Джон Эксхем надеялся, что за столом он и граф Ульрих фон Гейерштайн окажутся соседями, но получилось иначе. То ли благодаря случайности, то ли из-за желания Макинтайра пошутить, как это он нередко проделывал с младшими офицерами, но Джон оказался рядом с майором Рофферти.

Рофферти был приглашен к столу Железного герцога!

Впрочем, немного подумав, Джон перестал удивляться. Да, герцог Веллингтон был человеком волевым и умным, но, одновременно, весьма чувствительным к лести.

Он не обладал воинским талантом Блюхера или Бюлова, но всегда проявлял такую непреклонность, что сметал любые препятствия, возникавшие на его пути. Когда низкоугодники превозносили его железную волю, он позволял себе всего лишь легкую улыбку, но если сомневались, пусть даже весьма неопределенно, в его способностях стратега, он буквально выходил из себя. Таким образом, у льстецов имелось весьма обширное поле деятельности, и не было льстеца более ловкого и хитрого, чем Рофферти.

О нем рассказывали множество историй, как в Англии, так и на континенте; он был исключен из многих лондонских клубов и многие двери навсегда закрылись перед ним. Но он пользовался расположением Веллингтона, и не только благодаря своей угодливости, но и потому, что принадлежал к семье, занимавшей положение в самых верхах общества.

«Скорее благородный бездельник, чем лавочник», — такой была оценка Рофферти, данная Веллингтоном, ненавидевшим «лавочников», хотя именно они обеспечили величие империи.

Впрочем, майор Альфред Рофферти оказался приятным собеседником, и Эксхема быстро очаровали его острый язык и увлекательная болтовня.

— Очень жаль, Эксхем, что вы не в курсе истории про троицу из шестьдесят девятого, — шепнул он на ухо Джону. — Вы могли бы вскользь упомянуть о ней Веллингтону — это наверняка понравилось бы железному герцогу.

— Что это за история с троицей из шестьдесят девятого? — поинтересовался Джон.

— Дело вот в чем: Веллингтон испытывает уважение всего лишь к трем генералам: Наполеону, Сульту и самому себе. И знаете, почему? Так вот, только потому, что все трое родились в 1769 году, который он называет волшебным годом! Неплохо придумано, чтобы подчеркнуть свою значимость, не так ли?

— Пропустите очередное блюдо, — прошептал он через несколько минут. — Это всего лишь разогретые остатки рагу из дичи, подававшегося позавчера!

Эксхем должен был последовать совету своего соседа, потому что мясо имело несколько странный запах, и он заметил отвращение на лицах тех, кто вовремя не сориентировался и положил себе на тарелку подпорченное мясо, а теперь был вынужден с большим трудом глотать его.

Меню действительно было не слишком удачным; можно было подумать, что шеф-поваром у герцога служил не слишком опытный кулинар: на стол подавали отварную рыбу, жаркое из жесткой говядины, разварившуюся телятину и тощую дичь.

Что касается вина, Рофферти выразился очень кратко: кислая отрава.

Серебристый звон колокольчика оповестил о конце ужина и о том, что в соседнем помещении подали кофе.

— Не стану задерживаться, — сказал Рофферти. — Я не очень люблю помои и жидкий чай. До встречи!

В соседней комнате Джон увидел новые лица; он догадался, что часть гостей была приглашена только на кофе, но не имела права присутствовать на ужине.

Макинтайр ждал его возле небольшого десертного столика в компании стройного молодого человека в форме офицера прусской армии.

— Лейтенант, граф Ульрих фон Гейерштайн, — представил он Эксхему юношу. — Прошу извинить меня, но я вынужден оставить вас.

Джону сразу понравилось лицо юного графа. Он был блондином, с несколько более длинными, чем положено военным, волосами, и вид у него был настолько утонченный, что Джон автоматически определил его, как женственный.

Гейерштайн протянул Джону руку, весьма ухоженную, с ногтями, блестевшими, словно небольшие зеркальца.

— Капитан Эксхем! О, как я счастлив!

В его голосе прозвучала такая искренность, что Эксхем сразу простил ему чрезмерную утонченность и женственность.

— Вы счастливы? — с вежливо произнес он.

— Конечно! Ведь это вы так сурово наказали Сюркуфа лет двенадцать назад? Нам рассказывали в школе об этом подвиге, и мы с тех пор мечтали совершить нечто похожее. Я даже говорил о вашей победе в одной из моих первых поэм.

Джон вспомнил совет Кира и улыбнулся.

— Вы упомянули свою поэму? Значит, вы поэт? Тогда позвольте мне тоже высказать радость по поводу нашего знакомства, потому что я очень люблю поэзию, когда стихи пишут всем сердцем. Видите ли, господин Гейерштайн, вы не можете не знать, что у вас в Германии был замечательный поэт, который, к несчастью, недавно пал смертью героя. Постойте, его звали… Я читал его стихи… Это был сборник «Leier und Schwert[9]»…

— Это Кернер! Теодор Кернер! — воскликнул в восторге юноша. — Это просто удивительно! Вы знаете, капитан, что он был моим близким другом?

Джон почувствовал себя несколько неловко, но подумал, что военная служба не только не исключает дипломатию, а, напротив, нередко вынуждает прибегать к ней.

— Я еще не получил инструкции, относящиеся к моему новому назначению в должности офицера связи, — сказал Гейерштайн. — Но это не может помешать нашей дружбе. Я живу на улице Монне, где у меня несколько комнат в доме торговца табаком. Ничего другого мне не удалось найти в Генте. Жилье не слишком роскошное, но Пробст, мой ординарец, привел его в порядок. Вы не возражаете, если я приглашу вас выпить у меня по стаканчику вина завтра утром?

— С удовольствием, — согласился Эксхем.

— Это вино из подвалов замка Гейерштайнов. Французские разбойники, к счастью, не добрались до него, и моя сестра время от времени присылает мне небольшой ящик.

Слуга в ливрее поставил перед ними пару стаканчиков с бренди.

— Тьфу, — буркнул Ульрих, — какой отвратительный напиток… Завтра, капитан Эксхем, вы забудете об этой гадости, попробовав вино Гейерштайнов!

Послышался шум отодвигаемых стульев; герцог Веллингтон вышел из комнаты. Ужин окончился.

Офицеры, английский и немецкий, тепло попрощались друг с другом.

В холле отеля «Куртре» Джона встретил ожидавший его метрдотель, господин Гастон.

— Надеюсь, — сказал он, — господин капитан извинит меня за то, что я без согласования с ним подготовил для него холодный ужин в одном из кабинетов гостиницы.

Джон поблагодарил метрдотеля, рассмеявшись — скупое меню ужинов у Веллингтона было хорошо известно в Генте. Поэтому он с удовольствием поужинал предложенными ему яствами: холодной курицей, устрицами и паштетом из гусиной печени.

— Майор Рофферти принимает своих друзей в зале наверху, — сообщил ему господин Гастон, подавая десерт — компот из консервированных персиков. — Он поручил сказать вам, что ждет господина капитана.

Джон постарался как можно больше протянуть время. После десерта он заказал кофе и ликер, потом закурил сигару и стал просматривать «Гентскую газету».

Хорошо информированное издание сообщало, что армии императора собрались под Парижем, и что части под начальством маршала Груши начали движение на север. В газете также говорилось, что Сульт серьезно поссорился с Бонапартом.

«Ссора внутри трио родившихся в 69 году, — улыбнулся про себя Эксхем. — Интересно, что думает об этом Железный герцог?»

Время шло, и господин Гастон уже несколько раз под разными предлогами заглядывал в обеденный зал, откуда Эксхем никак не хотел уйти.

Наконец, он встал, бросил на стол салфетку и направился к широкой лестнице, которая вела в верхний зал.

— Добро пожаловать, Джонни! — бросился к нему с протянутой рукой слегка захмелевший Рофферти. Этому можно было не удивляться, так как по всему залу были расставлены десертные столики с бутылками французского шампанского в ведерках со льдом.

— Благодарю, майор Рофферти, — вежливо отозвался Эксхем.

— Можете называть меня просто Фредди, мы здесь в своем кругу, а не на службе… Эй, друзья, поднимем бокалы за новоиспеченного капитана!

Немного осмотревшись, Эксхем убедился, что объявленная Рофферти дружеская обстановка была хорошо продумана.

Посреди зала сдвинули вместе несколько столиков, накрыв их большой зеленой скатертью. За столом сидело несколько человек, молчаливых, с серьезными лицами.

— Делайте вашу игру, господа, — воскликнул на французском языке крупье во фраке и белой манишке. Здесь шла игра.

И играли здесь по-крупному. Эксхем сразу понял это, поскольку он не мог не заметить разбросанные по столу небольшие стопки золотых монет и пачки банковских билетов.

Вокруг стола находились не только военные; он увидел несколько гражданских лиц в городской одежде, решивших попытать счастья в игре. Судя по выражению их физиономий, удача была явно не на их стороне.

— Небольшую партию, а Джонни? — предложил Рофферти.

Джон отрицательно покачал головой.

— Вы же знаете, Рофферти, что я никогда не играю, — произнес он холодным тоном.

— Понимаю, понимаю… Я тоже не играю, Эксхем!

— Действительно не играете?

Майор Рофферти отвел глаза.

— Да, конечно. А сейчас я просто обязан следить, чтобы все было по правилам.

— Это очень разумно с вашей стороны, майор. Очень правильно! — голос Эксхема прозвучал с таким сарказмом, что кровь бросилась в лицо майору.

— Что вы имеете в виду, капитан?

— Я вижу, что Люк Олифф тоже находится за столом, а он обычно охотится в Лондоне, в Баттерси или в Бромли. Какая муха укусила его, да так сильно, что он неожиданно перебрался на континент, в места, где скоро можно будет услышать грохот орудийной пальбы?

— Я не жандармский офицер, чтобы отказать кому-либо в праве переплыть канал и поразвлечься на континенте, — возмущенно фыркнул Рофферти.

— За пределами Баттерси и Бромли мне неизвестны такие места в Лондоне, где садятся за стол с шулерами, — задумчиво сообщил Эксхем.

— Послушайте, Эксхем, вы слишком многое позволяете себе! — воскликнул Рофферти.

Джон ничего не ответил, так как почувствовал шок.

За столом напротив Люка Олиффа сидел Ульрих фон Гейерштайн.

Смертельно бледный, он дрожащей рукой что-то писал на клочке бумаги под пристальным взглядом Люка Олиффа. На столе перед ним не лежало ни одной монеты.

— Возьмите, — выдохнул он, пододвигая бумагу игроку. Олифф внимательно перечитал ее и сунул в карман.

Ульрих фон Гейерштайн встал, закрыл лицо руками и вышел из зала, ни на кого не взглянув.

— Вероятно, ваш новый друг промотал все свое состояние, — хихикнул Рофферти, с издевкой посмотрев на Эксхема.

Джон, не сказав ни слова, подошел к Люку Олиффу и молча похлопал его по плечу.

— После того, как вас выбросили из Экстер-клуба, — сказал он, — я больше не видел вас, Люк, в Лондоне. Но я слышал, что вы какое-то время провели в Уормвуд-Скрабс[10].

— Мсье, — пробормотал игрок, — я не позволю…

— Заткнись, Олифф, или я вышвырну тебя из зала пинком, даже если это не понравится майору Рофферти. Что подписала твоя жертва?

— При чем тут жертва, мсье, игра была честной и я…

— Отвечай, или я добьюсь от тебя ответа на улице.

— Триста фунтов, — ухмыльнулся шулер. — Бедному парню не повезло.

Через минуту Эксхем продолжил разговор.

— Вот чек на мой банк в Генте. А теперь достань из кармана эту бумажку.

Все еще дрожавший, но весьма довольный, Олифф подчинился.

— Я могу попросить у вас объяснений, капитан? — остановил Эксхема майор Рофферти, когда Джон выходил из зала.

— Никаких объяснений не будет, майор. Вам достаточно знать, что небольшая проблема, которую я только что уладил, вас не касается.

Рофферти побледнел от злости.

— Это оскорбление, и вы завтра еще услышите обо мне!

Эксхем рассмеялся.

— У вас ничего не получится, Рофферти, во всяком случае, так, как вы надеетесь. Прежде всего, герцог запретил дуэли между офицерами. Во-вторых, нельзя драться на саблях или на пистолетах с дружком шулера, то есть с Альфредом Рофферти, который может рассчитывать только на плеть, используемую для собак.

Отвернувшись, Эксхем направился в свой номер. Он еще успел услышать поднявшийся позади него шум. Игра прекратилась, так как игроки поняли, что случилось что-то необычное.

«Серьезная неприятность для Рофферти, — подумал, улыбнувшись, Эксхем. — Ему явно пришлось порядком потратиться, чтобы вызвать Люка из Англии, а Люк не тот тип, который позволит надуть себя».

На столе в его номере лежало письмо. Судя по обратному адресу, письмо пришло из Англии. Некоторое время он рассматривал конверт — он не походил на конверты, обычно использовавшиеся бухгалтерами его фирмы. Это был элегантный конверт, надписанный изящным угловатым почерком.

— Маргарет! — пробормотал он.

Маргарет Грирсон, дочь сэра Томаса Грирсона, члена Палаты Общин. Он мог ожидать письмо от кого угодно, только не от нее.

Он увидел ее в прошлом году во время краткого пребывания в Лондоне. Его пригласили на вечер в саду у леди Дьюкен, и с ним случилось то, что французы называют «удар молнии», то есть любовь с первого взгляда. Вечерний сад… Тенистая беседка… Лунный свет… Негромкое пение скрипок поблизости… Кружащий голову запах согретых солнцем роз…

Если бы Гейнсборо был жив, он наверняка захотел бы написать портрет Маргарет Грирсон. Недаром в обществе говорили, что она удивительно похожа на прекрасную герцогиню Девонширскую, облик который обессмертили картины художника.

— Вы позволите мне поговорить с сэром Томасом? — спросил Эксхем.

— Конечно, Джон… Но отец… Вы же знаете…

Он очень скоро узнал, что означала сдержанная реакция Маргарет.

Сэр Томас принял его очень холодно.

— Деньги и удача — это далеко не все, господин Эксхем. Мать Маргарет — урожденная Уэлсли.

И любовь Эксхема разбилась о рифы чопорной английской аристократии.

Уэлсли! Ведь полное имя Железного герцога было Артур Уэлсли, герцог Веллингтон!

И этот угловатый почерк…

Он разорвал конверт дрожащими руками.

Мой дорогой Джон!

Я надеюсь, что мой кузен, светлейший герцог Веллингтон выполнит мою просьбу. Леди Дьюкен часто говорит мне о вас. Она находит возмутительным то, что вы до сих пор остаетесь простым лейтенантом. Она настояла, чтобы я написала герцогу, что он должен повысить вас по службе. Надеюсь, так и получилось? Это будет большой радостью для леди Дьюкен и для меня.

Преданная Вам

Джон почувствовал, что его оглушили ударом дубины по голове.

Значит, для его продвижения по службе опасная схватка с Сюркуфом была ни при чем? Как и его героический поступок под Тулузой, почти на глазах у герцога? Достаточно оказалось короткой записки от Маргарет Грирсон, мать которой принадлежала к роду Уэлсли?

«Мне кажется, что я возненавижу ее», — подумал он, скрипнув зубами.

Но ночью его сны опровергли эти сгоряча произнесенные слова. В его сердце продолжал гореть загадочный огонь, коварно раздуваемый миниатюрным божеством с ангельскими крылышками, вооруженным луком и стрелами.

На следующий день Эксхем повстречал Кира на том же месте, возле складских помещений на рынке зерна.

— Этим утром, еще до зари, Рофферти уехал первым дилижансом в Брюссель, откуда он не собирается возвращаться, — сообщил Джону знающий все новости Кир.

— Что-нибудь случилось? — с невинным видом поинтересовался Джон.

— Не знаю. Но за час до отправления почтового дилижанса, то есть очень рано, Рофферти встречался с полковником Макинтайром. Похоже, что полковник даже не успел снять с головы ночной колпак. Даже на улице было хорошо слышно, как ругался Макинтайр. Примерно в это же время два сержанта извлекли из гостиничной постели некоего Люка Олиффа и погрузили его в кибитку, направлявшуюся в Остенде. Это все, что я знаю о событиях вчерашнего вечера и сегодняшнего утра.

— Кружку портера? — предложил Эксхем.

— Спасибо, немного попозже… Кстати, кто-то снял шторы с окна этой хибары напротив, и в ней сейчас нет никого. До свидания, Джон!

Расставшись с Киром, Джон направился к улице Монне, где его ждал Ульрих фон Гейерштайн.

Его встретил Пробст, низко поклонившись.

— Мой хозяин не очень хорошо чувствует себя, господин капитан, и вам, возможно, придется подождать несколько минут. Вы можете посидеть здесь. Я могу предложить вам аперитив?

Джон осмотрелся. Нельзя было не признать, что Пробст содержал помещение в идеальном порядке. Все сверкало: паркет, предметы мебели, кристально-прозрачные оконные стекла. Вазы из белого мрамора были заполнены свежими цветами, источавшими приятный аромат. Эксхем отхлебнул вина из поставленного на стол Пробстом серебряного бокала с гербом Гейерштайнов и от удовольствия прищелкнул языком.

— Мне редко приходилось пить такое замечательное вино, — сказал он и поблагодарил Пробста кивком головы.

— Вы оказали большую честь моему хозяину и его замку, господин капитан, — ответил Пробст и снова поклонился.

В этот момент взгляд Эксхема упал на стоявший на каминной доске миниатюрный портрет, чем-то неожиданно встревоживший его.

— Не может быть… — начал он и замолчал. Потом обратился к слуге: — Какая великолепная небольшая картина стоит на камине. Хотелось бы узнать, кто изображен на ней и, вообще, это результат воображения художника или портрет какого-то определенного лица?

Старый слуга улыбнулся.

— Это портрет, господин капитан. Мой хозяин всегда возит его с собой, потому что это портрет его сестры, графини Эрны фон Гейерштайн.

— Благодарю вас, Пробст.

Слуга вышел. Эксхем помотал головой, почувствовав легкое головокружение.

Эрна фон Гейерштайн… Маргарет Грирсон… Неужели бывает такое удивительное сходство? Впрочем, сходство могло ему почудиться, потому что в комнате было довольно темно из-за плотных штор на окнах.

Он снял с камина миниатюру и подошел к окну. Здесь он смог перевести дух: да, сходство было, прежде всего в общем облике, в больших немного тревожных глазах. И, все же, они различались.

Эрна фон Гейерштайн была брюнеткой, ее волосы казались золотисто-каштановыми; в то же время, волосы у Маргарет были цвета спелой ржи.

— Слава Богу, — пробормотал он. — Если бы не это различие, я решил бы, что столкнулся с проделками дьявола…

Он едва успел поставить портрет на место, как вошел граф Ульрих.

— Я немного устал, капитан, — сказал он. — Признаюсь, что я не слишком крепкого телосложения… К тому же, меня мучает бессонница…

— Послушайте, граф, — сказал Эксхем. — Вы знаете, что я по профессии моряк, а это профессия для суровых мужчин. Отец никогда не поручал меня воспитательницам, так как не хотел, чтобы я получил утонченное воспитание, малопригодное для деловых людей. Он сам начинал посыльным и постепенно поднялся по ступенькам, став в итоге богатым человеком. Я уверен, что даже суровая военная специальность не может обеспечить нужное воспитание. Не буду дольше распространяться на эту тему, чтобы не показаться слишком грубым. Перейду к сути. Вы не хотите бросить этот мусор в огонь?

И он протянул Ульриху расписку, в которой тот признавал свой карточный долг.

— Господи, что это? — воскликнул юный Гейерштайн.

— Вы попали в лапы шулеров, граф, но мне удалось забрать у них вашу расписку. Кроме того, я приношу вам извинения от имени английской армии, потому что жулики имели к ней прямое отношение.

— Боже мой, — пробормотал Ульрих, закрыв лицо руками. — Как я могу принять это, капитан?

— Это необходимо, потому что от этого зависит ваше здоровье. И не только здоровье. Я прошу вас извинить меня за резкость. Скажите, вы впервые играли здесь?

Ульрих отрицательно покачал головой.

— И сколько вы задолжали Рофферти?

— Вам и это известно? — в отчаянии воскликнул Ульрих.

Эксхем молча кивнул готовой. Он сказал о долге Рофферти на всякий случай и, как оказалось, угадал.

— Это огромная, действительно огромная сумма, — сказал граф, сдерживая рыдания.

— Я знаю, что будет, если вы не расплатитесь. Мне трудно сказать вам прямо все, что я думаю, потому что для нас, англичан, самоубийство рассматривается как страшный грех. Кроме того, граф, в трудное время, переживаемое сейчас нашими странами, у нас не так много солдат, чтобы позволить такие дурацкие потери. А теперь скажите, о какой сумме идет речь?

Подчиняясь воле Эксхема, Ульрих фон Гейерштайн назвал сумму.

— Да, вы действительно задолжали немало, — холодно оценил Эксхем его ответ. Заполнив чек, он протянул бумажку Ульриху. — Эти деньги полностью избавляют вас от долга. Нет, не отказывайтесь… Это обязанность английской армии по отношению к союзнику, которую я и реализую таким образом.

Ульрих долго молчал, пока буря в его душе немного не успокоилась.

— Весь мой замок стоит дешевле, — с трудом произнес он. — Кроме того, половина замка и наших земель принадлежит моей сестре Эрне…

— Забудьте про свой долг, его больше нет! — резко, почти грубо заявил Эксхем. — Англия всегда расплачивается со своими долгами, и каждый англичанин имеет право заплатить от имени своей родины!