле деятельности…

— Помню, помню вашего батюшку, — недовольно буркнул Розниекс. — Как же не помнить. Большой был комбинатор. Где он теперь, что делает? Вернее сказать — чем занимается?

Ингуна пропустила его укол мимо ушей, хотя очень хорошо разбиралась в интонациях Розниекса.

— Он мультимиллионер, — просто сказала она, как если бы речь шла о каком-то инженеришке. — Он президент трех совместных фирм. Работает в основном с нефтью, а также с золотом и алмазами. Сотрудничает с зарубежными фирмами. Имеет и несколько коммерческих банков. Но не это главное. Не об этом я хотела рассказать…

Розниекс с интересом смотрел на Ингуну.

— Так вот, — продолжала она бесстрастно. — Операцией «Черные козлы» руководил мой отец — Виктор Дроздовский. Он с помощью известного вам Яниса Озолиньша, или Джона Узолинга, установил контакт с арабами из организаций «Хамаз» и «Хисбулла», которые поддерживали Иран и Ирак. Переговоры вел Озолиньш. Мой отец раздобыл транспорт, грузовые поезда и суда для перевозки ракет по воде и по суше. Львиную долю от прибыли получал мой отец и вкладывал в свои новые фирмы по добыче нефти и золота. Вы ведь, наверно, помните, что мой отец еще в те годы отличался размахом. Часть аванса за ракеты один иранский миллионер вносил на счет на имя Эрики Пигачевой в банках в Тегеране и в Бейруте. Это была лишь незначительная часть, остальные деньги перетекали на предприятия отца другими путями. Эрика, конечно, даже понюхать эти деньги не сумела. Ее ждала другая расплата — по другой категории и ставке. Эглону и другим досталось то же самое. Операция «Черные козлы» — это только один этап деятельности моего отца, один эпизод. В его руках было еще одно из объединений рэкета, объединение квалифицированных автомобильных воров и целый трест квартирных воров. Но и это было в его руках лишь короткое время, послужило ему, как говорится, трамплином. Через надежных посредников отец снабжал их техникой и идеями. Но никто из них не был знаком с отцом непосредственно. Они не знали даже, как он выглядит, где находится.

— И это, конечно, были ваши идейки, — Розниекс осуждающе покачал головой. — Неплохо придумано — ничего не скажешь.

— Почему мои? Виктор Дроздовский никогда глупостью не отличался. Не исключено, что я кое-что унаследовала от его умственного потенциала, — Ингуна не удержалась и все же продемонстрировала чувство собственного превосходства. — Отец гарантировал всем, кто работал на него, безопасность и неприкосновенность с помощью этого вонючки Силава и других.

— Почему вонючки?

— От него воняло в прямом и переносном смысле этого слова. Вы разве не чувствовали? Он отпетый негодяй. Когда он делал эти свои подлости, то, по-видимому, сильно потел от волнения, а может, от удовольствия — кто ж это знает… Вот тогда он отчаянно вонял. Интересно, где этот хорек сейчас? Отец его всегда хорьком называл.

— На пенсии! — неохотно ответил Розниекс. — Живет за Калнгале, построил трехэтажную виллу из красного кирпича, с террасами и гаражами. Охраняют его три злые и натасканные овчарки. Сам Силав выращивает дорогостоящие сорта цветов, а его жена продает их в Риге, на цветочном базаре напротив магазина «Сакта». А еще у него есть фирма, которая предоставляет бизнесменам кредиты под большие проценты. Вот так и живет!

— Ничего не скажешь — каждый живет, как может. Такие уж настали времена. Налоги он, конечно, не платит, — ухмыльнулась Ингуна.

Но Розниекс не реагировал. Он был в шоке от признаний Ингуны и обдумывал про себя услышанное.

— За деньги и черт спляшет, — вслух произнес Розниекс. — А Виктор Дроздовский не брезговал и убийствами и изнасилованиями.

— Ну нет, — возмутилась за отца Ингуна. — Если вы имеете в виду квартиру Борзова, то могу сказать, что эту операцию мой отец не планировал. Совсем наоборот, это ему очень сильно помешало, ведь относительно Борзова у отца были совсем другие планы — он хотел весь бизнес Борзова прибрать к своим рукам, что сделал бы совсем иначе.

Неизвестно, каким образом, но Эрика пронюхала, что Борзов установил контакты с теми же военными российской армии. Она же вела с ними переговоры. Она узнала, что Борзов интенсивно подыскивает покупателей в Африке. Испугавшись конкуренции, Эглон и Эрика без ведома отца решили Борзова устранить, но предварительно вытянуть из него, кто из членов банды рассказал Борзову про ракеты и свел их с русскими военными. Для этой цели они взяли толстого Бегемота, не знаю, какое у него настоящее имя, чтобы тот изнасиловал жену Борзова Сильву на глазах у мужа. Тома привлекли к операции только потому, что он один из всех мог проникнуть в квартиру — он был альпинистом. Но у Тома были свои планы — он решил, что использует такой случай для того, чтобы взять богатства Борзова и уйти из банды. Рискованный, но смелый шаг. Именно он до этого установил контакты с Борзовым, а потом свел его с русскими военными. Затем он должен был переметнуться на сторону Борзова, возвратить ему украденные вещи и стать главарем новой структуры. А потом уже прибрать к рукам и банду Эглона. Это фактически и входило в расчеты моего отца: он давно хотел избавиться от бандита Эглона и поставить во главе бизнеса Тома. Том был умница, одаренный и ловкий. Эглон его за это ненавидел. Когда Борзов, прижатый к стенке, хотел назвать имя Тома, тот, вынужденный защищаться, выстрелил в Борзова. Не сделай он этого, Кот и Калачик разорвали бы его на куски. А дальше вы все знаете. Эглон и Эрика не хотели подчиняться и начали свою самодеятельность, что их в конце концов и погубило. Отец устроил Тома в наркобизнес, связавшись с Узбекистаном, где раньше работал. Но Эглон и Эрика снова решили действовать самостоятельно — организовали убийство. Узнав об этом, отец решил их сурово наказать в соответствии с собственными принципами. Он был разъярен. Но передумал, потому что операция «Черные козлы» уже набирала обороты. Ничего такого, что могло бы помешать ей или вызвать подозрения, делать нельзя было ни в коем случае. Надо сказать, что отец вообще не признавал убийств. Он всегда говорил: «Можно делать все, что угодно, но без крови. Мокрые дела можно оправдать только крайней необходимостью, когда нет никакого другого выхода».

Розниекса передернуло, словно на него брызнули холодной водой.

— И вы помогали своему отцу во всех этих делах, — он уже не спрашивал, а утверждал.

Ингуна горько усмехнулась.

— Был такой момент, когда я его осуждала. Я даже нападала на него, обзывала негодяем, вором, бандитом. У меня начинались истерики. Я кричала и готова была броситься на него с кулаками.

Но отец ничего не говорил мне в ответ, только смотрел на меня любящими глазами, как смотрят на капризного ребенка. Однажды он молча вышел и оставил меня одну — две или три недели не показывался на глаза. Так что у меня было достаточно времени все обдумать. Тогда я поняла: я не Павлик Морозов, не слепая идеалистка и потому своего отца никогда не предам. Перевоспитывать его мне тоже не под силу. Я поняла: все, что он делает, предназначено мне — любимой и единственной его дочери. Все для меня и ради меня. Ведь он для меня всегда был и отцом и матерью. Отец очень хотел, чтобы я была счастлива. Он имел свои представления о счастье, какие разделяет большинство людей. Он считал, что счастье только в богатстве, позволяющем вести беззаботную и праздную жизнь. Он очень хотел, чтобы я была счастлива.

Ингуна тяжело вздохнула. Ей хотелось заглянуть Розниексу в глаза, чтобы прочесть в них его мысли. Но Розниекс сидел, отвернувшись. То, что рассказывала ему Ингуна, было трудно пережить. Умом он понимал, что иначе и быть не могло, но душа его никак не могла с этим согласиться.

Ингуна все поняла и, несмотря на это, продолжала:

— Теперь об аресте Мариса за изнасилование. Это режиссерская работа Эрики, а исполнение — Силава. Мой отец практически не возражал, потому что ситуация сложилась довольно опасная. Ведь вы оба со Стабиньшем уже почти подобрались к существу дела и могли операцию с «козлами» развалить. Вот почему вас обоих следовало как-то отстранить от дела. Ход был правильным, точно рассчитанным и привел к ожидаемым результатам. Вы со Стабиньшем были единственными достойными противниками отца. Он уважал вас.

Однажды он как бы невзначай спросил меня, не хочу ли я как адвокат вызволить Мариса из тюрьмы. Отец вообще никогда ничего не требовал категорически. Он только поинтересовался и напомнил, что Марис Спрогис ведь мой однокурсник и неплохой парень.

Я согласилась не сразу. Не хотела активно вмешиваться. А потом решилась и пришла к вам.

— Тогда же решили и меня заодно использовать, чтобы кое-что выведать о результатах расследования, — Розниекс, словно опомнившись, резко бросил Ингуне.

— А почему бы и нет? — глаза ее выражали и вызов и презрение. — Разве я не достаточно квалифицированный юрист? — Подавив свои эмоции, спокойно продолжила: — Никогда не надо себя обижать и слишком низко себя ценить, господин Розниекс. Меня тоже… Признаюсь, что отец делал такие намеки, но прямо ничего подобного не высказывал. Но после первой же встречи с вами я поняла, что эта мысль никуда не годится. О том, что план с Марисом Спрогисом удался, что дело успешно застопорилось и надолго, я поняла после разговора с Граудыньшем — следователем по особо важным делам и особо важным господином, — Ингуна не удержалась от иронии. — Мне оставалось только сделать обратный ход — заговорить зубы напыщенному Граудыньшу, разжечь сомнения по поводу стабильности доказательства вины Мариса и тем добиться прекращения дела. Отец помог бы телефонным звонком сверху — как бы реагируя на жалобу Мариса Спрогиса. А я должна была подготовить почву для освобождения Мариса подачей заявления следователю Граудыньшу. Дело ладилось, но тут встрял покойный Стабиньш. Он ловкий и умный полицейский — перед ним шляпу долой! Только вот работать ему не давали, как он этого хотел. Кроме того, карты нам здорово смешали те двое, которые приехали из Израиля. У них были головы на плечах. Отец понял, что ему не следовало связываться с Эглоном и Озолиньшем, потому что оба в свое время сильно замарались и находились на особом учете в «Моссаде». Однако тогда еще отец всего этого не знал. И вообще — где набрать чистые кадры для нечистых дел? Отец не очень сожалел, что самый крупный груз пропал, когда моссадовцы его ловко перехватили в ливанской пустыне. Бизнес есть бизнес, тут не обходится без риска и потерь.

— А как же вам удалось поймать Мариса во второй раз? Это произошло совсем загадочно. Как вам удалось так ловко взять его в плен?

— О, это был сладкий плен, плен любовный. Денежки, которые привез так называемый турецкий дипломат, предназначались для всей компании. Но там было больше наркотиков, чем денег. Отец никогда ни с кем не связывался конкретно — я уже об этом говорила. Сам деньги тоже никому не платил, не перечислял. Деньги к ним шли в виде процентов из нескольких арабских банков, которые поддерживали террористов… Ваша ошибка состояла в том, что деликатное задание заменить турка вы доверили Марису. Марис хороший мальчик, достаточно привлекательный в сексуальном плане, но никудышный актер. Красавица-потаскушка Эрика его сразу расшифровала. Эрика была умненькая, расторопная и хитрая бестия. Жаль, что погибла.

— Послать на это задание Мариса — идея моссадовцев. — Розниекс не заметил, как опять вступил в разговор.

— Понимаю их. Марис статный, привлекательный мужчина, похож на дипломата, да и задание не было таким уж трудным. А я думаю, надо было послать Шота — Шота Руставели, как вы его называли. К тому же он грузин…. Кстати, где он теперь?

— Уехал в Петербург. Работает там в милиции и, как я слышал, успешно. Он наполовину латыш — родился в Ленинграде, то есть в Петербурге.

— А где Марис Спрогис?

— Работает в фирме, стал бизнесменом. Очень растолстел — солидно выглядит.

— И поумнел, кажется. Надеюсь, по крайней мере. Я, помнится, встретила его в казино. Следователь бы из него все равно не получился — ни в коем случае.

Ингуна поняла, что Розниексу было необходимо немного переключиться, иначе нервы его не выдержали бы.

— А откуда у вас это шикарное бомбоубежище? — мрачно поинтересовался Розниекс.

— Фактически оно принадлежало моему отцу. Он откупил его когда-то у бывшего хозяйства ЦК партии. Сейчас он уже его продал. Теперь ведь все можно купить и продать, без каких-либо ограничений. А чем занимается ваша симпатичная дочка? Она мне очень понравилась…

— Алина стала писательницей. Она литературовед. Депутат от партии «Народного согласия», — Розниекс всегда гордился своей дочерью.

— Она вышла замуж?

— Нет, — рассеянно ответил Розниекс. Он уже думал о другом. — Н-да, — глубокомысленно крякнул он. — Вот он каков, наш мир! А я, старый дурак, представлял его себе другим… А вы не боитесь мне все это рассказывать? Ведь я дон-кихот и могу Дроздовскому сильно навредить.

— Не боюсь. Извините, господин Розниекс, но звучат ваши слова наивно. Ведь вы же умный человек, хотя и большой правдолюб. Доказательств вины моего отца у вас не будет никогда, даже самых ничтожных. Он всегда работал очень чисто и всегда имел надежные тылы. Так что пусть тебя не мучает совесть, — Ингуна вдруг перешла на ты и нежно посмотрела в глаза Розниексу. — Вы со Стабиньшем вдвоем бессильны против него одного. И еще. Вы, следователь Розниекс, — слишком маленькая сошка в этом грязном и бесстыжем мире, в этой большой яме с дерьмом.

Розниексу вдруг показалось, что действительно дурно запахло. Ему сразу захотелось в баню, хорошенько помыться. А поможет?

— Вот почему я не могла ответить на твою любовь, Валдис. И не только потому, что во всей этой истории мой отец был главным твоим противником, но и потому, что между нами существовал психологический барьер. Ведь я могла бы воспользоваться твоими чувствами во вред тебе же и Стабиньшу. А этот барьер переступить я все же не смогла.

От охватившего ее возбуждения Ингуна учащенно дышала. Словно боясь, что не успеет все сказать, она быстро добавила: — И еще. Есть еще один барьер. Если бы мы сошлись, мой отец не выдержал бы этого. Не о таком принце для меня он мечтал. И наконец последнее. Я вас любила. Люблю и теперь. Если бы мы были вместе, я не могла бы не рассказать вам то, что рассказала сейчас, — о себе и о моем отце. Я знаю вас, Валдис! Вы никогда не смогли бы смириться с тем, что я такая, и жизнь у нас не сложилась бы. Так предначертано судьбой. Прочь эмоции! Мы расстаемся как хорошие друзья. Но мы никогда больше не встретимся. А знаете что?.. Я никогда тебя не забуду… Ты навсегда останешься в моем сердце… Это все, что я хотела сказать. — Ингуна бессильно опустила руки. — Не подавайте мне руки — я знаю, что вам это будет неприятно.

Лицо у Розниекса посерело. Ему стало нехорошо, сильно разболелась язва. Зеленые круги заплясали у него перед глазами. Он посмотрел на Ингуну долгим взглядом, словно хотел запечатлеть ее в памяти на всю жизнь. Потом медленно поднялся со стула и пошел прочь, не оглядываясь.

— Теперь вы поймете, почему наши пути не совпали, а перекрестились, и каждый пошел своей стороной… — слышал он за спиной голос Ингуны. Она не стремилась его задержать, не звала его обратно. Она и обиды не чувствовала — понимала, что так все и должно быть.

Розниекс шел по пляжу, не видя дороги. Теперь пелена облаков рассеялась, и солнце — багровое и тяжелое, словно напившееся крови, — медленно погружалось в темное, почти черное и таинственное море. Ветер гнал к берегу пенистые волны, но Розниекс, ничего не замечая вокруг, все шел вперед. Он мучительно вспоминал какую-то очень важную мысль и никак не мог вспомнить. Наконец он снова услышал сказанные когда-то Интой слова: «Тебе давно пора на пенсию».

Инта права.