Хотя час уже был вечерний, но жара не спадала. Небо над аэропортом в Бейруте было безоблачным, серебристо-голубым.

Майор Левенсон взглянул на часы. Воздушный лайнер из Стамбула задерживался. Но Левенсон не нервничал. Он вообще никогда не нервничал — такова уж его профессия. Он был уверен, что именно этим рейсом прилетят «перелетные птички», которых он ждал. Здесь, в Бейруте, они должны взять в банке очень большую сумму денег и рейсом в 19.30 вылететь на Иоганнесбург. Здесь, в аэропорту Бейрута, их должны были встречать двое из организации «Хамаз», сопровождать их и гарантировать прибывшим безопасность. Эти двое, как и мистер Узолинг, или Янис Озолиньш, со вчерашнего дня уже находятся в надежном месте.

Теперь осталось пройти последний этап операции: вместо тех двоих из «Хамаза» сопроводить парочку до банка, дать им возможность получить деньги и у выхода арестовать обоих. План предельно прост, но разработан досконально — до последней детали. Однако Левенсону из практики хорошо известно, что самые отработанные планы нередко меняются, когда вмешиваются непредвиденные обстоятельства. Тогда приходится действовать сообразно с ними.

Левенсон и Эшколи сидят в кафе на открытой террасе аэропорта и посасывают через соломинку коктейль из соков. Оба моссадовца одеты по-европейски, но с чалмой на голове, как тут принято. Большие белые чалмы из шелковой ткани украшены значками спереди. По этим значкам их и должны узнать.

Оба приятеля молчали. Эшколи вообще человек неразговорчивый, хотя считается, что евреи любят поговорить, поспорить. Род Эшколи не из Европы. Его дед и бабка приехали когда-то в Палестину из Йемена. А он родился и вырос в кибуце, служил в армии, и там ему предложили работу в «Моссаде». Эшколи очень любит спорт. Специализировался в тяжелой атлетике, занимался штангой, греко-римской борьбой. Это не мешает ему быть быстрым, легким и ловким. На него вообще всегда можно положиться. Ариэль Эшколи, можно сказать, прекрасно дополняет Цви Левенсона, который, быть может, и утонченнее, интеллигентнее. Однако друзья прекрасно понимают друг друга. Они провели уже не одну операцию вместе. Начальство знает об их дружбе и поэтому охотно посылает их на задание вдвоем.

На сей раз операция предстоит несложная, но обоим хочется в этом деле поставить последнюю точку.

— Кажется, летит, — Эшколи показал на крошечный самолетик в небе, который через несколько минут превратился в серебристого цвета лайнер. Он легко и точно приземлился на взлетно-посадочной полосе, затем плавно вырулил на нужное место. К лайнеру подъехал трап, открылась дверца, и пассажиры по одному начали выходить и спускаться по трапу и расходиться в разные стороны.

Пожилой мужчина, худощавый и элегантный, в темных роговых очках, и столь же элегантная молодая дама, сойдя с трапа, остановились на поле и, напряженно озираясь по сторонам, явно искали кого-то глазами.

Солидно и неторопливо, с большим достоинством к паре подошли Левенсон и Эшколи, изрядно подгримированные.

— Господин и госпожа Папандреус? — спросил Эшколи по-английски.

Эдгар Эглон — это был он — сначала бросил взгляд на Эшколи, потом внимательно стал разглядывать Левенсона. Ему что-то очень не понравилось в этом более светлокожем арабе. Его манеры явно напоминают кого-то. «Арабы тоже бывают разные», — мысленно успокоил себя Эглон и неохотно буркнул в ответ:

— Да, мы!

— Тогда будьте добры — вас ожидает машина, — Эшколи приложил руку к груди и победоносно поклонился.

Левенсон последовал его примеру.

Эрика Пигачева — это была она — рассеянно смотрела по сторонам, на незнакомый ей мир. Она совсем не думает об опасности. Ей кажется, что она сбросила свое прошлое, как змея сбрасывает старую кожу, и теперь, будучи свободной, сможет беззаботно жить — для себя и собственного удовольствия.

Эрика, взяв Эглона под руку, кокетливо улыбнулась обоим мужчинам и с гордо поднятой головой пошла в сторону выхода на летное поле. Левенсон и Эшколи — за ними, отставая всего на полшага. Все их внимание приковано к идущей паре и окружающей ситуации.

Когда все четверо спускались по пологой лестнице, мальчишка-оборвыш, сидевший на ступеньке киоска, подал рукой какой-то знак. Левенсон не сразу обратил на это внимание. А Эшколи заметил, подался вперед, но опоздал.

Эглон молниеносно выхватил откуда-то нож-стилет и всадил его Эрике в шею. Эрика тихонько вскрикнула и повалилась.

— Теперь не расколешься, заткнешься навеки… — прошипел он.

Эшколи схватил Эглона за руку и вывернул ее. Нож выпал и звонко ударился о мостовую. Эглон пристально всмотрелся в Эшколи, потом в Левенсона. Лицо его вдруг перекосилось от циничной и злой ухмылки. Он узнал Эшколи.

Он медленно выплюнул ампулу с ядом. Она упала на мостовую и разбилась вдребезги, от смертельной жидкости остались всего две капли.

Эшколи надел Эглону наручники. Эглон, еще раз окинув обоих долгам взглядом, злобно рассмеялся:

— Ха! Жиды никого не расстреливают! У них такой гуманный закон. А в тюрьмах у них жизнь гораздо лучше, чем у нас, в Латвии, в доме для престарелых…

Левенсон с силой потащил Эглона к машине, втолкнул его, и они поехали.

Навстречу им с громкой сиреной неслась машина «скорой помощи», а за ней — полицейская…