В тот раз, когда судьба впервые свела меня с ним…

Тогда мне было шестнадцать, я еще бегала в короткой юбочке, и у меня была густая грива золотисто-каштановых волос, сиянием окружавших мою голову.

Я не знаю, почему наш преподаватель, славный старикан с всегда набитым табаком носом, страстно любивший античность и клявшийся всегда только Гомером, задал нам такую странную тему сочинения, как «Посещение порта»? Ведь никогда раньше он не позволял нашему творческому воображению блуждать за пределами Фермопил и биографий царей и героев Древней Греции.

Неужели судьба, обычно покорно следующая воле Всевышнего, иногда разыгрывает иллюзорную забывчивость и позволяет себе благосклонно отнестись к проискам Дьявола?

Небольшое судно ожидало очереди перед сухим доком. Оно явно провело много времени в северных водах, и его вплоть до красного пояса на трубе сверкающим слоем покрывали кристаллики соли.

Какой-то мужчина выскочил из рубки, словно выброшенный пружиной, отшвырнул ногой змеившийся по палубе трос и спрыгнул на набережную.

Возившийся возле лебедки выпачканный в масле машинист окликнул его, обратившись к нему на фламандском, как к штурману.

Тот бросил в ответ короткую фразу, прозвучавшую, как ругательство, и машинист исчез.

Перед моими глазами находился ахтерштевень, на котором большими белыми буквами было написано название судна: «Иблис»

Мужчина заметил мой взгляд, присвистнул и сказал:

— Это не так, калоша называется «Ибис». Идиот, которому было поручено написать название, принялся развлекаться и добавил одну букву, испортив название и потратив уйму отличной белой краски.

Я ошеломленно смотрела на стоявшего рядом со мной юного бога в синей куртке, мохнатом свитере и фуражке с блестящим козырьком.

Его голос показался мне удивительно глубоким; он прозвучал, словно хрустальный рог; уверена, что ни у одной женщины не могло быть столь изящно очерченных губ, как у него.

Я не запомнила нескольких пустых фраз, которыми мы обменялись, но мои глаза навсегда сохранили его облик, как самую большую драгоценность.

Я повернулась и ушла, решив, что никогда больше не увижу человека, с первого же мгновения заставившего меня страдать; тем не менее, дойдя до поворота, я оглянулась.

Игра света и теней превратила его в необычное, удивительное существо; левая половина его фигуры, освещенная солнцем, была светлой и безупречно чистой, тогда как правая оставалась в тени и казалась зловещей и мрачной, словно ночь.

Учитель раскритиковал мое сочинение, и он был прав, потому что ни один порт еще не был описан так сухо и бесцветно.

Через несколько дней я уронила с полки журнал, в который никогда не заглядывала. Он раскрылся на статье, из которой я узнала, что Иблис[67] был порожден четырьмя стихиями, и для него не находилось места в демонологическом каталоге. Не демон и не ангел, но существо крайне опасное, в видениях прорицателей он являлся в облике крылатого существа, одно крыло которого было белым и сияющим, словно снежная вершина, а другое оказывалось мрачным, словно самая глубокая бездна.

Ах, мое сердце, мое бедное сердце!.. Ах, мой бедный старый учитель, спящий под бормочущими елями на унылом пригородном кладбище! Вы предали порицанию мое неудачное сочинение, но как глубока была ваша мудрость, позволявшая вам верить в опасный союз высших существ и смертных! Спустившись с Олимпа, или поднявшись из Тартара, они посещают нас.

Мое сердце, мое бедное сердце!..

Я встретила его на узкой Соборной улице.

Он взял меня за руку, задержал ее в своей руке, и мы сразу же отправились в удивительное, загадочное путешествие в непонятном пространстве.

— Я ищу здесь, — сказал он, — в этих старинных строениях, окно, в котором двадцать лет назад заметил отблески огня. Средневековая лавочка, вероятно, бедная кондитерская. Меня привлекло стоявшее на полке блюдо с небольшими пирожками.

Я вошел и позвал хозяина, так как за прилавком никого не было. Потом я заглянул в заднее помещение. Тишина. Темные комнаты с красными бликами на стенах. Ни одной живой души. Помещения в духе Рембрандта населяло только призрачное пламя.

Я взял несколько пирожков, не оставив деньги, объединив грех обжорства с грехом воровства. Когда я вернулся через некоторое время, так как меня терзал неоплаченный долг, на мой призыв снова никто не откликнулся.

Никаких лакомств на полках не оказалось, как, впрочем, и должно быть в призрачной кондитерской.

Он покачал головой — привычный жест, чтобы прогнать меланхолию.

Я заметила, что у него в руке была чудесная сумка, набитая воспоминаниями и тоской вместе с его прошлыми увлечениями, от чар которых он не мог избавиться никакими заклинаниями. Там находились Чосер, Диккенс, картинки Эпиналя[68], одна очень старая книга…

— Смотри, — сказал он, — я тебе подарю самую красивую эпинальскую картинку, способную очаровать глаза и сердце и удивительно правдоподобную — это «Красавица и чудовище».

Он повлек меня через готический пейзаж. В ноябрьских сумерках часовня Матери Семи скорбей светилась подобно не очень яркому маяку.

Низкие, на уровне земли двери, у которых задвижками и запорами служили инструменты пыток; высоко над землей стены прорезали узкие окна, зарешеченные, словно в надетых проволочных масках, над которыми висели пышные гербы.

Мы приняли правила игры, удивительно отчетливо вспоминая тексты и действия, восстанавливая цепочку времен в их странной последовательности.

Как в прошлом, он принялся жонглировать голубками и вампирами, демонами и девушками-цветками, софизмами и символами, рыбками и числами, солнечными лучами и тенями. Его действия казалось мне настоящим фейерверком!

Блестящая вариация на старую тему эмоции, которую извлекаешь из прошлого невредимой, трепещущей, со всеми ее умолчаниями и паузами.

На мою долю оставалось волшебство.

Вернулись наши каравеллы радости и их спасительные гавани; замок Тристана причалил к венецианской набережной, засверкали аметисты, появились тени, дорогие для тех, кто любит приключение; возродилась душа книг, аромат чая, тяжелый запах хищников. Душа моего старого платья из китайского шелка, аромат лотоса и дымок опиума; призраки с пьяного корабля, напялившие на себя маски селедок.

— Я вижу, — сказал он, — вижу привал на краю майской ночи, браслеты из ягод боярышника на твоих детских запястьях. Новый год, туманный, красный и зеленый на морском берегу…

Из дней нашей юности, брызжущих счастьем, мы создали калейдоскоп роз, таких ослепительных, что на наших глазах выступили слезы, но мы продолжали смеяться. Бедные иллюзионисты, наши трюки оказались неудачными…

Тогда наши души принялись играть на арфах, и это оказалось роковой ошибкой; наши сердца, лишенные балансира, очутились на натянутом над пропастью канате. Жуткое достижение!

В этот момент чудесная фантасмагория оборвалась, мы вернулись на землю. Судя по всему, весьма своевременно.

Он спросил меня:

— Ты счастлива? У тебя есть друзья? Есть цветы? Конфеты?

Я убедила этого багдадского принца, что все это у меня есть. Он был разочарован — бесконечно, до страдания, так как хотел видеть меня одинокой и лишенной всего, чтобы иметь возможность одарить меня всеми мыслимыми радостями.

Чтобы отвлечься, он спросил у меня, не существовал ли когда-то в этом месте колдовской тупик.

Это можно было расценить, как нахальство — ведь неподалеку отсюда находилась улочка Дьявола.

— Что ты помнишь об этом, девочка?

— Я помню больше, чем могла бы запомнить за сотню лет.

— Стареть… Нет, нужно идти вперед, дитя мое.

Мы по-прежнему находились на извилистой улочке возле собора, башня которого закрывала небо, но под нашими ногами искрились россыпи звезд.

— Стареть…

Я снова с ужасом услышала глубокие звуки хрустального рога, которые донес до меня морской ветер, и я поняла, что тот, кто столько лет находился рядом со мной как мой немного загадочный спутник, был бессмертен.

Я увидела, что у него одно крыло белое, а другое черное.

Из своих крыльев он сделал для меня колыбель и принялся баюкать меня в этой колыбели.

Я задремала; он поцеловал мой лоб, мои губы, мои веки, поцеловал, может быть, несколько дерзко, но, скорее, с благоговением, словно перекрестил меня.

Но реальность была одновременно сном. За решеткой, окружавшей богатый особняк, дремал шекспировский сад.

Рядом с монастырем, прислонившись к нему, возвышалась изящная молельня XVIII века. Под аркой золотого винограда стояла девственница в платье для причащения. На цепочке у нее на шее висело наивное перламутровое сердечко.

Как бы это ни показалось невероятно, но из древних камней полилась музыка. В тени древних стен, сопровождаемая журчанием фонтана, зазвучала прелюдия Баха.

Он сказал:

— По этим улицам ходило множество одухотворенных личностей. Как только ты появляешься здесь, они окружают тебя, ты оказываешься во власти магии. Разве не волшебство привело тебя ко мне, мое юное создание?

Здесь все становится легким и возможным — великие творения, бурные страсти, самое нежное и самое постыдное достигают здесь величия.

Но как только ты уходишь отсюда, очарование пропадает. И ты снова сталкиваешься повсюду с посредственностью, с мелочностью, с пороком…

Он опустил голову; и мне показалось, что на глазах у него появились слезы. Он плакал, как плакал Иблис, черный ангел, друг Христа, огорченный своим бессилием как в добрых, так и в злых делах.

Под аркой собора он преподнес мне букет, протянул его со своей улыбкой, блуждавшей на его чудных губах, и это было двадцать лет назад.

Он протянул мне книгу, очень старую книгу. Потом волшебство покинуло нас, и он растворился в первых тенях надвигающегося вечера.

Всю свою юность я отдавала этому существу все мысли, все надежды, верила только в его свет, превратила его в божество своего сердца, не думая ни о времени, ни о пространстве… И теперь этим вечером я была наказана.

Этим вечером, когда я потеряла его навсегда.

Я чувствовала себя усталой, раздавленной, разбитой тяжелым грузом воспоминаний.

Стоящая на краю камина лампа льет розовый свет на очень старую книгу, которую я не смогла прочитать и не прочитаю никогда, потому что это гримуар.

Невидимая рука перелистывает страницы, одну задругой. Я чувствую тревожное опасное присутствие; существо, более прозрачное, чем воздух, склоняется над книгой.

Он рядом, чудесный и жуткий инкуб, лишенный своего дневного великолепия; и сейчас, в полночь, я могу почувствовать взмахи его черного крыла.

Свет лампы слабеет, ночные вампиры пьют последние крохи света.

Прощай, мой друг, подаренный мне морем, мой чудесный товарищ майских троп, мой нежный гид по магическим улочкам, прощай мой друг-человек.

От тебя же, бога, ангела или демона, я не жду жалости.

О, мое сердце, мое бедное сердце…