Мы сидѣли въ редакціи провинціальной газеты. Насъ было шесть человѣкъ, и намъ было скучно. Газета была захудалая, подъ стать своему городу. Тиражъ ея былъ 1200, а весь платный матеріалъ на 6 рублей въ день. При всемъ томъ она приносила убытокъ «на десятку съ номера», какъ заявлялъ издатель.

— Наша газета шла бы, — жаловался онъ, — да на почтѣ перехватываютъ; черную даромъ разсыпаютъ, а телеграммы тѣ же. Тридцать тысячъ мы вложили, насъ трое пайщиковъ. Отстать не охота. Можетъ, выходится… И штрафы платимъ. На той недѣлѣ 500 рублей, позавчера 150, за объявленіе о польской лотереѣ. Нельзя, говорятъ, во внутреннихъ губерніяхъ. Но мы почемъ знаемъ?.. А то, что редакторъ сидѣлъ, это мы не считаемъ…

Я посмотрѣлъ на редактора. Онъ лѣниво мотнулъ головой:

— Не я, другой есть.

Онъ немного подумалъ и вздохнулъ.

— А когда-то мы были лѣвая газета. 5000 печатали. Публика на отъемъ брала. Хвостъ у дверей дожидался…

Комната редакціи была низенькая, сѣрая. Отъ прошлаго величія остались только на стѣнѣ образцы шрифтовъ:

Соціальное государство XX вѣка: на кегль 16.

Косвенные налоги извлекаютъ послѣднія копейки изъ кармана трудящагося народа: на кегль 20.

На улицѣ было яркое солнце, но окна были завѣшаны газетными листами. Въ воздухѣ пахло скукой и сномъ. Даже глаза слипались. Какъ будто опіумъ былъ просыпанъ на полу.

О чемъ говорить? Что дѣлается, — это мы знаемъ и безъ разговоровъ. Что надо дѣлать? Чертъ возьми, что именно надо дѣлать?..

«Уйду отсюда, — соображалъ я тускло. — Пойду къ предводителю дворянства, онъ обѣщалъ дать цифры о распаденіи общины. Человѣкъ онъ веселый, даже восторженный. Говоритъ прямо: „лѣтъ черезъ десять мы устроимъ въ уѣздѣ лѣсенку крестьянскихъ владѣній. Я оптимистъ, смотрю на жизнь подъ розовымъ угломъ“».

Одинъ изъ присутствующихъ, мѣстный адвокатъ, причастный къ литературѣ, поднялъ голову и заговорилъ.

— Что будетъ? — сказалъ онъ негромко. — Полтора года просидѣлъ. Шесть съ половиной лѣтъ осталось…

Я раскрылъ глаза и посмотрѣлъ на него внимательнѣе. Я видѣлъ его раньше, три года тому назадъ. У него было тогда чуть-чуть сѣдины на вискахъ. Теперь онъ былъ весь сѣдой, въ морщинахъ.

— Кто это сидитъ?

— Сынъ мой старшій.

Онъ началъ разсказывать одну изъ россійскихъ исторій, страшныхъ и обыкновенныхъ въ послѣдніе годы. Говорилъ онъ отрывистыми фразами, какъ будто нехотя…

— Семнадцати лѣтъ. Способный мальчикъ. Первымъ шелъ. Въ восьмомъ классѣ былъ. Присталъ къ эс-эрамъ… Турнули его. Сдалъ экзамены экстерномъ… Потомъ говорятъ: «видно, не беретъ наша». Стали максималистами… Пріѣхалъ учитель изъ Сердобска и еще семинаристъ. Съ ума сошли… Устроили экспропріацію въ деревнѣ. Мѣстное почтовое отдѣленіе… Девяносто рублей…

Онъ помолчалъ.

— Если бы они попросили, — прибавилъ онъ глухо, — я бы имъ самъ далъ эти девяносто рублей… Одного убили… Двоихъ повѣсили… Онъ одинъ уцѣлѣлъ, по малолѣтству своему. На восемь лѣтъ. Теперь занимается высшей математикой. Другой — семинаристъ. Тутъ же сидитъ. На три года. Ему помогаетъ къ аттестату зрѣлости. Скучно ему. Тоскливо… Шесть лѣтъ съ половиной…

Онъ замолчалъ. Мы всѣ тоже молчали. Въ комнатѣ какъ будто стало темнѣе отъ этой унылой и гибельной повѣсти.

Дверь открылась, и въ комнату вошелъ человѣкъ.

И съ перваго взгляда я увидѣлъ, что это человѣкъ другой, не нашей породы. Онъ даже дверь открылъ по иному, широко, «на пяту», какъ говорятъ въ народѣ, потомъ крѣпко закрылъ ее и подошелъ къ столу, стуча сапогами. Наружность у него тоже была особенная. Черная суконная поддевка, длинная борода, безпокойные глаза.

— Я хронику принесъ, — быстро заговорилъ онъ, — полицейскую окрошку.

Онъ вынулъ изъ кармана пачку смятыхъ бумажекъ и бросилъ ее на столъ передъ редакторомъ.

Редакторъ взялъ одну и прочиталъ вслухъ:

— Нѣкій наблюдательный чинъ на Старомъ Базарѣ…

— Фамилія? — спросилъ онъ кроткимъ тономъ.

— Не скажу, — твердо отвѣчалъ человѣкъ въ поддевкѣ. — Меня изъ города вышлютъ. И то намедни губернаторъ призывалъ, выговаривалъ: «Чтобы вы поменьше врали, дайте-ка я вамъ собственноручно продиктую»…

— Кто это такой? — спросилъ я тихонько сосѣда.

— Это сидячій и есть, — громко отозвался редакторъ. — Нашъ главный отвѣтчикъ! Получаетъ въ мѣсяцъ пятнадцать рублей, а когда отсиживаетъ, то семнадцать съ полтиной и пять рублей на харчи. Два раза сидѣлъ и очень доволенъ…

— А что же, — весело отозвался сидячій редакторъ, — семь съ полтиной — бѣдному человѣку и то разсчетъ.

— Позвольте порекомендоваться, — подошелъ онъ ко мнѣ. — Мордвиновъ сапожникъ, былъ миссіонерскимъ ученикомъ, теперь два года кормлюсь строчками…

— Ну, мнѣ идти надо. Знаете что, пойдемъ со мною вмѣстѣ, — предложилъ онъ.

Черезъ минуту мы шли по улицѣ, довольно круто уходившей внизъ.

— Вамъ куда надо? — спросилъ я спутника.

— Да никуда, — отвѣтилъ онъ съ лукавой улыбкой. — А просто я васъ увелъ оттуда, скучно тамъ… Пойдемте въ Подгорье, въ сады. Тамъ народъ проще.

Городъ стоялъ на горѣ, примыкавшей къ Волгѣ, и съ трехъ сторонъ внизу былъ окруженъ садами.

Это и было Подгорье.

Сады были старинные, вѣковые. Они поставляли вверхъ до Нижняго и дальше яблоки, груши, сливы, прекрасныя вишни, орѣхи. Они были разбиты на небольшіе участки, и во вѣхъ участкахъ ютились и хлопотали, какъ пчелы, садовники: мѣщане и подгородніе крестьяне.

Мы сошли внизъ и очутились на тропѣ, которая вилась между заборами, переходила черезъ ручьи, спускалась въ лощины и поднималась вверхъ по косогору.

Черезъ заборы справа и слѣва глядѣли вѣтви старыхъ яблонь, усыпанныя мелкими зелеными, еще незрѣлыми плодами. Яблокъ было много. Иныя вѣтви уже были подперты жердями и рогатками, чтобы тяжесть дозрѣвшаго урожая не обломала ихъ.

Было очень тихо. Крѣпкій и сладкій запахъ шелъ изъ густой глубины фруктовыхъ зарослей, слѣва поднимался легкій паръ съ тихаго волжскаго протока.

— Хорошо тутъ, — сказалъ я невольно.

— Да, — подтвердилъ Мордвиновъ. — Тутъ много нашихъ пріустроилось.

— Какихъ нашихъ?

— Да всякихъ: баптистовъ, бѣлоризцевъ и хлыстовъ, и всякихъ сектантовъ.

— Вы развѣ сектантъ?

— Все бывало, — сказалъ Мордвиновъ, тряхнувъ головою. — Евангеліе такая книга, что если читать да вникать православному человѣку, то непремѣнно церковь потеряешь… Я бывалъ и въ сектантахъ.

— Бывалъ, — повторилъ я этотъ многократный глаголъ, — ну, а теперь?

— Теперь ежели угодно знать, — то я атеистъ.

— Какъ это атеистъ?

— Единое творческое начало я еще признаю, такую аллегорію, но что касается помощниковъ, то извините, пожалуйста…

— Вы, должно быть, теистъ? — переспросилъ я.

— А быть можетъ, и теистъ, — съ готовностью согласился Мордвиновъ.

— Я, если угодно знать, смѣшанной вѣры человѣкъ, со всѣми умствую, ко всѣмъ себя причисляю. Татары, такъ татары, хвалю ихъ вѣру. А жиды, такъ жиды. Всѣ вѣры любы, и всѣ партіи милы, до самыхъ кадетовъ. Всѣмъ другъ, всѣмъ помогалъ… Но больше всего жалѣю своихъ мужичковъ-русачковъ. Вотъ теперь хлопочу, чтобы передѣлать хлыстовъ баптистами, — попрошу Пахомова, слѣпца изъ Самары. У него даръ Божьяго слова. Побесѣдуемъ съ хлыстовскими наставниками. Старообрядцевъ ужасно жалѣю. Изучалъ ихъ дисциплину, чтобъ принимали за своего. У нихъ тяжелый законъ, по домашнему обиходу, како сидѣть благочинно во всѣ часы житія: нога на ногу не слагати, лѣвая рука во уста не влагати…

Передо мной было совсѣмъ новое религіозное явленіе, продуктъ великаго потрясенія, которое даже и у интеллигентовъ перемѣшало всѣ вѣры и всѣ партіи и, подобно землетрясенію, перебросило однихъ слѣва далеко вправо, а другихъ справа еще дальше влѣво.

Я не могъ даже разобрать, былъ ли этотъ диковинный человѣкъ теистъ или, дѣйствительно, атеистъ — крайній матеріалистъ.

Онъ ни передъ чѣмъ не задумывался и былъ переполненъ безцеремоннымъ отрицаніемъ, напоминавшимъ наши шестидесятые годы. Народная мысль, очевидно, переживала тѣ же этапы, что и интеллигентная, и, между прочимъ, дошла до матеріализма.

— Вотъ Фейербаха купилъ, — говорилъ Мордвиновъ. — Спрашиваетъ, чѣмъ человѣкъ отъ животныхъ разнится. Животная религіи не имѣетъ. Про слоновъ наврали. Она не имѣетъ разума и не знаетъ своего рода. Человѣкъ знаетъ свой родъ. У него есть разумъ и воля, и сердце. Божественныя ли эти вещи? Скажемъ: божественныя. Но если признать божественными, то мы субъектъ, а Богъ объектъ. Нашъ разумъ въ Его природѣ мы распространили до безконечности, и мы же на него молимся. Я и тѣнь моя. Кто старше? Человѣкъ дикій — и богъ дикій. Человѣкъ умнѣе — и богъ умнѣе.

Я слушалъ его рѣчи и, наконецъ, упросилъ:

— Скажите, пожалуйста, откуда вы взялись?

Мордвиновъ остановился.

— Я православнаго рода, — началъ онъ, — бѣдной семьи. Съ дѣтства имѣлъ большую охоту къ ученію. Десять лѣтъ ничего не могъ добиться, только въ садахъ работалъ. Нашелъ книги старопечатныя, сталъ читать. Спасовскаго согласія наставникъ, Андрей Афанасьевичъ Коноваловъ, — отъ него занялся. Скоро принялъ его пріемы для бесѣдъ, началъ съ миссіонерами недоумѣвать. Въ виду чего предложили присоединиться къ нимъ. Мнѣ то и нужно, лишь бы образованіе получить. Приняли меня въ миссіонерскую школу. Пятнадцать учениковъ, десять на счетъ миссіи, а пять на счетъ архіерея. Но какіе же учителя: Власій, мнихъ. Ходитъ въ подрясникѣ, безъ кальсонъ, длинная рубаха, лицо шарфомъ закрываетъ; секта у него — беретъ сестеръ къ себѣ на всенощную.

— Вотъ извольте посмотрѣть.

Онъ порылся въ карманѣ и досталъ свѣжую вырѣзку изъ «Голоса Самары», октябристской газеты. Вырѣзка гласила: «Духовный слѣдователь закончилъ слѣдствіе о монахѣ, священникѣ Власіи, живущемъ въ Кынтанскомъ монастырѣ. Установлено, что отца Власія усиленно посѣщали женщины. Найденъ фотографическій снимокъ отца Власія, окруженнаго голыми женщинами. Ожидается скандальный процессъ».

— Вотъ такъ учителя, — прибавилъ Мордвиновъ. — А уроки задаютъ по учебнику, отседова — доседова. Время пришло такое бойкое, 1905 годъ. Я всѣхъ учениковъ натрафилъ. Стали заявлять требованія: «дайте намъ хорошихъ педагоговъ. Мы вѣдь не маленькіе. Вы берете народныя деньги, а учить не умѣете. Ты учебникъ-то закрой, изъ своей головы учи». Они втупикъ становятся: «Мы выключимъ тебя»…

— Но вѣдь я вровень съ сектантами. Я въ воскресенье въ церкви спрошу о причинѣ…

— Составили мы прошеніе, подписали по алфавиту, подали архіерею.

— Такъ имъ прискорбно. Вѣрите, отецъ экономъ встанетъ средь трапезы, воетъ голосомъ: «Экая язва, — вездѣ завелись. Зубами рвалъ бы ихъ. Покою не даютъ».

— Выключили насъ; а меня опредѣлили помощникомъ миссіонера Ножкина, на сто рублей въ годъ. Я ѣздилъ, велъ бесѣды, о чемъ хотѣлъ. Стали они носомъ крутить, помѣстили меня сторожемъ въ архіерейскомъ саду, на двадцать рублей въ мѣсяцъ. Женщины тутъ, подозрительныя особы, монашки и служки, никакого грѣха не признаютъ. Монашку моя жена во дворѣ съ келейникомъ поймала. «Тьфу на васъ, — говоритъ, — гадкіе вы».

— Яблоковъ сила въ саду, а красть имъ не ловко. Я стерегу. Стали насъ выживать изъ саду. Архіерей напугался. А я говорю: «Предоставьте мнѣ револьверъ, я буду васъ остерегать». Предоставили мнѣ, такой бульдожка скверный. А въ то время монашки да служки навели на меня обыскъ. Ушелъ я изъ архіерейскаго сада, пошелъ къ тестю въ садокъ, стали жить, кое-какъ биться. Маленькій садокъ, какъ глазокъ. Сами сейчасъ увидите…

Мы вошли въ калитку. Садокъ дѣйствительно былъ маленькій, но очень живописный. Онъ стоялъ на мягкомъ земляномъ обрывѣ, надъ тихимъ рѣчнымъ затономъ. Внизу подъ обрывомъ лежала длинная черная лодка, похожая на корягу.

— Чужая земля, наемная, — грустно сказалъ Мордвиновъ. — Эхъ, кабы эту землю мнѣ. Я бы всю кручу разрылъ и обвалилъ, воздѣлалъ бы до самой воды. Помидоровъ посадилъ бы, картофелю. Если пропасть доведется, было бы дѣтямъ обезпеченіе. Трое у меня, маленькія, какъ галчата…

Навстрѣчу намъ бѣжалъ пузатый мальчишка, лѣтъ пяти, весь въ грязи и въ одной рубашонкѣ. Подолъ у него былъ задранъ чуть не до шеи. Онъ придерживалъ его обѣими руками, что-то жевалъ и кричалъ на бѣгу съ полнымъ ртомъ.

— Мм, тятя, я яблоки ѣмъ!..

Изъ подола рубашки сыпались зеленыя яблоки, совсѣмъ незрѣлыя, мелкія, немного побольше орѣха.

— Развѣ не вредно ѣсть такія яблоки?

— Богъ съ вами, — сказалъ Мордвиновъ, — мы привычные. Яблоки эти чуть не съ цвѣту ѣдимъ. Если безъ овощевъ, намъ нѣтъ вкуса. Лѣтомъ и мясо не въ охоту.

Мальчикъ заглядѣлся на насъ и выпустилъ подолъ. Яблоки посыпались во всѣ стороны.

— Онъ у меня тоже безбожникъ, — сказалъ Мордвиновъ полусерьезно. — Самъ отъ себя. Никто его не училъ.

— Ну-ка, Мишка, скажи, гдѣ Богъ?

— Не знаю, — сказалъ Мишка, засовывая палецъ въ ротъ.

— Можетъ, на небѣ?

— Я туда не лазилъ, — буркнулъ Мишка угрюмо. — Отстань.

— У меня вся семья любопытная, — сказалъ Мордвиновъ, — жена моя родилась въ бѣлоризцахъ, въ бѣломъ мѣшкѣ, въ густой крапивѣ, молока не ѣла, только растительное молоко, конопляное сѣмя. Тесть мой бывшій хлыстъ. Строгой вѣры. У нихъ говорили: «грѣхъ молоко хлебать. Корова блудница. Яйца — мышьякъ, отрава духовная. Цвѣтная рубаха — пестрый звѣрь. Совлеките съ себя звѣря, надѣньте бѣлое, ангельскій чинъ».

— Вы поговорите съ нимъ. Пронзительный старичекъ. Лютѣе меня. Онъ Ренана книги читалъ. Прочитаетъ и мнѣ перескажетъ. Мнѣ некогда читать столь длинныя книги.

Избушка у Мордвинова была черная, покосившаяся на-бокъ. Внутри было тѣсно и грязно. Только передній уголъ былъ оклеенъ цвѣтными карикатурами недавней эпохи: Витте въ клѣткѣ, Лидваль съ урною. Ярче всего бросалась въ глаза большая зловѣщая картина: горитъ крестьянская изба. Изъ красныхъ облаковъ протягивается длинная рука съ жадными, длинными, костлявыми пальцами.

Вмѣсто всякаго богатства Мордвиновъ показалъ мнѣ огромный черный ящикъ съ выписками и всякими бумагами. Онѣ были набиты до самаго верха, вродѣ геологическихъ пластовъ. Нижнія были написаны полууставомъ на синей бумагѣ и относились къ духовнымъ книгамъ: Ефремъ Сиринъ, Григорій Богословъ. Потомъ шли русскіе духовные писатели, мистики, брошюры Толстого и Григорія Петрова, журнальныя статьи, клочья освободительныхъ брошюръ. Сверху лежали груды газетныхъ вырѣзокъ. Въ настоящее время Мордвиновъ самъ мѣтилъ въ писатели и подбиралъ матеріалъ въ редакціи среди изрѣзанныхъ и брошенныхъ газетъ.

Все это было мятое, въ сажѣ и грязныхъ пятнахъ. Трудно было бы сохранить чистоту въ такой обстановкѣ.

У окна стояла лавка безъ одной ноги, подпертая чурбаномъ. На лавкѣ сидѣлъ старикъ въ ветхихъ валенкахъ, несмотря на лѣтній зной. Это и былъ бывшій хлыстъ, читатель Ренана. Волосы у него были совсѣмъ бѣлые, лицо истощенное. Только глаза сохранились, маленькіе, яркіе, злые.

— Вы не думайте, что я такой старикъ, — сказалъ онъ, — мнѣ пятьдесятъ два года. Это отъ нравственной жизни. Жили строго, скоромно не ѣли, нарядно не носили, вина не пили, табакъ не курили, хлѣба поменьше жевали. Я хотѣлъ рыбу завершить ѣсть, голова стала болѣть, куриная слѣпота напала. А товарищъ померъ.

— Такъ глупость наша, — старикъ махнулъ рукой. — Держались за Бога, измождились, теперь на покой надо.

— При юности моей, — сталъ разсказывать старикъ, — былъ въ нашемъ селѣ прельститель, онъ прельстилъ двѣнадцать человѣкъ, въ родѣ апостоловъ. Одинъ былъ мой товарищъ. Молодые оба. Онъ сталъ мнѣ тексты бросать, а я не разумѣю, что и къ чему. Думаю: неужели я меньше ихняго грамотѣ знаю. Взялся за евангеліе, да въ жнитво, да въ пашню. Можетъ, не одну сотню разъ перечелъ отъ корня до корня. Сталъ я поспарывать съ ними. Сумнѣніе явилось. Другіе двѣнадцать человѣкъ ко мнѣ пристали, на двѣ секты. Приходитъ къ обѣднѣ въ посту нѣкій человѣкъ, привелъ насъ въ изумленіе. Девятая, семнадцатая, восемнадцатая главы Ивана Богослова, — онъ толкуетъ по-своему, особо отъ хлыстовъ. Тайное сводитъ на явное…

— Батюшка началъ сердиться. «Отчего въ церковь не ходите?» — «Неколи намъ»… Они насъ стали подъ надзоромъ имѣть. Посматривали искоса, даже смертью грозили. Мельникова въ ссылку угнали. Товарищъ мой Николай сталъ имъ предателемъ, все обсказалъ. Какъ съ дѣвицами въ баню ходили, — и родила дѣвица, и зарыли дитя; шестнадцать человѣкъ въ ссылку угнали въ Елизаветполь. Насъ тоже хотѣли сослать, но я уклонился отъ нихъ въ книги. Добился книгу «Благовѣстъ», Бесѣды «Апостольскія», «Кормчая» съ доски до доски, «Дѣянія Апостольскія». Многія книги стали намъ извѣстны. Такую охоту имѣлъ. Идешь мимо лавки. «Чего надо?» «Книгу». Дай Богъ здоровье Неручеву, Александру Алексѣевичу, онъ книгъ давалъ. Въ то именно время я сталъ поститься. Не такъ понималъ, по буквѣ. Въ сущемъ дѣлѣ посты полезны для перемѣны пищи. Челъ я книгу старца Дорофея: «Какой есть грѣхъ смѣяться за столомъ». — Не грѣхъ, а вредъ: — крошка заскочитъ. Или народъ дикій былъ, то ему говорили: грѣхъ, эпитимія. У просвѣщенныхъ грековъ не было эпитиміи, а нашимъ дикимъ народамъ назначили, вродѣ, какъ гривна штрафу. Или, напримѣръ, постъ. Нужно ли это семейному человѣку? Монаху нужно для укрощенія собственной плоти, у него жеребячья плоть. Семейному надо свою плоть питать. Или молиться, зачѣмъ два часа, — не довольно ли четверть часа? Кто-нибудь обманулъ на сто рублей, а Богу свѣчу поставилъ въ десять копеекъ. Такъ эскимосы дѣлаютъ. Священство, напримѣръ, отъ Моисея. Послѣ египетскихъ кирпичей онъ далъ левитамъ, пусть кормятся. Теперь я вижу: все это лишнее. Всѣ ихнія дѣла надо иссопомъ окурить, дезинфекцію сдѣлать. Если они на Писаніе ссылаются, то Христосъ не то говорилъ, а: «накормите голоднаго» Оттого я сталъ жить слабже, чай пить, молоко хлебать, мясо ѣсть. Главное дѣло, слово свободы пришло. Намъ стало прямѣе. Что мы шишикали промежъ себя, то стало громко въ народѣ. Сходныя къ намъ стали новыя книги, о чемъ прежде мы топоткомъ говорили: Бебель, Исторія Шишко, Христосъ Ренана. Но только Ренанъ Христа-человѣка извнѣ сдѣлалъ, не изнутри… Подожди годовъ десятокъ, что выйдетъ. И такъ, почитай, все на нашей сторонѣ. «Союзниковъ» совсѣмъ нѣтъ, — чепуха все. Въ городѣ полтора человѣка, а по деревнямъ совсѣмъ нѣтъ. Звонятъ, зубами ляскаютъ. Все по пустому. Мы вотъ не звонимъ, молчимъ. Неручевъ, правда, звонитъ по всѣмъ базарамъ. Человѣкъ сильный! Мало звонковъ противъ Александра Алексѣевича. Ты говоришь, что будетъ? Хорошо не будетъ. Такъ не пойдетъ, какъ наверху хотятъ. Потому народъ еще больше размножится. На одной бороздѣ не очень станешь жить. Хлѣбъ все дороже, а урожай хуже. Не выйдетъ по ихнему. Народъ сталъ къ ученію допускаемъ. Раньше дикій былъ. Теперь понемногу сталъ добираться до сути. Слово свободы выпущено, чтобъ правду говорить. Хватилися, да поздно. Пропустили его. Теперь думаютъ только то, какъ бы схапать, словить. Заходили кругомъ. Какъ было сказано: «Придутъ птицы съ желѣзными носами. Станутъ васъ долбить до самыхъ костей».

Онъ даже съ мѣста поднялся и руку протянулъ, какъ будто предсказывалъ.

— Постой, дѣдушка, — перебилъ я. — А ты скажи, какъ идетъ законъ девятаго ноября?

— Земляной выдѣлъ? — переспросилъ старикъ и сѣлъ на лавку. Онъ какъ будто весь осѣлъ и опустился внизъ.

— Такъ идетъ, что надо бы хуже, да нѣту. Пошла ссора на всю землю! Отъемъ, разоренье… Онъ остановился, не окончивъ фразы.

— Вѣришь ли, до меня дѣло дошло. Дѣвки у меня. Думаю: вовсе отнимутъ, затрутъ. Дѣлить будутъ. Сперва полъ-осминника, потомъ четь-осминника. А тамъ ничего не останется. Пылью пойдетъ. Поневолѣ закрѣпилъ…

Лицо его имѣло довольно смущенный видъ.

— Ты не думай, — спѣшно сказалъ онъ. — Если теперь опять на общину пойдетъ, то я свою землю отдаю, желаю всю дѣлить. У кого тысячи земли, а у насъ полуосминникъ. Но только теперь въ ожиданіи намъ безъ земли нельзя…

Онъ даже руками развелъ въ обѣ стороны. Я невольно подумалъ: русская исторія имѣетъ особую логику. Бывшій хлыстъ и аскетъ, теперь читатель (и почитатель) Бебеля и Шишко, въ то же время принимаетъ участіе въ разрушеніи общины, во имя интересовъ своихъ дѣвокъ…

Мордвинову тоже стало, кажется, неловко.

— Пойдемте къ другимъ, — предложилъ онъ, — къ Неручеву теперь.

Мы вышли и пошли задами, перелѣзая черезъ плетни и пробираясь между шпалерами грушъ и вишенъ.

— Вотъ хорошій садокъ, — сказалъ Мордвиновъ, останавливаясь на холмѣ.

Садъ, дѣйствительно, былъ на славу. Земля на грядкахъ была рыхлая и пышная, какъ пухъ. Яблони и груши были старыя, свилеватыя съ бурой кожей; у нихъ былъ тотъ тощій, изношенный видъ, который одинаково присущъ многоудойнымъ коровамъ, плодовитымъ женщинамъ и плодовитымъ деревьямъ.

— Это Свищовыхъ садъ, — сказалъ Мордвиновъ… — Строгіе люди, въ старинѣ живутъ. Да вотъ и самъ хозяинъ.

Подъ яблоней стоялъ мужикъ, большой, грузный, съ краснымъ лицомъ, въ сѣрой курткѣ, съ передникомъ, и подчищалъ вѣтви.

Мы поговорили, и я увидѣлъ, что это представитель консервативнаго элемента.

— Насъ трое братьевъ, — говорилъ Свищовъ; — дѣтей у насъ восемь и восемь и пять, а всего двадцать одинъ. Земли семь съ половиною десятинъ. Есть съ чего жить. Одной вишни сходитъ сорокъ фунтовъ съ дерева. Конечно, необразованность наша. Да мы не гонимся. Вонъ должностей не хватаетъ для образованныхъ, а черный рабочій народъ лишній не будетъ…

Мы прошли черезъ садъ и опять пошли по тропинкѣ.

Мордвиновъ снова вернулся къ своимъ безпокойнымъ мыслямъ:

— Мы желаемъ устроить вольную духовную общину. Пробовали соціализмъ. Да не вышло у насъ. Купили лошадь общую. Одинъ поѣхалъ за сто пятьдесятъ верстъ. Другому надо ѣхать за семьдесятъ пять. Тогда продали ее. Пускай же нынѣ будетъ одно духовное. Выберемъ себѣ священника отъ православнаго епископа. Всѣ обряды будемъ соблюдать, но постепенно выправлять. Въ церковь будемъ ходить, въ какую угодно. Свой священникъ для безплатнаго совершенія требъ. Школу устроимъ. У насъ находятся люди. И священники находятся, даже не одинъ, а нѣсколько. Есть у насъ такой апологетъ, даже академика перешибетъ. Охотниковъ много. Одинъ жандармъ есть, выходить изъ службы, идетъ въ нашу общину.

Мы повернули за уголъ и подошли къ высокимъ рѣзнымъ воротамъ.

— Это Неручева домъ, — сказалъ Мордвиновъ. — Самъ Александръ Алексѣевичъ въ тюрьмѣ сидитъ.

— Какъ въ тюрьмѣ, къ кому же мы идемъ?

— Небось, сегодня выпустили, — успокоительнымъ тономъ сказалъ Мордвиновъ. — Паспортовъ не прописывалъ, — прибавилъ онъ въ поясненіе, — новая наша напасть, чего по вѣку не было, — штрафъ положили на него. Ко мнѣ пришелъ совѣта просить. — «Какъ ты думаешь: сидѣть или платить?» Я говорю: «Чего ты, садись скорѣй. Въ ихней казнѣ много денегъ есть безъ нашего. Я сидѣлъ, пробовалъ. Не такъ страшенъ чертъ, какъ его малюютъ». Тогда онъ пошелъ и сѣлъ подъ арестъ.