Человек-животное общественное. Эта истина, высказанная Аристотелем, была известна задолго до него. При первобытнообщинном строе человек был в большей мере общественным и животным, чем при Аристотеле, поэтому не исключено, что определение, подхваченное великим философом, возникло именно в это время.

Однако первобытнообщинный строй не оправдал вековых чаяний человечества. Только общие жены имелись в достатке, все же остальное было в ограниченном количестве и давалось с большим трудом. Человечество явно сбилось с пути, и не у кого было спросить дорогу к светлому будущему.

И тогда началась первая в истории приватизация: человек стал приватизировать человека.

Это был долгий и мучительный процесс. Приватизация всегда мучительный процесс, тем более приватизация человека человеком. Никто не хочет быть приватизированным, каждый норовит приватизировать другого. В общем, началась борьба: кто кого приватизирует. При этом механизм приватизации еще не был выработан, никаких законов еще не было, а народ волнуется, спешит с приватизацией, но при этом с опаской оглядывается — как бы не приватизировали самого. Никто не хочет быть собственностью, каждый собственником стать норовит, хотя собственностью быть спокойней, с нее меньше спрашивается.

Когда закончили приватизацию, смотрят — у них рабовладельческий строй. Деприватизировались, ничего не скажешь. Были свободные граждане, а стали рабы. А ведь человек — животное общественное, как же он в частной собственности оказался?

Это уже вопрос Аристотелю. Но Аристотель молчит. Вместо него отвечает Цицерон: человеку свойственно ошибаться.