Неручевъ, дѣйствительно, былъ дома. Онъ только что пришелъ изъ тюрьмы, отсидѣвъ свой срокъ. Онъ встрѣтилъ насъ въ дверяхъ, но остановился, какъ будто загораживая дорогу. Я невольно засмотрѣлся на него. Онъ былъ огромный, статный, косая сажень въ плечахъ, копна рыжихъ волосъ на головѣ. Въ лицѣ и фигурѣ было что-то большое, стихійное. Такіе, должно быть, были когда-то ушкуйники или собственные предки Неручева изъ понизовой вольницы. Глаза его горѣли страннымъ огнемъ. Можно было, пожалуй, принять его за безумнаго. Потомъ въ разговорѣ, когда онъ выбрасывалъ короткими фразами свои рѣзкія мысли, было нетрудно увидѣть, что это блескъ непрерывной работы ума, лихорадочной и ѣдкой.

Александръ Алексѣевичъ, безспорно, самый замѣчательный человѣкъ во всемъ Подгорьѣ. Многіе его не любятъ.

— Рѣзкій мужикъ, язвительный. Ничего не пропуститъ. Звонитъ, какъ колоколъ.

Съ другой стороны, Подгорье какъ будто гордится Неручевымъ. Это мѣстный вождь и доморощенный философъ.

Про него говорятъ: «У него страху нѣтъ. Его умъ до всего доходитъ», и называютъ его по уличному: Лександра Сильный. Въ другое время онъ могъ бы стать ересіархомъ.

Неручевъ сначала говорилъ мало и неохотно, но за чаемъ разошелся. Мы просидѣли съ нимъ часовъ шесть до поздняго вечера. Онъ описывалъ мнѣ свои духовныя исканія и религіозные этапы.

— У меня было три вѣры, — говорилъ онъ. — Эта новая — четвертая.

Три первыя вѣры были: православіе, расколъ, сектантство. Новая вѣра была вѣра свободы.

Разсказывалъ онъ обстоятельно, мѣтко, очень зло, можно сказать, даже съ художественной полнотой, мѣнялъ голосъ и выраженіе лица, изображалъ раскольничьихъ начетчиковъ и старицъ, — даже губы поджималъ какъ-то по особенному, — сектантскихъ проповѣдниковъ и православныхъ поповъ. Надо отдать ему справедливость: онъ былъ безпристрастенъ и всѣхъ по очереди освѣщалъ одинаковымъ свѣтомъ.

Мордвиновъ слушалъ и смѣялся отъ всей души. Нельзя было не смѣяться. Даже когда дѣло дошло до проповѣдниковъ «новой вѣры», Неручевъ и ихъ не пощадилъ.

— Что же это такое, — сказалъ онъ, — пришли въ деревню Чумовку на бесѣду двое, эсъ-эръ и эсъ-де. Много народу. Меня предсѣдателемъ выбрали. Они на телѣгу полѣзли. Одинъ говоритъ одно, другой другое. Мужики ротъ разинули. Подписывать пора. — Лександра Лексѣевъ, кто правъ? — Что тутъ дѣлать? Какъ ихъ мирить. Я имъ говорю: какъ же вы пріѣхали народъ присоглашать, а сами между собой, какъ кочетишки, такъ и бзыкаетесь! И слушать не хотятъ, другъ на дружку смотрятъ косо. Что съ ними подѣлаешь?

Я привожу его разсказъ полностью, несмотря на длинноты и повторенія. По-моему Александръ Алексѣевъ очень типиченъ для крупнаго мужицкаго интеллигента-самородка, который началъ отъ книги «Камень Вѣры» и дошелъ до Геккеля и Ренана, даже до Спинозы.

Ибо много теперь такихъ Неручевыхъ, которые не знаютъ страха и доходятъ умомъ до всего… Они есть въ Твери и въ Самарѣ, и въ Астрахани. Они бываютъ разныхъ оттѣнковъ: одни агрессивные, какъ Неручевъ другіе — незлобивые, примирительные, какъ сама природа.

Я упомянулъ имя самарскаго слѣпца Пахомова. Это фигура еще крупнѣе и оригинальнѣе Неручева. Я буду писать о немъ ниже.

А въ Астрахани на рыболовномъ суднѣ я встрѣтилъ стараго матроса. Онъ грѣлся на солнцѣ и читалъ книгу Метью Арнольда: «Свѣтъ Азіи». Онъ сказалъ мнѣ: — Три года я читаю эту книгу и теперь я знаю: всѣ вѣры святы, и всѣ люди созданы, чтобы быть царями…

— Я мужицкаго роду, — разсказывалъ Неручевъ, — путанной вѣры. Отецъ и мать православные, и бабки и дѣды, а тетка изъ своей чашки ѣла. А для чего, сама не понимаетъ. Былъ я восемнадцати лѣтъ. Смерть охота книги читать. Гдѣ ихъ возьмешь? Былъ начетникъ спасовскій, у него дочи. А евангеліе большое. Думаю, дочь возьму, онъ книгочей — будемъ вмѣстѣ читать.

«Женили насъ. Въ конецъ масленой пришелъ я къ тестю. У него самоваръ, бутылка. „Хвати, затекъ!“ Я морду ворочу. „Молодъ еще. Углядишься въ библію. Выпей, да лошадь запряги, молоду утѣшь, покатай ее на саночкахъ“. Зло во мнѣ. Запрягъ лошадь, поѣхалъ по гумнамъ. Она плачетъ: „Чего озоруешь?“ — „Какъ озорую? Ты изо всего села меня выбрала. Будемъ наслаждаться другъ на дружку“.

Поѣхалъ на улицу. Былъ обычай такой парами, тройками ѣздить, съ лентами, съ платками. Теперь уничтожается — лошадей нѣтъ. Другой былъ обычай поганый. Нововѣнчанныхъ ребятишки потащутъ по снѣгу. Я не хотѣлъ допустить. Проскочилъ мимо кабака, сталъ лошадь выпрягать. Ребята прибѣжали. Прежній товарищъ, Федоръ, такъ и напираетъ. „Федоръ, не лѣзь. Я тебѣ такъ запалю!..“ Онъ вскочилъ черезъ сани, я какъ размахнулся, хвать его въ ухо. Какъ снопъ свалился. Такое сердце было крутое, разымчивое.

Постъ прошелъ. Я къ тестю направился книгу читать. Тесть ничего не знаетъ. Досада моя. Пасха пришла. Вижу наряжаютъ двѣ избы связью. Объ лѣву сторону угощать будутъ, о праву читать. Увидѣлъ, не осмѣлился войти. „Паша, — говорю женѣ, — спроси матерь, нельзя ли мнѣ туда войти“. Лютая теща была. Въ минуту исходатайствовала: „Иди-ка!“ Вошелъ, вижу — старикъ въ очкахъ. Передъ нимъ книга. Народу у нихъ много. Слушаю я: читаетъ хуже моего. „Дѣдушка ты плохо видишь. Дай-ка я“. Съ удовольствіемъ отдалъ. „Ты читай, я буду объяснять“. Я началъ рѣзко. Онъ объясняетъ. Тѣхъ словъ нѣтъ. Отколь беретъ? Диво мнѣ. Вечеромъ наряжаются идти въ другое село. Старыя дѣвки живутъ. Собраніе у нихъ. „А меня возьмете?“ „Чай бы, вся сила небесная обрадовалась. Сколько шаговъ пройдешь, зачтено будетъ“. Я съ удовольствіемъ пошелъ, — пусть радуются.

Въ томъ селѣ двѣ дѣвки старыя, настолько благообразны. Фиміамчикъ, кадиленка. Губы у нихъ сожаты, рта вовсе не разѣваютъ. Книги въ чистыхъ срачицахъ.

Начали читать соборне большую книгу, Григорія Богослова, Антонія Митрополита, Папу Римскаго. Читали, плакали. „Были въ плѣну семьдесятъ лѣтъ на грѣшномъ мѣстѣ, только духовную жертву принося, духъ сокрушенъ, сердце смиренно, — Богъ не сокрушитъ. Тако и мы въ плѣну антихриста. Надо укрыться въ горы и печоры, ѣсть хлѣбъ, посыпанный золою“.

До того растрогались, стали носами похлебывать.

Дней пять мы тамъ были. Не видаючи прошло. Я въ восторгѣ. Много книгъ, осмѣлился попросить. Ухъ, нести далеко. Тяжелыя книги, каждая книга подпуда вѣсу. А одной книги мало.

Пошли мы со старикомъ въ его село Ждановку. У него старуха православная. — „А ты, молодчикъ, какой?“ „Я, бабушка, и самъ не знаю. Я ни туда, ни сюда“. — „Не слушай ихъ, мошенниковъ. Жулики они!“ Травитъ ихъ не въ образъ (бранитъ, на чемъ свѣтъ стоитъ). Жрать не даетъ. Меня потчуетъ: „Кушай, батюшка, ты усталъ“.

Пошли мы домой. Около насъ бѣглопоповцы. По матери родники. Охотятъ заманить къ себѣ. Мы жили богато. Они видятъ: этакой мальчонка молодой, пробойной, можетъ дойти. Зовутъ насъ. Пошли мы съ отцомъ. Отецъ такую же охоту имѣлъ, какъ и я. Былъ Родивонъ Матвѣичъ, начетникъ. Такой словущій. Въ душу впивается. Книгъ много питательныхъ. „Дайте одну“. Дали книгу Катехизисъ. Интересная книга. Выписалъ кое-что. Взялъ на память. Сталъ спрашивать начетника: „Спасовцы какіе?“ — „Хм, проклятые понѣтчики!“ Проругалъ ихъ, какъ могъ.

Сталъ спрашивать понѣтчика: „Бѣглопоповцы какіе?“

— Еретики проклятые. У нихъ подъ рогожей попа возятъ. Другъ друга обнажаютъ.

Рыковъ купецъ изъ Москвы былъ въ селѣ Мукосѣихѣ. Устроилъ оказію. Доски около церкви намощены высоко. Споръ о вѣрѣ. Православный миссіонеръ и другихъ сектъ. Одинъ молодой мальчонка дѣлаетъ возраженія, чего-то говоритъ. Какъ же онъ знаетъ? Сейчасъ къ нему. „Гдѣ набрался?“ — „Книги читалъ, „Пращицу“, „Камень вѣры““. — „Гдѣ купилъ?…“ Выспросилъ, записалъ. Добьемся и мы. Мальчонка-то православный, противъ раскольщиковъ дуетъ. „Мы ихъ какъ треснемъ „Камнемъ вѣры“ изъ „Пращи“, только ахнешь“. Купилъ я книги, перечиталъ, потомъ продалъ; миссіонеры купили.

— На завтра опять споръ. Старики сидятъ округъ, спасовцы, поморяне. Степенно сидятъ, навытяжку, аршинъ съѣли. Я не видалъ такихъ. У насъ просто сидятъ: сидитъ, носомъ клюкаетъ. Рыковъ пріѣхалъ. Меня впередъ высунули.

— Ты кто? — это миссіонеръ спрашиваетъ.

Я не знаю.

— Православный?

— Не знаю.

— Въ церковь ходишь?

— Я радъ бы не ходить, меня дѣдушки гонятъ. Они православные.

— Ты еретикъ. Покажи, какъ крестишься.

Я показалъ. У насъ, молъ, щепотью.

— „Нейдете за пастыремъ“.

Помѣшалъ онъ меня лежачаго, въ бока потолкалъ. Ничего не выжалъ.

Поѣхали домой. Ходили, читали. Быть намъ спасовцами. Они насъ завладѣли по нашей слабинѣ. Икону дали, ѣздятъ. Только подъ началъ принимать. Ночью не спится. Ну, какъ ошибемся. — „Люди начетники есть?“ — спрашиваю. „Какъ не будутъ? Тридцать лѣтъ читаютъ“. — Когда пріѣдутъ? На Троицу будутъ». Стали подготовляться. На Троицу роспуски запрягли. Картузъ новый, рубаха красная, каленаго ситца. Раздѣвкой поѣхалъ.

Книгу достукался прежде всего у сосѣда, богача-раскольника. Двѣсти рублей дана въ Москвѣ. Толкованіе Ивана Златоуста на Евангеліе Матвѣя. Рукопись писана святыми отцами. Нипочемъ не давалъ. Ну, ладно, думаю. Онъ занимался торговлей. На базаръ надо ѣхать, кудель скупать. А деньгами нехватка. Тоскуетъ. — «Дадимъ тебѣ двѣсти цѣлковыхъ взаемъ, дай книгу». Разступился, далъ. Радехонько. За книгой заѣхали. Взялъ, выхватилъ. Сердце прыгаетъ. Читалъ, читалъ, ажъ слюни текутъ. Тѣ дѣвки старыя услыхали, прилетѣли: «Дайти списать». Плачутъ. «Не уйдемъ отсюда». Въ мѣсяцъ списали, день и ночь безъ отдыху. Одна устанетъ, другая пишетъ. Такъ и читать довелось мало.

Книгу въ сорочку, въ кошель. Сорочка особо сошитая. Ѣдемъ на Соборъ… Начетниковъ трое. Слѣпой чувашинъ, ничегохонько не понимаетъ. Другой молодой, неженимый. Третій старикъ. Рвется душа. Мѣшкаютъ. Отецъ говоритъ: «Мы книгу привезли такую». «Христа ради, дайте почитать». Положили на столъ. «Головной, почитай». Не идетъ.

«Неженимый, ты!» И этотъ: имѣй меня отреченна. Боятся. Я думалъ, буду ихъ слушать. Они откоснулись.

«Вотъ что, ты почитай. Ты чернила знаешь, а мы толкованія. — „Благословите“. — „Господь благословитъ“. Крестное знаменіе на лобъ. Прочиталъ двѣ строчки. — „А ну еще разокъ!“ Еще прочиталъ. — „Еще двѣ строчки!“ Стало четыре. „А по твоему какъ?“ — „Кто же будетъ контролеръ?“ — „Не бойся. Мы не поддакнемъ“. Я сказалъ: „По-моему, вотъ такъ“. „Такъ и есть“. — А, думаю, вотъ какіе вы есть толкователи!» Затаилъ въ сердцѣ. Цѣлую страницу прочелъ.

Одиннадцать часовъ, двѣнадцать, часъ. «Поѣсть бы надо. Послѣ обѣда еще почитаемъ»…

«Стали обѣдъ собирать. У насъ бывало на обѣдъ два блюда, сила что три. Тутъ видимъ: наклали луку съ яйцами. Хлѣбъ ситный. Одну чашку намъ отдали. Еретикамъ, — такъ особо. Потомъ съ рыбой. Мы стали тупо ѣсть. Послѣ этого щей. Что за диковина? Я, какъ могъ, наѣлся, бросилъ. Четвертое — лапша съ яйцами, монастырская; каша съ молокомъ, пшенникъ, лапшевникъ. Мы четыре перемѣны кое-какъ огоревали, отбились. Они — девять блюдъ. Куда кладутъ? Я удивился. Такъ наѣлись, едва имъ согнуться можно. Спать. Спали, спали. Время пришло вставать. Никто не выходитъ. „Будите ихъ!“ Сошлись. Пить хотятъ, ведро квасу выпили, брюхо дуть начало. То и дѣло на дворъ бѣгаютъ.

Я къ нимъ съ книгой: „Чего вяло?“ Стали себя понижать. Окаящутъ себя. „Какъ намъ, окаяннымъ, знать?“ Какое смиренномудріе. — Ахъ, думаю, если назвать со стороны, осердятся ли? Да съ дураковъ и хлопнулъ: „А ты молъ, окаянный, какъ скажешь?“ — „О, щенокъ, молоко не обсохло“. — Попался старый хрычъ! Взбунтилась вся бесѣда. Усмирили его. — „Слушайте, говорю. — Читаемъ толкованіе Ивана Златоуста: О смиренномудріи: „Передъ чужими устами будь смиренъ сердцемъ“… Я испыталъ его… Старикъ провалиться готовъ. Мнѣ авторитетъ дали. — „Отчего такъ много перемѣнъ ѣды?“ — „Преданіе у насъ. Сколько перемѣнъ, столько ангеловъ“. „А я въ книгахъ видалъ: сколько сластей, столько дьяволовъ“. Они не могутъ спорить: „Мы сами не знаемъ, старики толкуютъ“.

Стали читать бесѣду Златоуста „О нарядѣ“. Они расцвѣчены, и я такожъ. Громитъ Златоустъ цвѣтное платье, во всю нарицаетъ. Завтра же скину. Отецъ тоже рѣшился — у насъ скоро. На другой день отецъ велѣлъ женѣ бѣлу рубашку приготовить. „Али съ ума сошелъ?“ Мы не слушаемъ. Принесли холста, сошили, надѣли, стали, какъ арестанты. Вышли на улицу. — „Что сдѣлалось?..“ — Другіе говорятъ про насъ: они попали въ секту скопцовъ. Жена плачетъ, со мной никуда не выходитъ…

Такъ кончилась моя первая вѣра…“

— Это былъ первый этапъ неручевскаго разсказа. Послѣ того настала очередь второй вѣры, сектантской, аскетической.

— Сосѣдней деревни Егоръ Загаровъ услыхалъ, прилетѣлъ. Онъ въ бѣлой рубашкѣ отъ бѣлоризцевъ Писцовыхъ, а мы самородки. Отецъ увидалъ: „Вотъ еще христіанинъ ѣдетъ“. Такой чудакъ. Мы приняли его. Меду поставили. Онъ не ѣсть… Чего ни спрошу, все толкуетъ, прибавляетъ и накладываетъ: „Мало бѣлу одежу“. Изъ библіи началъ вычитывать: „мяса не ѣшь, рыбу не ѣшь, молоко не ѣшь“. Недѣлю прожилъ, ѣлъ хлѣбъ съ водой въ очищеніе грѣховъ. Мы тоже ревнуемъ. Мать ругается. Мы продавать велимъ. Все не надо. Нарядъ продавать велимъ. Бабы плачутъ, а заартачиться нельзя. Покупили бѣло, нарядили въ бѣло. Насъ двое, хозяева полные. Если бы хоть одинъ былъ на ихней сторонѣ… Онѣ приводный народъ.

Услыхали отъ Егора — есть учитель въ городѣ, — земля не держитъ. Хоть завтра запрягай. Нельзя, надо хлѣбъ убрать. Въ сентябрѣ поѣхали. У Писцова недѣлю прожили. Онъ съ насъ плату положилъ, пятнадцать копеекъ въ сутки съ одного человѣка. Слова не сказали, отдали два цѣлковыхъ. Этимъ привлекли его, что мы не дармоѣды.

Онъ насъ тоже увлекъ. Искусникъ, степенный, семья въ порядкѣ. Говоримъ: „поселиться бы около, добра бы научились. Купимъ садъ“. Онъ сталъ спрашивать: „А много ли денегъ?“ Мы говоримъ: „три тысячи“. Мы въ то время на чертѣ стояли, каждый годъ тысячи по двѣ наживали въ лѣсной торговлѣ. Кабы не пошли по вѣрѣ, въ сотняхъ тысячъ пошли бы. Но мы денегъ боялись, антихристова печать. Безъ рукавицы не брали.

— Есть, — говоритъ, — продажный садъ. Денегъ не пожалѣете, — продастъ. — „Какое мѣсто?“ — „Тамъ-то“. Пошли мы. „Что надо?“ — „Садъ продажный“. — „Три тысячи рублей“. Какъ будто въ карманѣ пощупалъ. Отецъ сразу говоритъ: „А двѣсти рублей уступишь?“ Тутъ же купили за двѣ тысячи восемьсотъ рублей. Дали задатокъ, купчую, поѣхали домой.

Отецъ говоритъ: „Пока не сказывай женѣ. Испугаешь. Будемъ понемногу продавать“. Стали продавать. Телѣги, сани, дрова; хлѣбъ молотимъ, продаемъ. Что за чудо? Жена говорить: „Зачѣмъ?“ Дошло дѣло: конопли немоченыя. Это ихнее, бабье. Онъ матери сказалъ. Стали собираться въ городъ смотрѣть. Тутъ матери показалось. Садъ ихъ взманилъ. Сладкій духъ. Перебрались въ городъ.

Когда переѣхали, сталъ Писцовъ къ намъ ходить. Я такихъ не встрѣчалъ. Полонъ ротъ слова. Мнѣ тоже не терпится. Говоритъ: „раньше трехъ годовъ передать не могу“.

Отецъ говоритъ: „Вытерпишь три года?“

— „Больно долго“.

Рѣшился терпѣть. Онъ обѣщался къ намъ каждый день ходить. Такъ бывало въ четыре часа утра является. И въ полночь вставали: Се грядетъ женихъ во полунощи. Я полтора года терпѣлъ. До половины дня я отцу натолкую. А онъ ему скажетъ, будто отъ себя. Верткій старикъ, выдернется, все мое затретъ. А я у отца ломаю послѣ. Отецъ умомъ разорился. Оба отъ писанія и оба отъ ума. Такъ мы его съ боку на бокъ переваливаемъ.

Потомъ говорю: „Больше терпѣть не буду. Идемъ къ нему. Пусть выгонитъ“. — „Плохо знаешь его“. Пошли. Тамъ еще два человѣка сидятъ. Стали читать. Зло меня забрало. — „Василій Ивановичъ, это не такъ“. — „Тебѣ молчать“. — „Не буду молчать“. — „Тебѣ тутъ и не быть. Повиноваться сѣдинѣ“. — „Разумъ не въ сѣдинѣ. Не былъ ли Даніилъ благоразумнѣе стариковъ? Они Сусанну осудили, а молоденькій мальчишка восемнадцати лѣтъ имъ обсказалъ. Не былъ ли младъ лѣтами Іоасафъ царевичъ?“ Тутъ онъ меня за грудки схватилъ, поперъ къ двери. Вырвался я. „Видишь, говорю, папаня! Пойдемъ отсюда, пока по шеѣ не наклали. По-моему и вышло“. Полтора года въ ротъ глядѣли. Тутъ у насъ все пошатнулося».

— Въ чемъ у васъ было разногласіе?

— Да онъ тоже говорилъ: ограничивай себя, то не пей, другое не ѣшь, третье не носи. А у меня все стало иное. Думаю: зачѣмъ ограничивать?

Послѣ того, я началъ мыслить: быть можетъ, православіе не хуже этихъ вѣръ. Жена давно вернулась къ церкви. Скорбитъ, покою не даетъ. — «За гробомъ, если не по-моему, мы будемъ тогда врозь». Заболѣла съ печали, попа позвала. Исповѣдуется. Гляжу, перекрестилась щепотью. Когда выздоровѣла, я спросилъ: «Зачѣмъ щепотью крестилась?» — «Чай, мнѣ тебя жалко, пусть на томъ свѣтѣ по-твоему будетъ. Лишь бы не врозь»… А выздоровѣла, опять горстью крестится. — «Ну, думаю, Богъ съ тобой. Мы тоже попытаемъ».

Пошли мы съ братомъ въ консисторію, въ бѣлыхъ балахонахъ. Вышелъ сторожъ. Сказали: «Протопопа такого-то». Слышали раньше: есть протопопъ, можетъ наставить на истину. Вышелъ.

«Кто такіе?» — «Жители, поговорить». — «Приходите домой завтра послѣ службы». Отправились. Что задавали вопросовъ, разъяснялъ, какъ могъ, отъ бѣднаго ума. Черезъ малое время не стало удовлетворять…

Архіерей Варсонофій устроилъ народныя бесѣды въ церкви.

Пойдемъ, ради Христа. Все разскажутъ. Афишки расклеены по городу. Мы въ восторгѣ. Кое-какъ пожрали дома, отправились.

Большое собраніе народу. Четыре священника. Старшій протоіерей съ экспромту рѣчь говоритъ:

— Православные христіане, по благословенію Его Преосвященства въ эти часы мы будемъ объяснять народу службу, какъ ходимъ въ церковь и крестимся, и кланяемся. Многіе ходятъ, не знаютъ.

Другой священникъ сказалъ по-своему, а то же самое: «Жалко васъ стало, темные люди, въ подпольѣ живете».

Такъ меня за сердце задѣло: — Кто виноватъ. Вы же не выпускали на свѣтъ. Погоди-ка, мы узнаемъ, кто въ подпольѣ живетъ…

Третій сказалъ. Четвертый выходитъ съ книгой: «Дьяконъ голову наклонитъ, и вы тоже кланяйтесь». По одной командѣ… Достойно читаютъ, кончили. Я впередъ пробрался. — Батюшка! — «Чего?» — «Я не понялъ. Чать, можно спросить?» — «Спрашивай». — «Прискорбно мнѣ, въ подпольѣ мы были. Выпускаете насъ. Не знаемъ, что годно. Хочу учить я церковную дисциплину. Сколько же въ службѣ поклоновъ земляныхъ, сколько грудныхъ, сколько поясныхъ? Объясните намъ».

Опѣшили они. Посматриваютъ другъ на друга. «Мы къ этому не припаслись. Придите въ слѣдующій разъ». Церковь взбунтовалась. На другое воскресенье народу не протолкнешь. Слухъ прошелъ: «Человѣкъ выходитъ, задаетъ вопросы». Я опять тутъ. — «Дайте намъ настоящее правило: можно ли въ воскресенье класть земные поклоны». До архіерея дошелъ: «Какое тебѣ правило? Есть постановленіе святѣйшаго синода»…

Послѣ этого слѣдовала цѣлая эпопея диспутовъ и споровъ Неручева съ мѣстнымъ духовенствомъ.

Онъ сражался со всѣми, доходилъ до архіерея, писалъ отзывы и печаталъ ихъ въ «Церковныхъ Вѣдомостяхъ», нападалъ и защищался. Оружіемъ его была изумительная память, которая хранила въ себѣ цѣлое сокровище текстовъ и ссылокъ, старопечатныхъ и новопечатныхъ цитатъ.

— Я ему показываю «Пращицу», а онъ ее сроду не видалъ. «Гдѣ напечатана?» — «Да развѣ я ее въ подпольѣ печаталъ? Погляди-ка выходъ у нея».

Требникъ свой десять лѣтъ читаютъ, а что въ немъ есть, сами не знаютъ. — «Вы, говорю, поглядите 391 листъ».

— Ты, — говорятъ, — мірянинъ. Зачѣмъ ты не повинуешься, читаешь? Были бы вы на своемъ мѣстѣ, не шлялись тутъ.

— Вамъ, говорю, лишь бы доходы взять.

— Не твоего ума дѣло!

— Эхъ вы, говорю, пекари. Одна капелька Христовой вѣры весь міръ спасла, а вы хотите: «сорокъ просфировъ — сорокъ рублевъ».

Тутъ они напустили на меня монаховъ. А я говорю: «Когда церковь зачиналась, монахи были?» — «Не были!» — «Вотъ то-то не были».

Отецъ Серафимъ обозвалъ меня нехорошимъ словомъ: «Онъ духоборъ, скопецъ, у него богородица». Въ «Вѣдомостяхъ» написалъ про меня: «коноводъ, хлыстъ». Отъ невѣжества своего всѣ вѣры перепуталъ.

Съ тѣхъ поръ опостыли они мнѣ.

Въ то время мы были буквоѣды, потомъ стали перевертывать на мистическія мысли. Книги получили. Михаила митрополита духовная бесѣда: «Христосъ на деревѣ, но сказалъ: хочу быть въ твоемъ домѣ. Древо — обрядъ, домъ — душа. Но святые отцы къ древу прилѣпились»… Купилъ книгу «Братолюбіе». Столько разбиралъ, даже вши меня стали ѣсть.

Тутъ сынъ подросъ, я его, спасибо, въ школу отдалъ. Онъ сталъ въ постъ мясо ѣсть. Я — возставать. Онъ задаетъ вопросы: «Убѣди меня, я перестану». Я не могу отвѣчать. Слабость моя велія, пружины ослабѣли. Сдался я на его примѣры, перешелъ на сторону сына. Сталъ я читать другія книги, какія творенія были по Дарвину, Ренана книгу, Фаррара о Христѣ, — онъ тоже виляетъ, до конца не договариваетъ… Геккеля купилъ. Какъ сталъ я разбирать, все сразу рухнуло. Некрѣпкое было, подкопанное.

— Въ это время вышло семнадцатое октября. Мы листки схватили, по деревнямъ развозимъ мужикамъ. Одинъ говоритъ: антихристъ, другой говоритъ: послѣднее время… Митинги пошли. Тутъ мы услыхали: конституція. Я раньше не слыхалъ. Новые журналы пошли, газеты. Два года свобода была, — въ два мѣсяца науку прошли.

Я имъ толкую: «Раньше намъ этого нельзя было читать. Теперь читаемъ, какъ пьяные. Были мы, какъ Адамъ въ раю, въ раю невѣжества своего. Теперь вкусимъ плода запрещеннаго»…

«Прочиталъ про разныя партіи, мнѣ показались соціалъ-демократы. Увидалъ сына, спросилъ, какая партія. Онъ разъяснилъ. Я видѣлъ, что эта партія лучше народниковъ».

— А скажите, какая между ними разница? — спросилъ я.

— Будто вы сами не знаете? — сказалъ Неручевъ подозрительно.

— Я хочу, чтобы вы объяснили, — сказалъ я прямо.

Онъ сталъ объяснять топорнымъ языкомъ, но вразумительно.

— Бакунинъ хотѣлъ, чтобы въ нашу Русь не прошелъ капиталъ. А Карлъ Марксъ говоритъ: «Пройдетъ въ Русь капиталъ и нарождаетъ пролетаріевъ. Эти пролетаріи будутъ ему могила». Бакунинъ говорилъ: «Община прочная»… Но масса пролетаріевъ народилась на фабрикахъ.

— Ну, ты опять, — неожиданно заговорилъ Мордвиновъ. — Мужикъ жесткій. Его въ котлѣ не уваришь.

— А дѣло къ тому идетъ, — возразилъ Неручевъ. — Долго варить, можно топорище во щахъ разварить.

Это, очевидно, былъ старый, часто возобновляемый споръ.

— Я болѣе склоненъ къ философскимъ темамъ, — заговорилъ Неручевъ. — Спинозу купилъ. Жую, разбираю. Что есть Богъ, и что есть міръ, и что есть я? Зубы старые, не берутъ. Вотъ кабы, когда намъ было двадцать лѣтъ, встрѣли бы мы такого человѣка, объяснительнаго, не мучались, не измождались, — что бы изъ насъ вышло… Ты спрашиваешь, какъ теперь идетъ? Съ пестриной идетъ. Глядя по мѣстамъ и по людямъ. Напримѣръ, безпоповцы, — есть лѣвые, а есть — боятся, говорятъ: конституція — антихриста печать. Я думаю, не скоро кончится. Вотъ просидѣлъ восемь дней въ арестномъ домѣ. Гонятъ мужиковъ-аграрниковъ. Эй, дуботолки. Травы укосилъ, дровъ увезъ, — всѣ эти грѣхи теперь наказываютъ. И есть тамъ два надзирателя-каина, колотятъ ихъ по головамъ. А они терпятъ, авелево племя. Потому Авель былъ овечій хозяинъ и самъ, какъ овца. Дали ему щелчка въ лобъ, онъ на землю упалъ. Съ той поры Каинъ на Авелѣ верхомъ поѣхалъ. Не скоро кончится…