Эту часть польдера называли Пятачком — несколько квадратных миль суши между двумя небольшими бухтами. Во время высоких приливов ее почти целиком затопляло море; пересеченная редкими еле заметными тропинками, протоптанными среди зарослей папоротника и песчаных дюн, она считалась надежным местом для успешной охоты на водоплавающую дичь.

Вспугнутый бекас обычно взлетает здесь прямо из-под ног охотника, и заряд дроби настигает его прежде, чем он начнет свои воздушные виражи. Легкой добычей для охотника на Пятачке становятся кряквы, крохали, красноголовые нырки, чибисы и ржанки. Если бы не коварные ловушки зыбучих песков, охоту здесь следовало считать занятием, недостойным для благородных спортсменов.

Я редко посещал этот край, так как не относился к числу страстных охотников, но старый Сиппенс, мой давнишний приятель, с которым мы частенько общались в кабачке «Два флага», только и мечтал неделями, чтобы подстрелить здесь утку, из которой потом он готовил восхитительное рагу.

— Для нынешнего сезона не характерны высокие приливы, — утверждал он, — и вода не заливает удобные тропинки; даже легко перевеваемые ветром дюны становятся твердой почвой. Главное — избегать встречи со старухой в зеленом платке.

Надо сказать, что мне частенько приходилось слышать об этом призраке Гонта и прибрежных равнин. О нем много рассказывали от Бушота до Филиппина и даже в Ассенеде, где народ отличается недоверчивостью и трезвостью мысли, но никто никогда не утверждал, что встречался с ним.

Этот призрак в облике небольшой старушки в зеленом платке считался чудовищем, жаждавшим крови и безжалостно убивавшим бедных смертных, рискнувших прогуляться ночью по Пятачку. Тела несчастных всегда оказывались жестоко изуродованными.

Вот уже много лет никто не осмеливался бродить ночью по этим заболоченным местам, где опасность повстречаться со страшным существом считалась более чем реальной.

Нелепая случайность привела к тому, что меня здесь застали сумерки. Около четырех часов я вспугнул двух больших крякв, прятавшихся в густой траве. Я сбил их удачным дуплетом, после чего решил закончить охоту, так как в моей сумке уже лежало шесть крохалей и пара бекасов.

Я направился в сторону плотины, но был вынужден внезапно остановиться.

Похоже, что старый Сиппенс или соврал мне, или что- то перепутал, утверждая, что сезон был более сухим, чем обычно.

Дорогу мне перегородил быстрый поток глубиной более фута. Мне пришлось идти в обход, что сильно удлинило мой путь. Я оказался перед путаницей незнакомых мне тропинок, петлявших между небольшими водоемами. К тому же, эти тропинки, ведущие к ближайшей проселочной дороге, пересекали территорию, насыщенную водой и превращенную в сплошное болото.

Народная мудрость утверждает, что беда одна не приходит; метров через двести моя нога попала в трещину между двумя камнями, и я почувствовал острую боль в ступне.

Классическое растяжение обрекало меня на убогое ковыляние, тогда как мне предстоял еще весьма длинный путь. Вечерние сверчки завели свои стрекочущие песни, когда я добрался до заросшего ельником холма, находившегося в центре болотистой равнины. Я рухнул на сухой песок, положил рядом ружье и снял сумку, после чего разулся и внимательно осмотрел невыносимо ноющую ногу. Она сильно распухла, и ее кожа приняла фиолетовый оттенок.

Солнце опускалось за кроны далеких тополей, и я мог рассчитывать еще примерно на час до наступления темноты. Словно мне назло поднялся резкий ветер, набежавший на Гонт; он пригибал кусты и гнал перед собой тяжелые тучи, явно стремясь как можно скорее покончить с вечерним светом.

Немного отдохнув, я решил двигаться дальше. Но попытка натянуть обувь на распухшую ногу ни к чему не привела, и мне стало ясно, что идти дальше я не смогу.

Я понял, что оказался в безвыходном положении и растерянно огляделся. На окружавшую меня равнину начали опускаться вечерние тени.

Внезапно на расстоянии выстрела от холма я заметил небольшую избушку. Я не очень хорошо знал Пятачок, и поэтому не очень удивился существованию жилья в этой дикой местности. Тем не менее, мне потребовалось протереть глаза, чтобы удостовериться в реальном существовании строения, так как я представлял, что фламандские польдеры способны порождать миражи подобно африканской саванне или полярной тундре.

«Странно, что никто ничего не говорил мне об этой лачуге», — подумал я, и поставил в уме еще один минус хитрому Сиппенсу.

Небольшой домик показался мне очень ухоженным, с аккуратно побеленными известью стенами и покрашенными зеленой краской ставнями; легкий дымок над короткой трубой поднимался к первым звездам, и за стеклами окон колебались блики огня в очаге.

Ковыляя с большим трудом, я спустился с холма; хорошо утоптанная тропинка, усеянная перламутровыми обломками раковин, вела меня прямо к жилью.

Добравшись до низкой изгороди, окружавшей строение, я окликнул обитателей хижины. Очевидно, ее жителей нельзя было назвать чуткими на ухо, так как на мой зов никто не откликнулся.

Подковыляв к двери, я толкнул ее, и она распахнулась, показав мне довольно скромную, но в то же время показавшуюся мне весьма уютной обстановку.

Посреди комнаты стоял натертый до блеска стол в окружении нескольких стульев и низенькая молитвенная скамейка; мягкое кресло ютилось возле камина, в котором горели куски торфа и несколько тонких поленьев.

На стене против входной двери висели старинные часы с эпинальской картинкой на циферблате; они отсчитывали секунды взмахами маятника. Под часами поместилась прялка, а с балки свисали связки лука и окорока копченой ветчины.

Несмотря на то, что я еще несколько раз повторил призыв к хозяевам жилья, единственные признаки жизни подавали только часы и огонь в камине.

Снаружи быстро опускались сумерки, и языки огня в камине с трудом разгоняли сгущавшиеся внутри хижины тени. Я заметил на камине стеклянный подсвечник, в который была вставлена сальная свеча.

— В крайнем случае я заплачу, — пробормотал я и зажег свечу.

На столе лежала небольшая, но толстая книга; я разглядел, что это был альманах Сноека за 1772 год.

— Черт возьми, — пробормотал я. — За этот экземпляр библиофилы отдали бы хорошие деньги!

Когда большая стрелка часом подходила к двенадцати, я услышал стук трости с металлическим наконечником, натыкавшейся на камни. Через несколько мгновений дверь отворилась, и тонкий голосок сердечно поприветствовал меня.

— Я еще издали заметила вас, — произнес голосок, — и мне показалось, что вы ранены. Какой вы молодец, что устроились поближе к огню и зажгли свечку!

Я увидел, что в комнату вошла небольшими шажками старушка, показавшаяся мне на редкость очаровательной. На ее лице с немногочисленными морщинами, обрамленном серебряными буклями, улыбались голубые глаза, излучавшие совершенно детское простодушие. Она была в чистой аккуратной одежде, фасон которой показался мне устаревшим; впрочем, фламандские крестьяне десятилетиями сохраняют приверженность к моде прошлых лет.

Она сразу же занялась моей больной ногой.

— Ну, могу вас успокоить, — проворковала она, — ваша нога не выглядит сильно пострадавшей, и чтобы вылечить ее не потребуется колдовской дар. Впрочем, у меня где-то завалялось волшебное снадобье!

Из небольшого шкафчика она достала кусок белой материи и флакон из толстого синего стекла. Когда она вытащила пробку, по комнате распространился приятный запах травяной настойки.

— Это отвар буквицы, замечательной буквицы, и еще кое- каких трав, секрет которых мне довелось узнать…

Едва она нанесла снадобье на мою ногу, как боль прошла, и опухоль начала уменьшаться.

— Через час вы забудете, что у вас с ногой что-то случилось, — заявила старушка, осторожно погладив ногу. — А теперь самое время немного перекусить.

Если ужин моей очаровательной хозяйки ограничился несколькими зернышками риса, то я лихо расправился с солидной порцией рисовой каши с корицей и черным сахаром, а также с несколькими большими ломтями ветчины и удивительно мягким хлебом.

Я предложил заплатить за все, но она категорически отказалась

— Вы здесь не в харчевне, мой юный друг, — сказала она. — И, поскольку нам вскоре придется отправиться на прогулку, вам нужно будет выпить нечто очень полезное перед дорогой.

— О какой дороге вы говорите? — поинтересовался я.

— Полная луна нынче светит, словно корабельный прожектор, — ответила она, — а у меня еще есть хороший фонарь. Так что я сама отведу вас к плотине.

Она налила мне в стакан напиток, который назвала укрепляющим; я отхлебнул глоток, и сразу же почувствовал, словно во мне вспыхнул приятный огонь. Она и сама отпила несколько капель эликсира, после чего извлекла из кладовки большой фонарь, заправила его маслом и зажгла с помощью зажигалки. Закончив подготовку, она сообщила, что готова стать моим проводником.

Ночь, как она сказала, действительно была лунной, и все вокруг было видно почти так же хорошо, как днем.

Маленькая и хрупкая, старушка бодро шагала впереди меня; фонарь раскачивался у нее в руке.

Моя нога перестала болеть, и я с удовольствием и благодарностью сообщил ей об этом.

— Ах, какие пустяки, не стоит об этом вспоминать, мой юный друг!

Впереди уже была видна плотина. Внезапно я заметил появившийся в стороне огонек, словно кто-то шел в том же направлении, что и мы, пользуясь таким же фонарем. Я сказал об этом старушке, но она рассмеялась и покачала головой.

— Мой дорогой невежественный друг, если бы это был человек с фонарем, то его можно было заранее считать пропавшим, подобно камню, упавшему в глубокую воду; он сейчас идет мимо холма, на котором живут тысячи крабов, а поэтому в здешней местности нет ничего более опасного, чем этот холмик. Но это обыкновенный блуждающий огонек, который играет роль светильника на лягушачьей свадьбе.

Мы подошли к плотине, и я увидел освещенное изнутри окно харчевни «Два флага», приглашавшее замерзших путников в тепло и уют.

— Доброй вам ночи, — сказала немного странным тоном моя благодетельница. — Мне остается пожелать вам приятных снов, мой юный друг.

Поспешно произнесенные мной слова благодарности никто не услышал, так как фонарь в руке старушки уже терялся вдали, словно блуждающая звезда.

— Наконец-то вы вернулись! — воскликнул Берт Нильс, хозяин кабачка, едва увидев меня.

И он сразу протянул мне стакан с горячим грогом, почему- то показавшимся мне необычно неприятным на вкус.

— Неужели вам не нравится мой напиток? — встревожился Берт.

— Прошу простить меня, он хорош, как всегда, но мне только что пришлось выпить нечто совершенно восхитительное, в сравнении с чем любое другое питье покажется дождевой водичкой.

И я рассказал о своем приключении.

Берт некоторое время молчал, а потом негромко выругался.

— Скажите, а у этой старушки было что-нибудь обмотано вокруг шеи? — спросил он, настороженно присматриваясь ко мне.

— По правде сказать, я не смогу вам ответить, так как не обратил на это внимания. Хотя, действительно, теперь мне кажется, что перед тем, как провожать меня, она набросила на плечи легкую зеленую шаль.

— Старуха с зеленым шейным платком! — завопил Берт так громко и неожиданно, что я вздрогнул. — И вы живы!

— Наверное, только потому, что вы родились в воскресенье, — произнес кто-то рядом хриплым голосом.

Я действительно родился в воскресенье, о чем и сообщил присутствующим.

— В таком случае она просто ничего не могла сделать с вами, — проворчал старик.

И он указал тощим пальцем на окно, за которым простирались унылые ланды.

— Я никогда не встречал ее, и мне остается только благодарить за это Всевышнего, иначе я ни за что не дотянул бы до своих ста лет, — продолжал старик. — А вот мой отец, когда был молодым, видел ферму в том месте, где ее видели вы, господин Гюстав. На ферме жила семья Трампенсов, и это были нехорошие люди, грубые и скупые.

Старшую в этой семье звали Леоной; она из-за денег убила своего мужа и троих сыновей. Причем речь шла о небольшой сумме в три десятка голландских флоринов. Ее повесили на церковной площади в Бушоте, и в день казни на ней был зеленый шейный платок. Она даже поругалась с палачом, который хотел снять его.

— Да, эту историю часто рассказывают в нашем краю, — сказал Берт. — И каждый решает сам, верить или не верить истории о старухе в зеленом шейном платке. Кстати, где вы потеряли Сиппенса?

— Сиппенса? — с удивлением переспросил я.

— Когда начало смеркаться, а вы все не возвращались, он отправился искать вас. Он взял большой фонарь и сказал, что дойдет до холма с крабами.

— Боже небесный! — воскликнул я, подумав о блуждающем огоньке.

Сиппенс так и не вернулся.

Мы нашли его только через неделю. Его тело, почти полностью увязшее в грязи, удалось обнаружить только благодаря собакам, которых одолжил нам бургомистр. Выглядел он жутко, так как скелет оказался почти полностью очищен от плоти.

В этих местах водятся громадные голубые крысы, и если не убрать тело как можно быстрее, то это зверье с мощными челюстями мгновенно изуродует останки до неузнаваемости.

Наверное, я мог бы не упоминать, что больше никогда не видел на Пятачке даже следов фермы и моей спасительницы.

Тщательное исследование архивов мэрии Бушота позволило мне выяснить, что ферма, действительно существовавшая на Пятачке, была давно разрушена во время страшной бури; от попавшей в нее молнии строение вспыхнуло, «словно вязанка хвороста, пропитанная маслом», как написал чиновник в сообщении о происшествии.

Я закончу свой рассказ словами Берта Нильса: каждый решает сам, верить или не верить рассказанному.