— Ульрих, это я, Джон Эксхем!

Ему пришлось несколько раз повторить эту фразу, прежде чем Гейерштайн открыл глаза.

— Капитан Эксхем! Как хорошо, что вы пришли…

На бледных губах мелькнула улыбка.

— Я призывал всех святых, чтобы вы появились, — прошептал раненый. — И вот, вы пришли. Что, сейчас уже ночь?

— Сейчас вам не стоит говорить, потом у нас еще будет время поболтать!

— Конечно, капитан, но я хочу…

Эксхем, не слушая раненого, осмотрел раны и перевязал их, как смог.

Он понимал, что состояние юноши было очень тяжелым. Пуля вошла в спину между лопатками и пробила легкое перед тем, как выйти через левую сторону грудной клетки.

Раны выглядели очень нехорошо: через большое выходное отверстие вытекала темно-красная кровь, которую Джону никак не удавалось остановить.

— Я так долго не протяну, — прошептал раненый. — Где мой Пробст?

Пробста рядом не было, и ни лесничий, ни его жена не видели, чтобы кто-нибудь сопровождал офицера.

— Кто стрелял в вас? — спросил Эксхем. — Если вы опишете его, я клянусь, что отомщу за вас, Ульрих.

Юный офицер покачал головой.

— Вам будет очень трудно… Отомстить… С таким существом… — И он попытался улыбнуться.

— Значит, вы знаете его? — с надеждой воскликнул Джон.

Ульрих покачал головой.

— Это призрак Гейерштайна, — прошептал он.

Эксхем попытался улыбнуться.

— Вы шутите, дружище. Призракам не нужно использовать огнестрельное оружие, чтобы убивать людей.

— Возможно… Но призрак Гейерштайна совсем не такой, какими их обычно представляют…

Лесничий достал бутылку французской водки, налил стаканчик и протянул его раненому.

Крепкий напиток вернул раненому подобие уходящей жизни, и на его щеках появился легкий румянец.

— Когда меня не станет, капитан…

— Глупости, вы обязательно выкарабкаетесь, — перебил раненого Джон.

— Я знаю, что не выживу. Ведь я уже говорил вам, что не слишком крепок. Но мне не о ком печалиться, разве что об Эрне и еще… о Пробсте. Кернер тоже погиб, но от честной пули, а не от рук убийцы или призрака… Это достойно сожаления… Дайте мне еще немного воды…

Его голова упала на подушку, и Джону показалось, что Ульрих сейчас окончательно распрощается с жизнью.

— Женщина, дай ему еще немного своей настойки, — приказал лесничий.

Она налила в кружку немного пахнущей смолистыми травами жидкости из оловянного кувшина. Потом она смочила губы раненого тонкой струйкой микстуры; немного настойки попало ему в рот.

Ульрих глубоко вздохнул, открыл глаза и слабо улыбнулся.

— Я, кажется, заснул? Хорошо, что вы разбудили меня, капитан.

— Эта настойка не сможет излечить его, — шепнул лесничий на ухо Джону, — но она снимает боль, если он чувствует ее. Судя по всему, ему сейчас требовалось именно обезболивающее…

— Вы должны отыскать моего слугу Пробста, — прошептал Ульрих. — Я проиграл огромную сумму, капитан Эксхем, и я ни в коем случае не должен был соглашаться… Но случилось то, что случилось… И мне пришлось написать обо всем Эрне, так как она должна все знать.

— Вам не стоило рассказывать сестре об этом, — сказал Эксхем.

— Но долг чести полагается платить не только англичанам, — пробормотал Ульрих.

— Я бы не стал позволять ему так много говорить, — покачал головой лесничий.

Юноша услышал его и слабо улыбнулся.

— Капитан Эксхем… Я был мальчишкой, мне было лет десять или двенадцать в то время, когда вы сражались с Сюркуфом… Мой отец был суровым человеком, и для него не существовало ничего, кроме его воли… спросите у Пробста… Мне часто доставалось, иногда даже тростью, когда я не слушался его. Замок Гейерштайн не такой уж маленький, но для жилья используется только небольшая его часть. Многие помещения отгорожены каменными или деревянными стенками. Нам запрещалось пробираться за перегородки, и Эрна никогда не нарушала этот запрет. Послушай, Эксхем, именно в этой запретной для всех части замка иногда появлялся призрак.

— У него горячка, он бредит, — негромко сказал лесничий.

Джон попросил Ульриха замолчать, но тот словно не услышал его.

— Я видел его, я знаю…

— Он свихнется, если не закроет рот, — воскликнул лесничий.

— Звезда с семью лучами… Красная звезда с семью лучами, Эксхем!

Ульрих фон Гейерштайн метался в горячке, громко выкрикивая бессмысленные фразы пронзительным голосом.

— Звезда с семью лучами… Красная звезда с семью лучами… Коридор, уходящий глубоко под землю… Эксхем!

— Успокойтесь, Ульрих, вам нужно отдохнуть! — Эксхем безуспешно пытался заставить Ульриха замолчать, но раненый ничего не слышал, и, казалось, перед его глазами мелькали видения, недоступные окружающим.

— Там, я вижу… Дворец… Волшебный замок… Осторожней! Без красной звезды с семью лучами вы никогда не попадете в него!

Жена лесничего подошла к Эксхему.

— Призрак с косой стоит возле его постели. Теперь бедный офицер долго не продержится, — прошептала она.

— Замолчи, колдунья! — гневно крикнул ее муж.

Эксхем повернулся к нему.

— У вас есть лошадь?

Лесничий бросил на Джона подозрительный взгляд.

— Несколько дней назад сюда забрела потерявшаяся лошадь какого-то гусара; я пожалел бедное животное и нашел место в своей конюшне, накормил…

— Садитесь на эту лошадь и скачите как можно быстрее к какой-нибудь немецкой части. Немцы должны быть недалеко отсюда. Я дам вам письмо, в котором прошу прислать сюда священника.

— Но сейчас уже ночь, а здесь очень плохие дороги…

— Возьмите фонарь, я видел его возле дверей. И вот вам это… — И он протянул лесничему несколько золотых монет.

Поведение лесничего резко изменилось, и через несколько минут Эксхем услышал удалявшийся от хижины лошадиный топот.

Раненый продолжал метаться, горячка усиливалась, и Эксхем не успевал стирать кровавую пену с его губ.

Жена лесничего снова подошла к постели раненого.

— Похоже, он продержится еще час или два, вряд ли больше, — оценила она состояние раненого. — Я могу поставить свечку святой Гудуле, чтобы муж быстрее вернулся со священником. Это хорошая свечка, ее освятили в церкви, и она обошлась мне в шесть су.

Зазвенела брошенная на стол монета, и свеча загорелась.

Ее свет упал на лицо раненого, который открыл глаза и уставился неподвижным взглядом на колеблющееся пламя.

— Weihnachten[15]… Уже Рождество? — пробормотал он. — Во дворце, куда все хотели попасть, стоит рождественская елка с тысячей свечей, но без красной звезды с семью лучами никто не сможет войти во дворец.

Эксхем посмотрел на часы. Время бежало очень быстро, и женщина, сидевшая возле постели раненого, с беспокойством поглядывала на него.

— Я дам ему еще немного настойки, — сказала она, — но если священник не появится через десяток минут…

В этот момент они услышали конский топот.

В хижину вошел лесничий в сопровождении старика в поношенном доломане. На груди у него висел небольшой медный крест.

— Я священник Фрейлих, — представился он и, не теряя времени, подошел к постели раненого.

— Ульрих фон Гейерштайн, — прошептал он. — Да, нет такой беды, которая не обрушилась бы на это несчастное семейство.

Он опустился на колени и принялся читать молитвы.

— Эксхем! — неожиданно закричал раненый. — Подойдите ближе, Эксхем, где же вы? О, как темно вокруг меня… Эксхем, я…

Он с силой вцепился в руку Джона.

— Это невероятно тяжелый долг, Эксхем… Да благословит Господь вас и все английское войско… Не забудьте про звезду с семью лучами… Мой Бог… Моя родина…

Удивительно нежная улыбка неожиданно появилась на его лице, ставшем светлым и спокойным, и он принялся негромко напевать:

— Die Schwert an meiner Linken…[16]

Таким образом, Ульрих, последний в роду графов Гейерштайнов, покинул эту долину скорби с последним стихотворением Кернера на устах, и его душа вернулась к своему Создателю.

— Ближе к тебе, мой Бог! — произнес священник. Потом он еще долго молился, прежде чем обратиться к Эксхему.

— Господин офицер связи, — сказал он, — ваша записка попала в руки генерала Вашхольдера. Генерал очень огорчился, узнав о смерти графа Гейерштайна, так как относился к нему с большим уважением. Он также попросил меня передать вам, что он никогда не забудет имя капитана Джона Эксхема.

Мне теперь нужно будет найти место для упокоения несчастного смертного, который сейчас направляется на встречу с Вечным Светом. Позднее его прах будет перенесен в семейный склеп в замке неподалеку от Мейсена.

На следующий день Эксхем вернулся в Брюссель, где опять обосновался в гостинице Кордо, встретившего Джона, как лучшего друга.

— Всего около часа назад в гостиницу заходил господин, очень беспокоившийся за вас.

— Я никого здесь не знаю, — пожал плечами Эксхем.

— Он сказал, что вы несомненно скоро появитесь, — добавил Кордо, — потому что вы остались невредимы в сражении.

— Очевидно, это очень хорошо информированный человек, — сказал Джон.

— Этот господин написал для вас записку, после чего исчез.

Джон распечатал конверт, на котором большими буквами было написано его имя.

«Вам не стоит посещать Булонь; лучше отправляйтесь в Остенде. Избегайте пассажирских судов, постарайтесь нанять отдельное судно, чтобы перебраться в Англию. Не оставайтесь больше, чем это необходимо, ни в Брюсселе, ни вообще в Бельгии».

Письмо было подписано Киром.

Было бы чистым безумием не обратить внимания на совет капитана Лисетта. Эксхем хорошо знал это, а поэтому на следующий же день простился с уютной гостиницей на улице Монтань к искреннему сожалению добряка Кордо. Поэтому он никогда не узнал, что через полтора часа после того, как он покинул отель, там появился офицер с приказом капитану Эксхему немедленно отправиться на бриге «Эндевор» из Булони в Портсмут.

Точно так же ему остались неизвестными мотивы гнева посыльного офицера, крайне недовольного поспешным отъездом Эксхема и обрушившегося с руганью на ни в чем не виноватого беднягу Кордо.

«Эндевор» затонул с проливе Па-де-Кале от взрыва адской машины, спрятанной в трюме брига преступником, оставшимся неизвестным. Об этом Эксхем узнал совершенно случайно, но уделил этому происшествию внимания не больше, чем множеству трагических случайностей этого времени.

Он перебрался в Гент, охваченный невероятным хаосом, сопровождавшим возвращение английской армии на родину. Далее он собирался переехать в Остенде. Имела тут место фатальность или таинственная воля Провидения, но он никогда так и не попал на побережье. Через три дня беспорядочных скитаний он вернулся в Гент, переполненный военными — немцами и англичанами. Здесь же находилось множество французов, не представлявших, следует ли им считать себя военнопленными, а также несколько казачьих сотен из России.

Отель «Куртре» также был забит под завязку, но его владелец мсье Гастон встретил Эксхема с обычной сердечностью.

— Для вас у меня всегда найдется место, капитан. Не могу не заметить, с вашего позволения, что вы выглядите очень усталым, что ничуть не удивительно, учитывая особенности передвижения по невероятно забитым дорогам.

— Вы словно прочитали цитату из Библии, — рассмеялся Эксхем. — Но меня интересует, осталось ли что-нибудь из вашего прекрасного вина, и могу ли я надеяться на кусок ветчины или сыра?

— Можете. У меня вы найдете даже котлеты и зеленый горошек! — с гордостью сообщил мсье Гастон.

— Мне осталось только признать, что это настоящее чудо!

— Вы буквально сняли у меня с языка эти слова, капитан!

После ванны и отдыха Эксхем почувствовал, что к нему возвращаются силы. Окончательно жизнь представилась ему в розовом свете, когда он сел за столик, накрытый для него Гастоном в укромном уголке общего зала.

— Вы позволите присоединиться к вам, капитан? — внезапно раздалось рядом с ним.

Эксхам удивленно поднял взгляд и сразу же вскочил: перед ним стоял полковник Макинтайр.

— Позвольте мне прежде всего полакомиться парой котлет — я двое суток питался только заплесневелыми галетами. А потом нам нужно будет поговорить.

Полковник быстро расправился с обедом, проглотив при этом полдюжины больших котлет из телятины.

— Кофе и бренди! — распорядился он, отодвинув тарелку.

Потом он протянул Джону свой портсигар.

— Сигары герцога! — сообщил он с хитрой улыбкой.

Сигара оказалась отвратительной, но Эксхем не подал виду, хотя, по правде говоря, после первой же затяжки он почувствовал непреодолимый рвотный позыв.

— Вы собираетесь вернуться в Англию? — поинтересовался Макинтайр.

— Да, сэр, я действительно хочу вернуться, но пока не получил на это разрешения. Мне кажется, что, если учесть, как долго и бесцельно я скитаюсь после отъезда из Гента, это разрешение не так уж обязательно.

— Тем не менее, оно обязательно, — сухо возразил полковник.

Эксхем поклонился, ничего не сказав.

— Но я не хочу давать вам это разрешение, Эксхем.

— Приказывайте, полковник!

— Хорошо. Нам всегда нужны способные офицеры, и случай, или, скорее, моя счастливая звезда обеспечила нашу встречу. Вам придется ехать в Париж.

— В Париж? — слова полковника ошеломили Эксхема. — И что я буду там делать?

— Для начала вы должны просто приехать в Париж. Оказавшись на месте, вы получите дальнейшие инструкции. Вполне возможно, что вам скучать там не придется. Вы знаете, что из сотни наших офицеров лишь двое или трое могут пробормотать что-то членораздельное на французском языке?

— Значит, мне придется стать переводчиком? — спросил Джон, постаравшись, чтобы вопрос не показался насмешкой.

— Гм, пожалуй… Но, скорее… В общем, не заставляйте меня говорить то, чего я сам толком не знаю. Пока вы просто едете в Париж. Завтра туда направляется специальный дилижанс, способный очень быстро доставить вас в столицу. В нем будет место для капитана Эксхема. А теперь постарайтесь приятно провести оставшееся у вас свободное время.

Макинтайр оказался великолепным собутыльником. Он шутил, смеялся, старательно избегал говорить о войне и заказывал одну бутылку шампанского за другой.

Выбрав минуту, Эксхем небрежно упомянул имя Рофферти. К этому моменту Макинтайр, выпивший, вероятно, больше, чем мог усвоить, сидел с блестящим красным лицом и слезившимися выпученными глазами. Он пробормотал заплетающимся языком:

— Этот мерзавец… Он не сможет ничего рассказать о Ватерлоо, потому что в это время сражался в Лондоне… Что поделаешь… Когда ты вот-вот станешь родственником Веллингтона…

— Вы имеете в виду Маргарет Грирсон? — с трудом произнес Эксхем.

Полковник кивнул.

— Я надеялся, что он достойно скончается от французской пули, но герцог решил иначе, срочно отправив его в Лондон.

Очевидно, в этот момент полковник понял, что сказал больше, чем следует.

Он отодвинул стакан и проворчал:

— Не расспрашивайте меня больше, Эксхем… Эти чертовы французы, когда они не могут свалить нас пулей, отравляют нам мозги и язык своим проклятым шампанским!

Джон сделал незаметный знак мсье Гастону, державшемуся поблизости.

— Мсье Гастон, коньяк «Наполеон» урожая 1806 года!

Макинтайр вытаращил глаза.

— Неужели такой коньяк существует на самом деле?

— Через секунду вы увидите его перед собой, сэр.

— Вы действительно фантастически богаты, Эксхем?

— Мне не приходится жить в стесненных обстоятельствах, сэр.

Полковник нахмурился.

— Не знаю, могу ли я принять… — буркнул он.

Тем не менее, когда мсье Гастон налил драгоценный янтарный напиток в хрустальный бокал, он не смог устоять перед соблазном.

— Кровь богов! — пробормотал он. — Почему я не бедный шотландец, которому даже не выплачивают регулярно его зарплату, но который может каждый день утолять жажду настоящим нектаром!

Большая доза шампанского, за которым последовал коньяк из винограда урожая 1806 года… Макинтейр погрузился в сладкий бред, заполненный химерами и чудесными надеждами.

— Скажите, полковник, вы действительно встретили меня здесь случайно?

— Отнюдь, — ворчливо возразил полковник. — Как будто я мог позволить себе такую роскошь, как номер в отеле «Куртре»… Ах, я едва могу позволить себе сосиску с капустой в самой дешевой харчевне!

Джон поспешил наполнить бокал своего начальника, который тот опорожнил залпом.

— Я должен был найти вас здесь, я получил приказ от…

Он грохнул кулаком по столу, причинив огромный ущерб хрустальным бокалам.

— Какого черта! Это вас не касается! Я солдат, и я умею подчиняться приказу! Вы тоже солдат, и тоже должны подчиняться! Но, если какой-то хорек в зеленом рединготе с башкой, словно у свиньи, отдает мне приказ, который я должен передать дальше, словно я простой посыльный, это для меня, полковника Макинтайра, больше, чем просто оскорбление!

Несколько растерянный, Джон наблюдал за полковником.

Неожиданно Макинтайр успокоился. Он огляделся, прижал ладони к вискам и прошептал:

— Эксхем, это не совсем честно с вашей стороны, так напоить меня, ведь я плохо переношу спиртное. Мне кажется, я сказал то, о чем мне стоило промолчать. Забудьте все, что я вам наплел, Эксхем, я несчастный человек, у меня есть жена и шестеро детей, а также куча сестер, которых требуется выдать замуж.

После этого монолога они еще немного посидели молча, прежде чем расстаться.

Только через несколько дней полковник Макинтайр узнал, что приказ отправить капитана Эксхема в Париж был фальшивым.

Но к тому времени Джон уже оказался в Париже, в огромной метрополии, где чувствовал себя так же уютно, как иголка в стоге сена.

Специальный дилижанс, доставивший Эксхема в Париж, оказался громоздкой каретой, в которой вместе с ним разместились шесть пассажиров — четверо английских офицеров и два француза, не имевших отношения к армии.

Англичане, жители шотландских равнин, суровые и неразговорчивые, не обращали на Джона внимания и отвечали молчанием на его вопросы.

Гораздо лучше сложились его отношения с французами, готовыми без перерыва болтать о всем и ни о чем.

Джон просмотрел подорожную, которую ему вручил Макинтайр. Она оказалась краткой и конкретной.

Капитану Эксхему рекомендовалось по прибытии в Париж встретиться с неким майором Джеем, проживающим в доме 47-бис по улице Таранн, где он должен был получить дальнейшие указания.

Подпись под текстом оказалась неразборчивой, но несколько печатей придавали документу достоверность.

Один из французов, элегантный молодой человек лет тридцати с хорошо подвешенным языком, представился как Жером Монталиве, художник.

— Я друг Шатобриана, — с гордостью сообщил он Джону, — именно благодаря ему я смог сопровождать короля Людовика в Гент. Я собирался писать батальные картины, прежде всего те, в которых корсиканец получил хорошую трепку. К сожалению, я не смог наблюдать за битвой при Ватерлоо. Это печально, не так ли? Картина с изображением этого сражения обеспечила бы мне всемирную славу. Но я не переживаю, потому что возвращаюсь в свободную Францию, в Париж без тирана!

В Куртре, где они меняли лошадей, Эксхем пригласил француза пообедать.

После первой бутылки бордо француз стал невероятно общительным.

Он подмигнул собеседнику и сообщил:

— По правде говоря, я не имел права ехать этим дилижансом. Но иначе у меня на дорогу ушло бы очень много времени, и я не представлял, когда смогу добраться до Парижа. Я буквально заболел ностальгией по этому удивительному городу.

— И как же вам удалось получить место в этой карете? — улыбнулся Эксхем.

— Я подкупил возницу, — фыркнул француз, — и, хотя мне пришлось потратить сумасшедшие деньги, я ничуть не жалею об этом. Дилижанс тронулся в путь минут на тридцать раньше расписания, и я видел, как тип, который должен был ехать вместо меня, пытался догнать карету, но кучер хлестнул лошадей, и бедняга остался далеко позади. Я долго хохотал, глядя, как он остановился, глотая пыль…

— Кем был этот опоздавший? — спросил Джон.

Француз пожал плечами.

— Я не видел его визитку, но в предрассветных сумерках я разглядел зеленый редингот, из-под которого торчали тощие трясущиеся ноги. Это была такая комичная сцена!

Куртре… Валансьен… Хэм… Компьен…

Дилижанс выбирал самый короткий путь, не заезжая в большие города.

Несмотря на сложные времена, для него всегда находились сменные лошади, и для пассажиров на станциях всегда в достаточном количестве имелись еда и питье.

Им пришлось провести ночь в карете, без остановок мчавшейся сквозь темноту.

Утром, когда они оказались в Париже, их встретил грязно-серый рассвет; лето в конце июня больше походило на раннюю весну.

После полудня дилижанс остановился на улице Мобеж, и пассажиры сошли с него.

Четверо англичан удалились, не попрощавшись, и Эксхем остался наедине с Монталиве.

— До свидания, — сказал Джон попутчику, пожимая ему руку, — или прощайте, так как можно не сомневаться, что наши пути расходятся навсегда.

Они расстались, но не успел Джон сделать несколько шагов, как француз догнал его.

— Я заметил, как из кармана вашего плаща выпала какая-то бумага…

Это была подорожная, полученная Эксхем перед отъездом.

Джон растерялся.

Ведь он положил единственный свой документ не в карман плаща, а спрятал его в более надежное место — нагрудный карман куртки.

Он повернулся к французу, чтобы поблагодарить его, но тот уже скрылся в толпе, заполнявшей тротуар.

Машинально взглянув на бумагу, он заметил несколько слов, написанных карандашом.

«Не ходите на улицу Таранн. Кир».