Неподалеку от Грейс-Инна[21], побродив по лабиринту мрачноватых, но довольно часто посещаемых улочек, можно выйти на улицу с названием Коу Кросс, которую нельзя смешивать с другой улицей с тем же названием, ведущей к скверу Чартер Хауз.

Когда над Лондоном сияет солнце, его нет над улицей Коу Кросс, а когда город затянут влажной завесой тумана, его пелена над этой улицей оказывается гораздо более плотной и непроницаемой, чем в любом другом месте города.

Никто не может объяснить эту странную особенность природы, вероятно, потому, что она никого не интересует. Ведь на Коу Кросс нет ни магазинов, ни кафе, ни контор, ни конюшен, и, следовательно, на ней не появляются люди, которые интересуются всем перечисленным.

На улице редко встречаются и местные жители, потому что на большинстве домов на ней можно увидеть объявление «Сдается», и их пустые окна десятилетиями отчаянно высматривают возможных квартиросъемщиков.

Тротуары с одной стороны улицы позеленели от мха, тогда как на другой стороне образовалась огромная лужа, в которой, по словам местных обитателей, прекрасно живется лягушкам. К сожалению, лягушки постепенно исчезают, вероятно, потому, что вокруг давно нет никого, кто мог бы слушать их ночные концерты. Возможно также, что причиной является появление в этой луже огромной жабы, голос которой доносится даже до Театер Лейн; кишащие на этой улице комиссионеры, уличные торговцы и ротозеи дали жабе кличку Полли.

Но Полли распевала свои песенки только светлыми летними ночами, тогда как с наступлением осени она впадала в спячку. Сегодня она как раз спала и поэтому не услышала шаги, прозвучавшие поздним вечером на Коу Кросс. В ее летаргическом сне не было ничего удивительного, так как, судя по календарям, давно начался декабрь, и по прилавкам, заваленным грудами зеленых веток остролиста и омелы, а также дичью и сладостями, легко можно было догадаться, что вот-вот наступит Рождество.

Улица была погружена в непроницаемую темноту, так как порывы зимнего ветра разбили единственный на всю улицу фонарь, и никому не пришло в голову заменить его.

Внимательный наблюдатель без труда догадался по звукам шагов пешехода, что тот сначала поскользнулся на заросшем мхом тротуаре, а потом зашлепал по луже на противоположной стороне улицы, пытаясь разглядеть номера домов.

Но наблюдателей, тем более внимательных, на улице не было, и шум его шагов никого не заинтересовал.

Наконец, послышалось металлическое бряканье звонка, за веревочку которого осторожно потянул прохожий, судя по всему, обнаруживший дом, который его интересовал.

Это был небольшое здание из необработанного камня, с закопченным фасадом, на котором по воле эксцентричного архитектора было оставлено несколько ниш, в которые он потом так и не решился поместить статуи. Окна первого этажа были снабжены дубовыми ставнями, старательно закрытыми, из чего наблюдатель, существуй он на деле, мог бы сделать вывод, что в доме нет жильцов, и комнаты застыли в вечной темноте.

Этого нельзя было сказать о верхнем этаже, так как сквозь шторы на его окнах просачивался слабый свет.

Поскольку первый звонок остался без последствий, посетитель снова дернул за шнур, на этот раз гораздо сильнее, вызвав в недрах строения громкое дребезжание терзаемого металла.

На верхнем этаже распахнулось окно, и послышался раздраженный голос:

— Неужели загорелся пожарный насос в Олдергейте? Или вы заинтересованы в обогащении мастеров по ремонту звонков?

— Как знать… — послышалось снизу. После короткой паузы эта короткая фраза повторилась:

— Как знать…

Голос сверху резко изменил тональность:

— Спускаюсь, спускаюсь…

Через пару минут человек в потрепанном халате, державший в руке тусклую свечу, открыл дверь.

— Заходите, скорее, — сказал он.

Посетитель отнюдь не подчинился приглашению. Он поспешно отступил в темноту и сильно, как только смог, дунул на свечу, погасив ее.

— Ох, — воскликнул обитатель дома, — теперь мы ничего не видим, а у меня нет с собой спичек!

— Они нам не нужны, — последовал ответ. — Я предпочитаю темноту, и нам свет не нужен ни для того, чтобы видеть друг друга, ни для того, чтобы разговаривать.

— Вы не хотите зайти в дом? Здесь собачий холод.

— Я не ощущаю холода. Как ваши дела, Рофферти?

Человек в халате жалобно вздохнул.

— Раз уж вы спрашиваете, сэр, то я отвечу, как на духу: плохи мои дела… Мне сегодня пришлось занять два фунта у моего цирюльника, чтобы послать букет роз мисс Грирсон!

— Подвела удача во время игры? — ехидно поинтересовался посетитель.

— А как по-вашему может быть иначе? — с неожиданной злостью вскричал Рофферти. — Люк Олифф буквально бросил меня на растерзание этому мерзавцу Эксхему, и тот угрожал выбросить меня из клуба, членом которого он является, стоит только мне показаться там.

— А что герцог? — последовал вопрос мягким тоном.

— Макинтайр, который принял меня вчера, сказал, что герцог временно покинул Лондон. Разумеется, он соврал.

— Отойди на пару шагов к двери, Рофферти, и не вздумай достать спички из кармана. Ты соврал, сказав, что не взял их с собой. При первом же огоньке я убью тебя, как собаку. А сейчас я брошу на лестницу пачку банкнот, тебе этих денег хватит, чтобы какое-то время продержаться на плаву. Но имей в виду: ты получаешь деньги от меня в последний раз. Учти также, что я ненавижу неудачников!

— Я все сделаю как нужно, сэр!

— Тем лучше для тебя, Рофферти! И вот что еще: не пытайся установить за мной слежку. Когда-то это позабавило меня, так как все было организовано совершенно наивно, но это свидетельствует, помимо всего прочего, что ты не можешь отказаться от двойной игры. Постарайся играть со мной честно, Рофферти, это в твоих интересах, если ты хочешь прожить несколько лишних лет!

В темноте можно было услышать, как стучат зубы у Рофферти, и загадочный посетитель рассмеялся тихим зловещим смехом, способным заставить затрепетать самого отъявленного негодяя.

— Уверяю вас, сэр… — пробормотал полковник.

— В том, что ты тип, которому не стоит доверять? Если ты скажешь это, я сразу поверю тебе. Сколько тебе платит Лисетт за сведения, касающиеся джентльмена в зеленом рединготе с фалдами? Сведения, которые ты не всегда способен раздобыть?

— Вы правы, сэр, — пробормотал Рофферти, — но Лисетт ничего мне не платит, обычно он довольствуется угрозами.

— И чем он угрожает тебе?

— Я не смогу сказать вам, сэр. Лисетт просто говорит: сделай то-то и то-то, иначе берегись!

— Действительно… Совет Лисетта поберечься представляется мне весьма убедительным. Если я предложу пять тысяч фунтов, чтобы ты убрал его, готов спорить, что ты не примешь это предложение.

— Вы правы, сэр, — произнес дрожащим голосом Рофферти. — Тот, кто захочет убить Лисетта, умрет за несколько часов до того, как приступит к делу.

— Возвращайся в свою конуру, Рофферти, я сам устроюсь, как мне будет нужно.

Полковник заколебался.

— Я могу быть уверенным, сэр, что вы покинете мой дом?

Посетитель громко рассмеялся.

— Дуралей! Ты считаешь, что мне нужно позвонить, чтобы попасть в этот дом? Когда меня останавливали замки, запоры или стены? Ха-ха-ха! Я не думал, что ты настолько глуп, Рофферти! Иди, говорят тебе!

Но полковник не сразу послушался посетителя.

Внезапно он почувствовал, как непонятная сила подняла его в воздух и швырнула в дверной проем.

— Надеюсь, — насмешливо заявил голос в темноте, — что завтра ты не появишься перед мисс Грирсон с подбитым глазом или разбитой губой!

После этого входная дверь захлопнулась со злобным грохотом.

Если Рофферти куда-то и отправился этим же вечером, его прогулка не имела никакого отношения к истории, излагаемой на этих страницах. К тому же, выйдя из дома, он отнюдь не направился к ближайшему кварталу Холборна, хотя там и находился весьма его интересовавший особняк, окна которого выходили на большой муниципальный парк.

Это было величественное здание из мрамора и ценных пород дерева, в нем суетилось множество напудренных лакеев в расшитых золотом ливреях с золотыми пуговицами.

Очевидно, они не были никталопами[22], судя по свободному перемещению в условиях крайне плохого освещения; помимо этого, их явно можно было посчитать родственниками белых медведей, так как они прекрасно чувствовали себя в неотапливаемых помещениях.

Прозвучавший на все здание гонг позвал его обитателей на ужин. В столовой небольшая люстра всего с тремя зажженными свечами не столько освещала зал, сколько увеличивала царившую в комнате темноту. В мрачном помещении за столом, заставленном серебряной и хрустальной посудой, сидели двое мужчин.

Несмотря не блеск серебра на столе, стольник, то есть слуга, ответственный за разрезание мяса, должен был заниматься весьма скудным жарким из баранины, тогда как слуга более низкого ранга поставил на стол единственное блюдо с зелеными бобами.

Несмотря на герцогские короны, выгравированные на тяжелых серебряных кубках, виночерпий наливал в них из небольшого кувшина самое дешевое красное вино.

По-видимому, у Веллингтона этим вечером было не самое лучшее настроение. Слегка коснувшись вилкой содержимого тарелки, он отодвинул ее и потребовал принести ящичек с сигарами, после чего резким жестом отослал слугу из комнаты.

— Послушайте, Макинтайр, — обратился он к единственному гостю, — армия будет вскоре распущена, и офицерам предложат подать в отставку. Война закончилась, и теперь я вынужден подчиняться решениям высших инстанций. Но я хотел бы видеть вас по-прежнему на службе, хотя, конечно…

— Ваша милость, — ответил Макинтайр, — я действительно подал прошение об отставке, и должен с сожалением сообщить вам, что не буду забирать его. Я человек не слишком богатый, ваша милость, и мне очень сложно избежать долгов. Мне предложили прекрасную должность в Лейте, в Шотландии…

— Я знаю, — прервал гостя Веллингтон, — вы собираетесь работать в филиале фирмы Эксхема.

— Эксхем — настоящий джентльмен, — сказал с убеждением Макинтайр, — он согласился забыть о том, что был втянут по моей вине в очень неприятное и во многом загадочное приключение.

— Вы имеете в виду эту историю с фальшивым приказом о командировке в Париж? — сухо осведомился Веллингтон. — Вам действительно нужно было проявить должное внимание, Макинтайр, но не стоит придавать этой истории слишком большое значение. Вполне возможно, что в ней не было чей-то личной заинтересованности, и она была просто ошибкой, какие нередко случаются. Ладно, оставим это… Значит, вы не остаетесь на службе?

— Завтра я уезжаю в Эдинбург, ваша милость. Моя жена с детьми уже обосновалась в совершенно новом весьма удобном особняке, который был подготовлен Эксхемом для нас на улице Лейт-Воок[23].

— Этот бравый и безукоризненно честный Эксхем ухитряется оказаться везде и всегда! — с возмущением бросил герцог. — Вот что могут сделать деньги, не так ли, Макинтайр? Но, будь он миллионером, владей он половиной торгового английского флота и предприятиями в Восточной и Западной Индии, он остается лавочником, и я никогда не приму его у себя!

Макинтайр возразил:

— По-моему, он этого никогда и не добивался, ваша милости!

— Это так, он ни о чем не просил меня, — сказал Веллингтон резким тоном. — Но он сильно заинтересован в дочери сэра Грирсона… А ее мать из рода герцогов Уэлсли, Макинтайр!

— Ведь эта девушка — ваша кузина, ваша милость! Говорят, она очень красива!

Железный герцог пожал плечами.

— Я видел ее пару раз у старой герцогини. Насколько я помню, она неплохо выглядит и умеет играть на арфе. Ее мать, хитрая мегера, лезет из кожи вон, чтобы она не досталась Эксхему, этому лавочнику, торговцу зерном и рисом, только потому, что мне это не нравится. Урожденная Уэлсли за прилавком, что вы на это скажете Макинтайр?

В светлых глазах офицера промелькнуло раздражение.

— В любом случае, это будет прилавок из чистого золота, за которым стоит лавочник, способный сделать женщину счастливой, — пробурчал он.

— Вы читали «Ад» Данте, Макинтайр?

— Нет, ваша милость, я ничего не читал за исключением Библии и «Военной почты».

— Значит, вы не знаете латыни.

— Я никогда не собирался стать аптекарем, — сдержанно ответил офицер.

— Тогда я вам скажу только то, что, как считает Данте, написано над входом в ад: «Оставь надежду, всяк сюда входящий». Я сказал бы то же самое Эксхему по поводу его планов, имеющих отношение к Маргарет Грирсон.

Веллингтон встал и прошелся по комнате.

— Старая герцогини смахивает на фурию, но меня это устраивает. Томас Грирсон тоже не очень доволен сложившейся ситуацией, но он дуралей, и он всем обязан только мне. Когда я на днях сказал ему, что Рофферти мне представляется идеальным для него зятем, он едва не зарыдал, но быстро спохватился.

Макинтайр, державший в этот момент в руке кубок с вином, едва не выронил его на тарелку из китайского фарфора, что неминуемо погубило бы эту бесценную реликвию.

— Рофферти! — пробормотал он, заикаясь. — А я после этой истории… Я же выгнал его из Гента!

Веллингтон не обратил внимания на слова Макинтайра или сделал вид, что не услышал его.

— Это благородная кровь, сохранившаяся до наших дней после битвы при Гастингсе. У министра внутренних дел нет возражений, чтобы Рофферти стал лордом Лидауном с завтрашнего дня.

К счастью, Макинтайр успел поставить кубок на стол, потому что не смог бы удержать его в трясущейся руке.

— Среди гор между Олдхэмом и Бредфордом лежат земли Лидауна, — продолжал герцог, — и теперь они отданы Рофферти. Доктора-правоведы и эксперты по вопросам юриспруденции наверняка смогли бы доказать, что они безусловно принадлежат ему по праву, если учесть определенные нюансы наследственного законодательства. Но министр заявил: «Они переданы ему за услуги, оказанные стране», и для меня этого было достаточно. В общем, он без труда получит эти земли.

Веллингтон выпустил несколько дымных колец, получившихся идеальными, что вызвало у него довольную улыбку.

— Это совершенно непригодные для сельского хозяйства земли, Макинтайр, и они не приносят даже сотни фунтов ежегодного дохода, а в замке, если он уцелел, хозяйничают крысы и совы. Леди Лидаун, разумеется, будет настаивать на ремонте, если не захочет, чтобы ее арфа пострадала от сырости.

— Но ведь когда-то существовал его прежний владелец лорд Лидаун, — пробормотал Макинтайр бесцветным голосом.

— О, это так, но он был осужден Питтом[24], и его земли и имущество перешли к государству. При этом корона не очень много выиграла; скорее всего, это было актом политической мести Питта, ничего другого.

— Все, что вы говорите, не может быть правдой, — с трудом выговорил Макинтайр.

— Вы так думаете? — сердито воскликнул Веллингтон.

— Лидаун был преступником, и окажись он простым гражданином, например, лавочником, как говорит ваша милость, или бедным солдатом с шестью детьми, его бы повесили.

— Действительно, вам пора увольняться, Макинтайр, — сказал герцог, бросив на офицера ледяной взгляд. — От вас уже пахнет прилавком.

— Ваша милость! Я предпочту отвешивать мыло или воск для паркета за самым жалким прилавком, но не стану называться лордом Лидауном. Но если какое-нибудь звание действительно подходит для Рофферти, то я не сомневаюсь, что именно это. Его высочество министр не мог сделать более правильный выбор, — сказал Макинтайр, вставая из-за стола. — Ваша милость, я прошу позволения покинуть вас.

Веллингтон остался в одиночестве.

Он бросил на стол сигару, не обратив внимания на то, что она еще не погасла, оставив из-за этого дыру в тончайшей скатерти из китайского шелка. На его лицо опустилась тень усталости.

— Макинтайр честный парень, — пробормотал герцог, — и жаль, что он уходит. Мне иногда нужны люди с добрым сердцем и сильным характером вместо манекенов, умеющих только кланяться и улыбаться. Но тут ничего не поделаешь — я не выношу лавочников, а Эксхема больше, чем любого из них.

Он погрозил кулаком пустоте.

— Сюркуф похвалил его, назвал гордостью английского флота! В то же время, этот проклятый пират никогда не упускал возможности обозвать меня идиотом, который не должен был получить в английской армии звания выше сержанта или простого снабженца.

Он долго сидел, задумавшись. Когда настенные часы пробили какой-то ночной час, и когда свечи принялись дымить и потрескивать, догорев почти до основания, он очнулся.

— Иногда я думаю, — пробормотал он, — что старик Лидаун мог остаться в живых… Или он стал добычей нечистого?

Наш бравый Макинтайр был прав, когда утверждал, что Лидаун был преступником, и это еще было мягко сказано, но он тем не менее назывался Адельсоном Уэлсли, а поэтому его не повесили. Так или иначе, но весьма справедливо, что земли и титул Лидауна, пусть и довольно кривым путем, но все же перешли к Маргарет Грирсон!

Лондон готовился праздновать Рождество.

В самых бедных хижинах, на убогих кухоньках, готовился пудинг, и от самых бедных разносчиков до попрошаек, обитавших в хижинах Кэмден Хилла, все носили в петлице веточку остролиста.

— Вы проведете рождественский вечер у меня, Джонни, — решила леди Дьюкен. — С тех пор как мы победили Наполеона с помощью Германии, я переняла один из обычаев наших союзников, то есть их рождественское дерево. При этом выбирается такое высокое дерево, чтобы на нем даже сотня свечей не показалась излишней. Маргарет займется его украшением, что не кажется мне таким уж легким занятием, а поэтому вы должны помочь ей!

После того как Эксхем снял капитанскую форму и спрятал ее в шкаф, он очень редко встречался с Маргарет Грирсон, да и то случайно.

Но даже этих коротких встреч им хватало, чтобы поддержать друг друга и поделиться надеждами на будущее.

— Я никогда не забуду вас, Джон, и я надеюсь, что отец не всегда будет упрямиться.

В середине ноября ударили сильные морозы, и вода в озерах и прудах покрылась толстым слоем льда, способным выдержать даже вес пушки.

Однажды вечером Эксхем решил вспомнить молодость. Он оставил контору на старого Грифина и отыскал коньки. Погоду нельзя было назвать хорошей, так как небо заволокли тучи, а над землей развевались полосы плотного тумана. Поэтому на катке он увидел всего нескольких фанатиков конькобежного спорта, тогда как в обычные дни лед заполнялся детворой, катавшейся на коньках и санках.

Через некоторое время он услышал звон колокольчиков и увидел вынырнувшие из тумана сани.

— Джонни, остановитесь, перестаньте выписывать пируэты!

Это была пожилая леди Дьюкен, самостоятельно управлявшая лошадью. Рядом с ней из белого пышного меха выглядывала круглая розовая физиономия, в которой он с радостью узнал Маргарет.

— Девочка захватила с собой коньки, — обратилась к Джону леди, — позвольте ей покататься вместе с вами! Вам придется как следует поддерживать ее, так как она пока еще не очень уверенно чувствует себя на льду.

Разумеется, это было неправдой, так как Маргарет прекрасно каталась на коньках. Но это не помешало Джону долгое время старательно поддерживать девушку, и когда умение Маргарет стоять на коньках стало слишком очевидным, он с большим сожалением отпустил ее в свободное плавание.

— Когда я был мальчишкой, — вспомнил Эксхем подходящую к случаю историю, — я прочитал рассказ о двух влюбленных, которые обручились, катаясь на коньках.

— И которые, увлекшись, поломали себе ноги, — продолжила Маргарет. — Вы очень невнимательный кавалер, потому что я жутко замерзла, и могу погибнуть, если немедленно не выпью горячего чаю.

Поблизости от замерзших прудов на опушке небольшой рощи вечнозеленых елей они обнаружили уютный ресторанчик.

В камине просторного зала ярко пылал огонь, и за столиками не оказалось ни одного посетителя.

— Чай? — улыбнулась хозяйка. — Конечно, я сейчас принесу вам весь чайник. Но почему бы вам не согреться пуншем? У меня он всегда неплохо получается.

— Пусть будет пунш, — согласился Джон, и Маргарет не стала возражать.

— Вы решили напоить меня! — воскликнула она после первого стакана. Но, хотя пунш был достаточно крепок и отменно приправлен пряностями, включая мускатный орех и дольку лимона, она совсем не захмелела, а только развеселилась.

— Вы будете моей снежной королевой, — сказал Джон. — Когда мы поженимся, я найму специальное судно, чтобы оно взяло на буксир айсберг, поднялось вверх по реке и доставило сюда ледяную гору. Из нее получится великолепный ледяной дворец для вас.

— Я предпочитаю дворец под сенью пальм в индийских джунглях, где бродят дикие слоны, а время от времени слышится рычание тигра, — со смехом ответила Маргарет.

— Я знаю одного раджу на Цейлоне; он сейчас оказался в несколько стесненных обстоятельствах и, думаю, с радостью продаст мне свой дворец.

— Тогда поторопитесь с покупкой! — воскликнула она. И тут же внезапно замолчала, и улыбка исчезла с ее лица.

— Когда мы поженимся… — прошептала она.

Джон хотел спросить, что вызвало такую резкую перемену настроения у Маргарет, но она положила ему на губы палец.

— Ничего не спрашивайте у меня, я сама еще не все знаю. Но в городе распространяются самые странные слухи обо мне, и всем, кроме меня, все давно известно. Давайте, Джонни, не будем портить этот прекрасный вечер… Нам нужно подождать.

— Подождать… — пробормотал Джон. — Мне скоро исполнится тридцать три года, я становлюсь стариком.

— Мне нравится седая шевелюра у солидных мужчин, — улыбнулась она, но тут же снова посерьезнела. — Нам нужно подождать до Рождества, то есть совсем недолго.

Когда они вернулись к саням, Джон держал Маргарет под руку, и леди Дьюкен, увидев эту парочку, одобрительно улыбнулась.

Наступил последний вечер перед Рождеством. Джон застал Маргарет возле новогодней елки и был удивлен ее необычной бледностью.

— Джон, помогите мне повесить эту фигурку из марципана, — попросила Маргарет.

Одно неловкое движение… Фигурка упала и развалилась на куски.

— Джон… Леди Дьюкен не должна была приглашать вас… Боже, как мне тяжело… — И она расплакалась.

— Мне нужно все рассказать вам, — продолжила она, вытерев слезы. — Отец принял решение, и мне придется подчиниться ему. То, что вы услышите, возможно, разобьет ваше сердце, но знайте, что мое сердце уже разбито! Я должна выйти замуж за лорда Лидауна!

— Лидаун?! Это еще кто? — воскликнул Джон.

— Это полковник Рофферти… Сейчас его называют лордом Лидауном.

Она подняла к нему заплаканное лицо.

— Ничего не говорите, Джон, и скорее уходите отсюда… Вы заставляете меня страдать еще сильнее. Но, запомните, что я люблю вас и никогда вас не забуду.

К ним подошла леди Дьюкен, и Маргарет скрылась за густыми ветками новогодней елки.

В глазах пожилой дамы сверкало бешенство.

— Я настояла, чтобы она сама все рассказала вам, Джонни. Мне тяжело было смотреть, как она страдает, но так было нужно. Мой добрый Эксхем, в этом году для вас не будет рождественского праздника, но, обещаю вам, кое-кто в Лондоне дорого заплатит мне за это!

Леди Дьюкен жила во дворце у сквера Кросвенор, а Эксхем недавно переехал в старый фамильный особняк на боковой улочке Нью Бонд-стрит.

Никогда еще дом не казался ему таким унылым, и никогда он не чувствовал себя таким одиноким. Старый слуга Ларкинс, открывший ему дверь, подумал, что в дом вошел призрак.

— Господин будет переодеваться? — спросил он.

— Нет, Ларкинс, я никуда не собираюсь, я встречу Рождество дома.

— Хорошо, господин. Вас ожидает в прихожей незнакомый мне человек. Мне провести его в салон? Там сейчас горит огонь в камине.

— Как хотите, Ларкинс, мне все равно.

Джон тяжело рухнул в кресло. Его будущее, совсем недавно представлявшееся ему в розовом свете и полным надежд, теперь казалось ему печальным и мрачным, как полярная ночь.

Он не слышал, как Ларкинс представил посетителя, и повернулся к нему только после того, как тот покашлял.

Увидев гостя, он закричал:

— Пробст!

Вскочив, он обнял старика, словно это был его лучший друг.

— Я желаю вам счастливого и радостного рождественского праздника, сэр, — негромко сказал Пробст.

— Для меня никогда больше не будет счастливого Рождества, Пробст, — с горечью ответил Эксхем. — Но Бог прислал вас, мой старый верный друг, чтобы я не оказался в одиночестве этой ночью.

Старик прикоснулся к руке Эксхема.

— Я с радостью останусь с вами, сэр, потому что я специально приехал из Германии, чтобы встретиться с вами. Путешествие оказалось длинным и трудным. Но я был обязан совершить его, пока не стало слишком поздно.

Джон позвал Ларкинса.

— Приготовьте ужин, Ларкинс, настоящий рождественский ужин, слышите? Сегодня за моим столом будет сидеть мой лучший друг. А пока принесите портвейн!

Он снова повернулся к гостю.

— Что будет слишком поздно, Пробст?

— Думаю, что вы были удивлены, сэр, не увидев меня возле моего любимого хозяина, когда он скончался от полученной раны в лесу неподалеку от Ватерлоо. Увы, я не смог присутствовать при этом. В то время я лежал в госпитале с двумя французскими пулями в груди. Но Бог не стал призывать меня к себе, хотя я и просил его об этом. Через два месяца меня выписали из госпиталя, и я смог с помощью священника Фрейлиха перевезти останки хозяина в замок Гейерштайн. Я отправился в это путешествие непосредственно из замка. Графиня Эрна фон Гейерштайн передает вам свои поздравления, сэр.

— Благодарю вас, Пробст, — сказал Эксхем, — но вы никак не объяснили, почему что-то может произойти слишком поздно.

— Вы сейчас все поймете, сэр. Мои раны плохо заживают, и я вряд ли дотяну до следующей весны. Так мне сказали врачи из Мейсена, а они очень опытные лекари. Ее милость графиня Эрна отправила меня к вам, чтобы я передал ее пожелание принять вас в Гейерштайне, желательно, будущим летом, когда она приведет в порядок обрушившиеся на нее дела. Поэтому я опасался, сэр, что не успею повидать вас… Ведь вас так любил мой хозяин…

Ларкинс быстро накрыл стол, но ни Эксхем, ни его гость не были настроены отдать должное появившимся на столе блюдам и напиткам.

Джон поднял бокал:

— Я предлагаю почтить память моего дорогого друга Ульриха фон Гейерштайна.

— Светлая ему память, — поддержал Джона Пробст, не сдержав слезы.

Потом он сказал извиняющимся тоном:

— Простите мне эту слабость, господин капитан, я был рядом с моим хозяином с самого раннего детства, и мы никогда не расставались.

Они долго сидели у камина, глядя на огонь. Потом Джон сказал:

— Если хотите, я расскажу вам о последних часах жизни Ульриха?

— Я для этого и приехал к вам, — ответил Пробст.

Джон рассказал о событиях ночи 18 июня, и старый слуга молча выслушал его.

— Да, есть одна тайна, связанная с Гейерштайном, — сказал он наконец. — Может быть, не стоит придавать особого значения словам, сказанным моим бедным хозяином, когда он метался в горячке? Тем не менее, тайна существует, и теперь она принадлежит ее милости графине Эрне. Вы не обидитесь, если я промолчу?

— Нет, разумеется! — воскликнул Джон. — Но есть нечто, более или менее имеющее отношение лично ко мне… Это звезда с семью лучами.

Пробст, ничего не сказав в ответ, встал и достал небольшой сверток из кармана плаща.

— Это вам, господин капитан. Мой хозяин очень дорожил этой миниатюрой, и я видел однажды, с каким восхищением вы смотрели на нее. Ее милость позволила мне передать миниатюру вам.

Джон развернул пакет и вздрогнул от неожиданности.

Это был портрет Эрны фон Гейерштайн.

— Ее милость сказала, что вы можете сохранить этот портрет как память о ее брате, вашем верном друге.

Эрна… Маргарет… Сходство между ними показалось Джону еще более поразительным, чем в прошлый раз. Пожалуй, только взгляд Эрны показался ему более твердым… Правда, кроме твердости в нем можно было увидеть тревогу… Или боль…

Очарование момента нарушил Ларкинс.

— Пришел посыльный с пакетом к вам, сэр.

В толстую бумагу была завернута небольшая коробочка, к которой узкой лентой были прикреплены побег остролиста и визитная карточка из бристольского картона.

Заинтригованный, Джон открыл коробочку… и вскрикнул, потрясенный. В коробочке лежал блестящий металлический предмет — звезда с семью лучами.

Вслед за его восклицанием послышался, словно эхо, еще один возглас.

Пробст, случайно взглянувший на содержимое коробочки, не мог отвести от нее потрясенный взгляд.

— Послушайте, Пробст, — сказал Джон, пришедший в себя от неожиданности, — как, по-вашему, я должен воспринимать этот подарок?

Старый слуга опустил голову и прошептал:

— Кажется, я понимаю, сэр… Я думаю, что здесь не обошлось без вмешательства божественного провидения… И я уверен, что Господь сжалился над вами…

— Но, все же, что это такое? — спросил Джон, достав из коробки семилучевую звезду и показывая ее Пробсту.

— Это ключ, сэр, — пробормотал Пробст.