За несколько недель рыжая овчарка полностью приспособилась к новой жизни. Тем не менее, ее новые привычки все еще заметно отличались от поведения других лесных животных.

У Темпеста не было постоянного убежища, как у лис и барсуков. Его вылазки на охоту происходили в соответствии с его прихотью или по воле случая. От первой его добычи у него сохранился вкус к пернатой дичи, мясо которой отдавало рыбой, и поэтому он чаще всего нападал на водоплавающих птиц.

Для ночлега он обычно выбирал укрытие под упавшими деревьями; иногда он ночевал забившись в кусты, хотя подобный выбор делал лишь при необходимости, так как в этом случае сильно страдал от комаров.

С рассветом он приступал к охоте, устраивая засаду возле пруда или прячась в камышах на ближайшем болоте.

Болотную дичь легче всего добыть или на рассвете, или с наступлением вечерних сумерек; днем все животные крайне пугливы и очень осторожны; как правило, они кормятся под наблюдением вожака стаи.

Темпест быстро усвоил привычки своих жертв.

Едва над прудом поднимались остатки ночного тумана, как Темпест уже караулил добычу, часто забравшись в воду на мелком месте.

Постепенно обитатели камышей просыпались и выбирались на кормежку; чибисы начинали мяукать, словно котята, барахтаясь в воде и совершая утренний туалет; утки громко крякали, приветствуя первые лучи встающего солнца, а бакланы судорожно встряхивали крылья, раскрытые для просушки.

После утренних упражнений на стражу становились зоркие часовые, и Темпест знал, что в эти часы охотиться не имеет смысла.

Его сильно раздражал бдительный селезень Фульк, обладавший пронзительным голосом и выбиравшийся из укрытия со всем своим семейством с первыми лучами солнца. Поэтому он обычно избегал охотиться на прудах, населенных утиным племенем.

Когда он подбирался к просыпающимся и еще не полностью проснувшимся птицам, его бросок почти всегда заканчивался удачно. Птицы галдели, хлопали крыльями, кружились на воде и, как правило, не успевали взлететь. Привыкшие реагировать на сигналы вожака, они не всегда решались взлететь без команды, и Темпест успевал свернуть двум-трем птицам шею или сломать крыло прежде, чем поднималась паника и перепуганная стая разлеталась. Но у Темпеста уже было достаточно еды, чтобы дотянуть, не голодая, до вечера.

Пару раз Темпесту удавалось добыть молодого кролика, но его мясо, безвкусное и дряблое, ложилось тяжелым камнем в желудок, и каждый раз пес испытывал позывы к рвоте.

Главной чертой поведения Темпеста стал охотничий инстинкт, но не стремление к убийству. Если он не голодал, любая утка могла без опаски разгуливать у него под носом. Он вполне мог бы поиграть с маленькими зайчатами, но те, разумеется, вряд ли согласились бы на такую игру.

О том, что можно охотиться на зверей, он и не подумал.

Однажды он столкнулся носом к носу с большим зайцем. Тот только что вырвался из зубов лисицы, отделавшись раненой лапкой.

Темпест не был голоден, так как этим утром он съел большую выпь. Он поворчал на зайца и хлопнул его лапой по носу.

Бедняга отчаянно отпрыгнул в сторону и бросился бежать, но недостаточно быстро, потому что пес тут же догнал его. Затем Темпест перевернул зайца на спину и принялся лаять на него. Заяц закричал от боли и попытался кувыркнуться в траву. Темпест бережно ухватил его за шиворот и немного потряс. Заяц был настолько перепуган, что почти потерял сознание. Пес снова немного потряс его, но, так как бедняга больше не решался пошевелиться, перестал интересоваться игрой и оставил зайца в покое, отправившись к ближайшему водоему.

На следующий день, после солидного завтрака из двух бакланов, Темпест вспомнил о незаконченной накануне игре и бросился на поиски компаньона.

Вернувшись на лужайку, он обнаружил следы зайца.

Вся трава на поляне была пропитана его запахом, и Темпесту показалось странным, что он не обнаружил самого зайца. Продолжая поиски, он внезапно уловил запах крови. По этому запаху он углубился в лес и остановился перед грудой хвороста, заросшей крапивой. Пес принюхался к следам и зарычал с гневом и ненавистью. Здесь пахло не только кровью; он уловил запах смерти, доносившийся из норы между камнями и полусгнившими деревьями.

Он смутно осознал, что здесь совершилась какая-то несправедливость. Как будто у него что-то украли. Нечто похожее случалось с ним в Грейвтоне, когда дворняжки похищали кость, отложенную им на черный день, или опустошали его миску. В таких случаях он без колебаний бросался на виновника. Сейчас он почувствовал, что его зайца похитило какое-то неизвестное существо. Он хрипло зарычал перед входом в нору и принялся яростно раскапывать черную дыру. Вход оказался слишком узким, и его старания ни к чему не привели. Пришлось ему вернуться к пруду.

Охота на зверей даже не приходила ему в голову. Тяжелые мысли угнетали его, и он завыл. Прошедшее время оживило в нем ощущение одиночества. На протяжении нескольких минут он снова был домашним псом, которому нужно было постоянно чувствовать ласку руки хозяина, как и запах обязательной еды. В его памяти промелькнули беглые образы: камин, от которого исходило мягкое тепло, дружелюбный голос кухарки Рут, чувство защищенности, связанное с его хозяином, запах сапог Моррисона, повизгивание играющих щенков…

Эти далекие картины быстро исчезли, уступив место образу вчерашнего зайца. Темпест заволновался; дикий огонь сверкнул в его глазах. Он не обратил внимания на своего постоянного недруга Фулька, внимательно следившего за ним с большой кочки, и даже не подумал, что мог бы добраться до него одним прыжком, как и до беспечно копавшегося в иле зуйка.

Он повернулся к легкой добыче спиной и помчался к норе среди заросшего крапивой хвороста. Приближались сумерки, но долина еще была освещена ярким голубоватым светом. Запах зайца ослабел, но он оставался еще достаточно заметным, чтобы его уловило чутье большого пса, заставив пробежать трепет раздражения по позвоночнику.

Он недоверчиво всмотрелся в темную нору и внезапно уловил запах, подействовавший на него как сильнейший раздражитель. В этом запахе, остром и тревожном, чувствовались кровь и смерть.

Темпест прижался к земле, став совершенно незаметным среди валунов, и уткнулся носом в мягкий и душистый мох.

Жизнь в лесу и качества, полученные им в наследство от предков, еще не развили у него ночное зрение, тем не менее, полная темнота для него не существовала. Наступившая ночь казалась ему сумерками даже при свете одних только звезд. Он не сводил глаз с темной дыры.

Прошло довольно много времени без каких-либо изменений.

Потом в узкой норе что-то шевельнулось. Темпест почувствовал, что какое-то робкое существо старается бесшумно выбраться наружу. Это был лис Глаппи, собиравшийся подышать свежим воздухом.

Этим вечером он не планировал охотиться, потому что его желудок еще не переварил мясо зайца. Глаппи не был таким прирожденным охотником, как Темпест, он скорее был мелким злодеем, трусливым убийцей, наслаждавшимся кровью жертв и их предсмертными судорогами. В этот момент его чутье притупилось из-за обжорства, и он не уловил присутствие Темпеста. Он быстро скользнул мимо пса.

Темпест не стал останавливать его. Он вспомнил, что нередко помогал своему хозяину охотиться на таких рыжих разбойников, и это воспоминание придало ему храбрости. Когда лис оказался рядом с ним, он почувствовал запах убитого зайца и понял, что имеет дело с преступником, убившем его компаньона по играм.

Он рассвирепел.

Достаточно было шороха нескольких травинок под его лапами, как трусливый Глаппи прижался к земле, увидев перед собой тень, показавшуюся ему огромной. И он молнией кинулся к своему убежищу. Но Темпест оказался быстрее. Он схватил лиса за шиворот и сильно встряхнул его.

Лис напрасно щелкал челюстями, кусая пустоту, и пытался вцепиться в противника когтями; тем не менее, ему удалось задеть одно ухо пса и разорвать его. Темпест взвыл от боли, но не ослабил хватку. Его челюсти сжимали, словно тисками, загривок лиса, и постепенно сдвигались к его черепу.

Судьба убийцы была решена: его череп треснул, словно спелый орех, и его лапы, судорожно дергаясь, исполнили погребальный танец.

Темпест некоторое время продолжал терзать неподвижное тело, пока оно не превратилось в окровавленную массу, полностью утратившую запах зайца.

После этого Темпест отправился на поиски убежища, а крысы и насекомые принялись уничтожать останки разбойника, уничтоженного отважным псом.

Все случившееся показало, что Темпеста начало тяготить одиночество; он пытался найти среди обитателей леса участников совместных игр, а, может быть, и друзей. В течение нескольких последующих дней он постоянно посещал лисью нору и некоторое время сидел перед ней, гневно рыча. Потом воспоминания ослабели, и он навсегда ушел от норы.

Его ожидало новое приключение. Добыча становилась более редкой, население прудов заметно уменьшилось, утки-мандаринки и другие водоплавающие птицы постарались найти менее опасные убежища на болотах, на недоступных для собаки островках, поросших камышами.

Темпесту нередко доводилось засыпать с беспокоившим его пустым желудком; именно на такую голодную ночь и пришлось его очередное приключение.

Он лежал на груде сухого камыша, приятно пахнувшего сеном, и во сне пытался поймать жирных уток. Уже на протяжении двух дней ему не удавалось добыть ничего съедобного, и псу казалось, что живот у него набит сухими колючками.

Внезапно хлопанье крыльев раздалось совсем рядом с ним, так что он даже почувствовал движение воздуха. Он вскочил и приготовился прыгнуть в сумрак на невидимую птицу.

Возможно, что это была добыча из сна, которую постоянно пытаешься схватить, и которая все время остается недостижимой? Нет, крылья на самом деле хлопали рядом с ним, в двух шагах от логова Темпеста.

Луна ярко освещала спящий лес серебристым светом, пробивавшимся сквозь ветви деревьев и пятнами ложившимся на заросшую папоротниками землю.

Темпест некоторое время всматривался в пейзаж, залитый светом луны. Внезапно он увидел, как какое-то большое животное появилось на груде сухих камышей и принялось копаться в них, словно пытаясь найти что-то.

Темпест негромко заворчал.

Существо остановилось и посмотрело на собаку. Каким странным было это создание! С лицом, напоминающим человеческое, с коротким кривым клювом на месте носа и с большими темными глазами.

Темпест заворчал немного громче.

Он предлагал неизвестному существу пообщаться, но чувствовал себя неуверенно, толком не представляя, как реагировать на появление незнакомца.

— Оох! Ооооох! — жутко простонало существо.

Вапу, большая лесная сова, неприятно заскрипела клювом, так как видела в собаке потенциального противника и рассчитывала немного припугнуть его. Возможно, она пыталась утвердить свое право на добычу, небольшого серого кота, захваченного в тот момент, когда он охотился на мышей.

Кот неосмотрительно мяукнул, забравшись в груду сухих камышей, и Вапу принялась с остервенением разбрасывать сено, захлопав крыльями, что и решило ее судьбу.

Темпест понял, что это была птица. Конечно, большая и очень необычная, но ему приходилось нападать на разных представителей семейства водоплавающих, и все они были вполне съедобными, начиная с гусей, больших, обладавших мелодичными голосами птиц, и кончая болтливыми утками с плоским клювом, снабженным мелкими зубчиками, как у пилы.

Одним прыжком он набросился на ночного гостя и вцепился в него зубами.

Ощущение оказалось неожиданно отвратительным. Его пасть оказалась забитой перьями, и он захрипел от отвращения.

Вапу по своим размерам был достойным противником; боль от вырванных перьев заставила его громко вскричать; в то же время он принялся долбить своим клювом противника по голове. Темпест не сразу понял, что на этот раз он имеет дело не с безобидными утками, а с настоящим бойцом. Кровь с разбитой клювом головы уже заливала ему глаза; теперь ему приходилось не столько сражаться за еду, сколько спасать свою шкуру. Он нанес противнику такой сильный укус, что его зубы лязгнули. Одна нога совы оказалась перекушенной. Вапу закричал почти человеческим голосом и сорвал клювом кусок кожи с головы пса, после чего они упали и покатились по земле. Темпест яростно сражался вслепую, так как сова, хлеставшая его крыльями по морде, закрывала ему глаза, и он ничего не видел.

Судя по всему, сова сообразила, что не сможет победить врага; она теряла кровь из раны на груди и с трудом держалась на одной ноге. Закричав от боли, она вырвалась из зубов Темпеста и взлетела, чтобы умереть от смертельных ран на ветке соседнего деревца.

Темпест некоторое время с лаем кидался на дерево, но, разумеется, был не в силах добраться до противника.

Вапу, с трудом переводивший дух, смотрел сверху на старания пса большими зеленоватыми глазами, когда в лесу раздались новые звуки.

— Мяу! — пискнул котенок из укрытия.

— Мяу! — ответил более громкий голос.

Темпест увидел, как быстрая серая тень промелькнула мимо него и быстро вскарабкалась на дерево; Вапу, приводивший в порядок оперение, был сброшен на землю, где на него тут же накинулся Темпест.

Но ему тут же пришлось отступить, потому что в игру вступил новый игрок, схвативший сову.

На собаку сверкнули два глаза, в которых он без труда прочитал свирепую ненависть. Это была большая дикая кошка.

Темпест был прекрасным бойцом, справедливо полагавшимся на силу своих мышц и своих челюстей. Но сейчас он должен был вступить в сражение с совершенно новым для него противником, боевые качества которого были ему неизвестны. И схватка показалось ему такой необычной, что он отскочил назад, словно пытаясь избежать столкновения.

Дикая кошка сражается молча, ее когти — это смертельно опасное оружие, а когда ее зубы рвут плоть врага, ни один звук не вырывается из ее горла. Темпест видел в лунном свете перед собой мощное гибкое тело, и ему совсем не хотелось вступать в борьбу с таким серьезным противником.

В это время крылья совы шевелились все тише; большинство крупных перьев из них было уже выдрано; кривой клюв все еще открывался, но из раны на груди продолжила сочиться темная кровь. Наконец, сова замерла. Ее победитель отпустил добычу и замурлыкал.

Темпест в это время вел себя весьма странно. Он кружился вокруг кошки, негромко поскуливая; кошка с удивлением посмотрела на него, и злоба в ее глазах исчезла. Она продолжала громко мурлыкать.

— Митци! Митци!

Разумеется, Темпест не произносил эту кличку, но кошка, похоже, поняла его ворчанье, подошла к собаке и принялась тереться о ее голову.

Это была Митци, большая кошка, обитавшая на кухне Грейвтона. Она тоже сбежала из замка и последние месяцы жила в лесу.

Митци и Темпест давно были друзьями, и даже ели из одной миски, никогда не ссорясь. Темпесту нередко приходилось защищать Митци от нападений других собак.

А теперь? Вернулись ли к ним, в их небольшие головы животных, воспоминания о былой дружбе? Кто знает? Поняла ли Митци, что Темпест первым напал на сову и таким образом спас ее котят от верной смерти?

Большая кошка с благодарностью потерлась о высокий бок своего старого друга, и Темпест почувствовал, что его сердце перестало быть таким одиноким.

Потом он вернулся вместе с Митци к трупу совы, и они разделили ночную трапезу.

Котята тоже выбрались из укрытия и принялись карабкаться на спину овчарки, показывая громким мяуканьем удовольствие от общения.