Карпаты — страна вампиров. Это приходится слышать даже в самих Карпатах: надо же как-то привлекать туристов! Но и за сотни километров от Карпат, и за тысячи лет от современности легенды о мертвецах, пьющих кровь живых, леденили сердца людей. Правда, существа эти не были вампирами в строгом смысле слова, но в крови нуждались не меньше.

С древнейших времен красная жидкость, текущая в человеческих артериях и венах, была не просто символом, но синонимом жизни и человеческой души, и цвет ее считался цветом жизни, любви, плодородия, в отличие от белого — цвета смерти. «Душа всякого тела есть кровь его», — говорится в библейской книге Левит. Кому же могла потребоваться эта волшебная жидкость? Конечно, тем, в ком жизни не было — во-первых, злым духам, ведьмам, эльфам и прочей нежити. Во-вторых, мертвецам, тоскующим в мрачном загробном мире и мечтающим ожить. Недаром еще в глубокой древности люди в особые дни года, когда грань между миром живых и миром мертвых становилась тоньше (обычно это случалось в зимнее и летнее солнцестояние), мазали себя белой краской, чтобы покойники приняли их за своих и не тронули.

Со временем царство мертвых «благоустроилось» благодаря религии, и страсть к крови стали приписывать только тем мертвецам, кто по разным причинам туда не попал — казненным, утопленникам, колдунам, одним словом, всем, кто не был похоронен должным образом, с соблюдением всех необходимых обрядов. Матей Казаку пишет об этом так: «Древние похоронные обряды были необходимы для того, чтобы сопровождать умершего под землей у древних греков и римлян или в небе, рядом с богом Одином — у германцев и даков, предков румын. Любое отступление от ритуала, незнание, ошибка или вовсе отсутствие тела (в случае внезапной смерти человека или же убийства его на чужой земле) могли серьезно повлиять на это путешествие. Тогда на помощь приходили символические захоронения без тел, но выполненные по всем правилам. Есть среди них и относительно современные: в Румынии в 1943 году, после Сталинградской битвы, где румынская армия потеряла десятки тысяч погибшими и пропавшими без вести, семьи воинов организовывали как раз похороны без тел, потому что якобы “мертвая армия” вернулась домой и потребовала, чтобы у них были свои могилы»[126].

Обеим категориям любителей крови — демонам и неупокоенным мертвецам — издревле приписывали множество злодеяний. Древние вавилоняне верили в демоницу Лилит, которая по ночам прилетала к колыбелям младенцев и пила их кровь. В еврейских преданиях Лилит стала первой женой Адама, прекрасной и порочной — похоже, ее объединили с другим духом, суккубом, который, являясь по ночам к мужчинам в образе красивой женщины, отбирал их сексуальную энергию, которая, как и кровь, воплощала в себе жизненную силу. У древних греков было немало легенд о том, как умершие возлюбленные приходили к юношам, похищая их жизнь — одну из них пересказал Гёте в «Коринфской невесте». У тех же греков возникли легенды о духах в женском обличье, которые по ночам пили кровь людей, большей частью младенцев. Их называли ламии, эмпузы, стриги — последнее слово в современной Италии означает ведьму, а в Румынии — вампира (strigoi).

Но все эти существа были бесплотными духами, лишь для вида принимающими людской облик. Вера в оживших мертвецов, прежде бывших обычными людьми, пришла в античный мир из других краев — прежде всего, с севера Европы, от суеверных кельтов и германцев. Записывать истории о них начали еще в раннем средневековье: так, в 1031 году на церковном соборе в Лиможе рассказали, что тело некоего отлученного от церкви рыцаря каждое утро находили вдали от его могилы. О таких же случаях говорится в «Истории английских королей» Уильяма Ньюбургского (1196) — когда в округе начинали пропадать или неожиданно умирать люди, местные жители первым делом шли на кладбище. Вскрыв гроб какого-нибудь нечестивца или колдуна, его, как правило, находили неразложившимся и румяным, с губами, испачканными свежей кровью. В этом случае труп следовало проткнуть мечом («холодным железом», которого боится нечисть), а потом сжечь и развеять по ветру.

В Англии таких мертвецов называли cadaver sanguisugus (кровососущий труп). В Венгрии использовали более емкое название — «вампир», происходящее, по мнению ученых, от славянского «упырь». Упыри, правда, были не ожившими мертвецами, а духами людей, погибших неестественной смертью — это доказывает, что обе категории в поверьях четко не разграничивались. В польском и чешском языках вампира до сих пор называют «упырь». Это слово производится от «парить» или «пар» и связывается со славянским названием летучей мыши — «нетопырь». Менее вероятна его связь с тюркским «убыр» (злой дух). Впервые оно упоминается в 1047 году как собственное имя: переписчиком библейских книг в Новгороде был некий Упырь Лихой. В древнерусском «Слове святого Григория» сказано, что язычники приносили жертвы «упырям и берегиням». В более поздних поверьях, особенно украинских и южнорусских, упырь — «заложный», то есть неупокоенный мертвец с горящими глазами и длинными железными зубами, иногда поросший шерстью. Он рыщет ночами, убивая и пугая до смерти неосторожных путников, но боится железа и креста — не может войти в дверь или ворота, над которыми вырезан крест. Чтобы убить, ему отрезают голову и вбивают в нее железный гвоздь, а тело сжигают.

В Греции вампира прозвали тоже славянским словом «вриколак» (вурдалак). В Румынии он — «стригой» или «морой», в Болгарии — «полтеник», в Хорватии — «кошкима», в Албании — «кукути», у цыган — «мулло». У немцев был свой вампир — Nachzehrer или «ночной жеватель»; считалось, что он, лежа в могиле, непрерывно жует, насылая на живых чуму и другие болезни. Чтобы усмирить предполагаемого нахцерера, его рот набивали камнями. Несколько раз при раскопках в Германии и других странах находили скелеты с камнями во рту — свидетельство древности этого суеверия. В исландских сагах часто упоминается драугр, оживший мертвец, который после смерти сильно разбухает и чернеет. Драугр ночью выходил из могилы, подстерегал путников и выпивал из них всю кровь, мог даже врываться в дома, продавливая их крышу своим весом. Чтобы запереть его в могиле, на нее ставили камень с колдовскими рунами.

Хотя Европа — признанный оплот вампиров, похожие существа имеются и в фольклоре других континентов. Арабы и другие народы Ближнего Востока верят в гулей — оборотней, которые живут в пустынных местах и обожают кровь и плоть неосторожных путников, особенно детей. В отсутствие живых жертв они разрывают могилы и питаются трупами. Гули могут принимать любой вид: притворяются добрыми старушками, чтобы заманивать в свои сети детей, и прекрасными девами, чтобы выпивать жизнь из молодых людей. Девушку-гуля можно распознать по плохому аппетиту — она не может есть человеческой пищи — и ослиным копытам, спрятанным под ее длинными юбками. У индийцев известны бхуты, которые пожирают мертвых, и веталы, ожившие мертвецы, которые, подобно вампирам, высасывают из людей жизненные силы. В китайском фольклоре известен «живой труп» цзянси, тоже питающийся людской жизненной силой — ци. Малайские вампиры, пенанггаланы, как и их филиппинские собратья мананангалы, прячутся в джунглях, нападая на женщин и детей, чтобы высосать их кровь. Интересно, что они тоже могут превращаться в летучих мышей, хотя не исключено, что это уже след европейского влияния.

Особая тема — оборотни, во многих мифологиях неотличимые от вампиров (хотя в современной масскультуре между ними идет жестокая война). Многие верили, что маги, шаманы, колдуны превращаются в самых разных животных, однако 90 процентов упоминаний оборотничества относится к обращению в волка (ликантропии). Первый такой случай отмечен еще в «Эпосе о Гильгамеше», а позже волки-оборотни или вервольфы стали не менее популярными героями европейского фольклора, чем вампиры. Рассадником их считались такие области, как Польша, Литва, Германия. Во Франции оборотней называли «лугару», в Италии — «лупо маннаро», в славянских странах — «волколак», которого часто путают с «вурдалаком». В XVI–XVII веках по обвинению в оборотничестве были казнены тысячи людей, но число верфольфов не уменьшилось. Их признаками считались заостренные уши, сросшиеся брови, поросшие волосами ладони. Одни оборотни превращались в волка по своей воле, другие неосознанно, но всякий раз это случалось на полнолуние. В течение недели вервольф рыскал по округе, пожирая людей и домашний скот, а потом снова превращался в человека. Еще в 1760-е годы во французском Жеводане свирепствовал волк-людоед, жертвами которого стали 123 человека — многие считали его оборотнем. При этом в Румынии, как и на Балканах, оборотни упоминаются куда реже, чем вампиры, которые, как известно, превращаются в волков так же охотно, как в летучих мышей.

В XIV веке Центральная Европа пережила настоящую эпидемию вампиризма, совпавшую со страшной эпидемией чумы. В панической неразберихе людей нередко хоронили живыми, а потом, когда по соседству кто-нибудь внезапно умирал (что при эпидемии опять-таки не редкость), гроб открывали и видели покойника скорчившимся и перепачканным кровью — ведь он отчаянно пытался выбраться из своего плена. В 1343 году прусский барон Штейно де Реттен, умерший от чумы, был похоронен с почестями, а через несколько дней разнесся слух, что ночью его видели вне могилы. Пришлось открыть гроб и пронзить останки барона мечом. Лишь гораздо позже распространилось поверье — тоже пришедшее от славян, — что протыкать вампира нужно не железом, а осиновым колом, после чего обязательно отрезать голову, опрыскать тело святой водой, а потом сжечь.

К тому времени вампиров, которые прежде считались чем-то вроде природного феномена, окончательно объявили слугами дьявола и начали с ними беспощадную борьбу. Вскоре после смерти Дракулы, в 1486 году доминиканские монахи Шпренгер и Инститорис (Крамер) выпустили в свет знаменитый «Молот ведьм» — руководство по поиску и разоблачению прислужников Сатаны, которое предусматривало широкое применение пыток. Инквизиторы, действовавшие практически бесконтрольно, далеко превзошли валашского воеводу в изощренности мучений, которым подвергались их жертвы. Во времена охоты на ведьм, продолжавшейся почти три века и унесшей, по наиболее достоверным оценкам, до 100 тысяч жизней, несчастных женщин (а иногда и мужчин) обвиняли не только в колдовстве, но и в вампиризме — и посылали на костер. В результате те, кто сознательно поклонялся Сатане, начинали приносить в жертву своему кумиру людей и пить их кровь, пытаясь угодить своему властелину.

По мнению судей, именно так поступал знаменитый барон Жиль де Рэ, современник Дракулы, казненный в 1440 году в Руане по обвинению в убийстве более трехсот детей. По одной из версий, он использовал их кровь для алхимических опытов, по другой — вызывал с ее помощью злых духов, по третьей — был ложно обвинен во всем этом королевскими чиновниками, захотевшими отобрать его земли и богатства. Но если даже он был не виновен, маленькие дети (особенно некрещеные) еще долго оставались главной целью сатанистов всех мастей. Другим объектом их вожделения были невинные девушки, кровь которых тоже использовали в колдовских обрядах, прежде всего в проведении «черной мессы».

В 1610 году на востоке Европы прогремело дело венгерской графини Эржебет (Елизаветы) Батори. Начав стареть, эта роковая красавица велела своим прислужникам заманивать в ее замок в Чейте (ныне Чахтице в Словакии) молодых крестьянок, которых она замучивала до смерти как вручную, так и всевозможными орудиями пыток, наподобие специально заказанной ею «железной девы», а потом выпускала из их тел кровь и купалась в ней, пытаясь вернуть молодость. Всего ее жертвами стали от 30 до 650 девушек и женщин. Графиня принадлежала к высшей венгерской знати, однако королевский суд под давлением неоспоримых улик приговорил ее к пожизненному заключению в ее собственном замке, где она и скончалась четыре года спустя в возрасте 54 лет.

Сегодня мало кто вспоминает, что злодеяния Эржебет Батори были следствием общеевропейской «моды» на использование крови в сатанистских обрядах. Но все отмечают, что они имели место в Карпатах — том самом горном краю на стыке Румынии, Венгрии, Словакии и Украины, откуда, как из эпицентра землетрясения, по Европе расходились предания о вампирах. Эта область, где веками смешивались традиции и суеверия разных народов, где постоянно кипели кровавые битвы, где дикая природа всегда была рядом с человеком, оказалась питательной почвой для вампиризма.

* * *

В XVII веке из Юго-Восточной Европы, разделенной между Османской и Австрийской империями, слухи о вампирах начали доходить до Запада, где их принимали на ура, как опасную, щекочущую нервы экзотику. В 1694 году популярный французский журнал «Меркюр галант» посвятил вампирам специальный выпуск. А после 1718 года, когда по Пожаревацкому договору часть Сербии и Банат вошли в состав Австрийской империи, кровососы попали и в официальные документы.

В 1725 году австрийский суд рассматривал дело сербского крестьянина Петра Плогойвица (Благоевича), обвиненного — посмертно! — в убийстве девяти человек в его родной деревне Кисилево. Вот как описал обстоятельства дела местный чиновник Иоганнес Фромбальд:

«Спустя 10 недель после того, как в деревне Кисолова, в Рамском районе, подданный по имени Петер Плогойовиц испустил дух и был предан земле, стало известно, что в указанной деревне Кисолова за восемь дней девять особ, как старые, так и молодые, также умерли после тяжкой 24-часовой болезни, и что они, будучи живы, однако лежа на смертном одре, заявляли во всеуслышание, что умерший 10 неделями ранее, помянутый Петер Плогойовиц, приходил к ним во сне, ложился на них и давил таким образом, что они поневоле лишались дыхания… Жена упокоившегося Петера Плогойовица, каковая ранее заявляла, что муж приходил к ней и требовал свои опанки или букв. башмаки, ушла из деревни Кисолова в другую. Поскольку у подобных особ (каковых именуют они вампирами) имеются различные знаки, как то тело их не тлеет, кожа же, волосы, борода и ногти растут, как можно увидеть, то подданные единодушно постановили вскрыть могилу Петера Плогойовица и удостовериться, будут ли найдены на нем помянутые знаки…

Поскольку ни добром, ни угрозами не способен был я удержать сих людей от вынесенной ими резолюции, то с привлечением градиского попа отправился в указанную деревню Кисолова, где осмотрел извлеченное тело Петра Плогойвица и с всемерно тщательной истинностью удостоверился в том: что первое, ни от данного тела, ни от могилы ни в малейшей степени не исходил зловонный запах, обыкновенно присущий мертвым, и что тело, за исключением носа, каковой несколько отвалился, было весьма свежим, и что волосы, борода и также ногти, из каковых старые упали, росли на нем, и что старая кожа отделилась и под нею показалась новая и свежая, и что лицо, руки, и ноги, и все туловище имели такой вид, что и при жизни не могли бы выглядеть лучше; во рту его я не без удивления заметил некоторое количество свежей крови, каковую, по общему показанию, он высосал из убитых…

Покуда я разглядывал это зрелище вместе с попом, чернь более ярилась, нежели тревожилась, после чего в большой поспешности все подданные заострили кол, дабы поразить мертвое тело в сердце, и после сего прокола из ушей и рта не только вытекло много весьма свежей крови, но и случились иные дикие знаки (каковые из высокого уважения я опускаю), и наконец все тело, по их обычаю, было сожжено и обращено в прах, о чем и доношу высокопочтенной администрации с нижайшей и покорнейшей просьбой: ежели совершена была ошибка, то повинен в ней не я, но чернь, что пребывала вне себя от страха»[127].

Дело Плогойвица вызвало такой резонанс, что отчета по нему потребовал сам австрийский император Карл VI. Отчет Фромбальда (кстати, именно в нем впервые письменно употребляется слово «вампир») вошел в диссертацию Михаэля Ранфта, защищенную в том же году в Лейцпиге и названную «О жующих и чавкающих в гробу мертвецах». Немецкий врач первым попытался дать феномену вампиризма научное объяснение: «Этот храбрый человек погиб внезапной насильственной смертью. Эта смерть, какой бы она ни была, могла спровоцировать у выживших видения, которые были у них после его смерти. Внезапная смерть породила беспокойство в семейном кругу. Беспокойство было в паре со скорбью. Скорбь приносит меланхолию. Меланхолия становится причиной бессонных ночей и мучительных снов. Эти сны ослабляли тело и дух до тех пор, пока болезнь в конце концов не приводила к смерти».

В 1731 году похожий случай произошел в сербской деревне Медведже, где крестьянина Арнота Паоле[128], погибшего при падении с повозки, обвинили в гибели людей и скота. Свидетели рассказали, что Паоле прежде служил в армии в Греции, где его укусил вампир. Знающий, что делать в таких случаях, Паоле раскопал могилу вампира, вбил ему в сердце кол и съел горсть могильной земли, но это не помогло — он сам превратился в кровососа. В отчете австрийского военного врача Иоганна Флюкингера (1732) говорилось:

«Спустя 20 или 30 дней некоторые люди принялись жаловаться, что донимает их указанный Арнонд Паоле, и действительно убил он 4 особ. Дабы покончить с этой бедой, они указанного Арнонда Паоле по прошествии 40 дней с его смерти выкопали и обнаружили, что он вполне цел и не разложился, в то время как свежая кровь течет из его глаз, носа, рта и ушей, что рубаха, саван и гроб были все окровавлены, и что старые ногти на руках и ногах, а также кожа отделились и под ними выросли новые. И поскольку они увидели, что он истинный вампир, они согласно своему обычаю пронзили его сердце колом, после чего он издал слышимый стон и началось обильное кровоточение. Засим тело в тот же день сожгли и пепел бросили в могилу. Эти люди еще говорят, что все, кого мучили и умертвили вампиры, сами должны стать вампирами, и потому они казнили еще 4 особ таким же манером. Далее добавляют они, что указанный Арнонд Паоле нападал не только на людей, но и на скотину, и высасывал кровь из животных, люди же поедали их мясо. И следственно, здесь и теперь еще имеются вампиры. Всего же за время трех месяцев 17 молодых и старых особ отошли в мир иной»[129].

Эти случаи заинтересовали ученых и богословов, затеявших многолетнюю дискуссию о вампирах. Одни утверждали, что его вызывают демоны, проникающие в тела мертвецов; другие возражали, что верить в это — значит допускать, что Сатана может оживлять людей, а это по силам одному Всевышнему. Появилась и компромиссная версия, которую высказал английский король Яков I в своей «Демонологии»: вампиры — это нечистые духи, которые только принимают облик людей. В 1746 году ясность в этот вопрос решил внести бенедиктинский монах дом Огюстен Кальме, издавший в Париже «Трактат о явлениях ангелов, демонов и духов», где перечислялись десятки случаев вампиризма — почти все в той же Юго-Восточной Европе. Скрупулезно рассмотрев их все, святой отец пришел к выводу, что реальное существование вампиров сомнительно, однако нельзя исключить, что они представляют собой иллюзии, порожденные дьяволом и способные до смерти напугать суеверных людей. Эти выводы были изложены так туманно, что многие поняли их ровно наоборот — вампиры существуют и их жертвой может стать буквально каждый.

Знакомый с Кальме Вольтер высмеял его легковерие, написав для своего «Философского словаря» (1764) заметку «Вампир», где говорилось: «Эти самые вампиры — мертвецы, которые выходят ночью из своих могил, чтобы приходить к живым и высасывать их кровь либо из горла, либо из живота, после чего они снова укладываются в свои ямы. Живые от укуса вампира худеют, бледнеют, чахнут, а мертвецы-кровососы жиреют, приобретают здоровый цвет лица и вообще выглядят весьма аппетитно. Они устраивали свои застолья в Польше, Венгрии, Силезии, Моравии, Австрии, Лотарингии. Ни в Лондоне, ни даже в Париже о вампирах и не слышали. Я признаю, в этих городах есть биржевые игроки, трактирщики, деловые люди, которые средь бела дня пьют кровь народа; они, конечно, испорченные, но не мертвые. И проживают эти настоящие кровососы отнюдь не на кладбищах, а в очень удобных дворцах… С 1730 по 1735 год только и говорили о вампирах; их подстерегали, их сердца вырывали и сжигали. Но они напоминали мучеников древности — чем большее число их жгли, тем больше их становилось»[130].

Указанные в заметке годы и правда связаны с настоящей «вампироманией», когда о живых мертвецах писали ведущие газеты Европы и даже — как в свое время о Дракуле — дешевые брошюрки для народа. В новую переломную эпоху, объявленную «веком просвещения», вампиры стали символом нового отношения к смерти. Французский культуролог Филипп Арьес пишет: «И в искусстве, и в литературе, и в медицине XVII–XVIII вв. царили неуверенность и двусмысленность в отношении жизни, смерти и их пределов. Постоянно присутствующей стала сама тема живого трупа, мертвеца, который на самом деле жив… Умами овладела всеобщая паника — страх быть похороненным заживо, очнуться от долгого сна на дне могилы. С другой стороны, начинаются извращенные игры со смертью, вплоть до эротического соития с ней. Устанавливается связь между смертью и сексом, как раз поэтому она завораживает, завладевает человеком»[131]. В этом скрывались корни как тогдашней «мании», так и будущей популярности вампиров.

Именно сочинение Кальме заложило современные представления о вампирах, восходящие к суевериям карпатских народов, но при этом сильно облагороженные массовой культурой. «Народный» вампир — не бледный джентльмен в отглаженном фраке, а румяный крестьянин в грязной, рваной и заскорузлой от крови одежде, больше похожий на зомби современной мифологии. Кровь, которой он упивается, так и брызжет из него — иные вампиры, когда их гроб вскрывают, буквально плавают в крови. Это хорошо иллюстрирует переведенная вначале Мериме, а потом Пушкиным сербская баллада «Марко Якубович»:

«Классические» вампиры вряд ли ведут философские диалоги со своими жертвами — чаще всего они вообще не говорят, поскольку принадлежат к миру мертвых, «немых», и с живыми их сближает только выпитая кровь. Надо сказать, что нынешний «масскультовый» вампир — образ сборный, соединивший поверья разных народов и культур. Например, в то, что вампир, как и все злые духи, не отражается в зеркале, верили только в Германии, а про то, что он не отбрасывает тени, в фольклоре вообще не сказано. Практически нигде не считали, что у вампира вырастают волчьи клыки (это скорее присуще оборотням) или что он пьет кровь из горла своих жертв. На Балканах, как уже говорилось, верили, что он «выдавливает» из тела жизненную силу или высасывает ее из пор кожи, чаще всего в области сердца. Это сближало его с марой, злым духом многих европейских народов, от имени которого происходят русское «марево», английское nightmare и французское cauchemar.

Всем известно, что вампиры часто превращаются в летучих мышей. Французский натуралист Жорж Бюффон в 1761 году даже назвал вампирами американских нетопырей отталкивающего вида, которые действительно пили кровь животных, а при случае и людей. Но связь вампиров с летучими мышами возникла еще до этого, поскольку в народных преданиях эти ночные создания традиционно включаются в свиту дьявола. Вампиры превращаются и в других живых существ из этой категории — волков, крыс, пауков, а также могут повелевать ими. Есть и животные, враждебные вампирам, например белые лошади; если такую лошадь привести на кладбище, то в могиле, которой она испугается, наверняка скрывается вампир.

В легендах говорится и о превращении вампиров в ночных бабочек «мертвая голова»; румыны верили, что в этих бабочках заключена душа вампира, и тот, кто поймает их, обретет над ним власть. Еще вампиры легко делаются невидимыми или превращаются в туман, что позволяет им проникнуть в любое, самое маленькое отверстие. Народные поверья и масскульт сходятся только в трех вещах. Первое: вампир может действовать только ночью, до первых петухов он должен вернуться в свою могилу — иначе лучи солнца просто расплавят его. Второе: он боится святой воды, освященных просфор и креста, а также чеснока, хотя последняя деталь тоже встречается не везде. Третье: он нападает на человека только вне дома (подразумевается, что в доме присутствуют иконы). Попасть в дом вампир может лишь в том случае, если кто-либо из живущих там впустит его.

Фольклор знает множество мер предосторожности против вампиров. Румынские крестьяне до сих пор украшают дом связками чеснока и вешают такую связку на шею, выходя из дома ночью. В других странах считалось, что достаточно иметь на шее крест, лучше всего серебряный. Человеку, укушенному вампиром, в Румынии давали напиток из настоя ивы, вина, водки и меда (были и другие рецепты). При этом он должен был читать заклинание: «Ты, стригой, ты, морой, ты, лев, ты, колдун… Идите туда, где девушка не заплетает кос, где топор рубит бесшумно, где священник не читает Библию, в лесную чащу, в морские глубины. Идите туда, упокойтесь там, оставьте меня в покое!» Были и специальные молитвы для избавления от власти вампира, но они не всегда помогали. День ото дня жертву испытывали, давая ей святую воду и просфору; если человек не мог их проглотить, значит, он уже превратился в вампира и односельчанам пора браться за колы.

* * *

Сегодня принято считать, что овампиривание возможно только после укуса другого вампира. Но кто тогда укусил первого из них? Современные «теоретики» вампиризма решили эту загадку, предположив, что существуют две категории вампиров. Первая состоит из укушенных людей — жалких полуидиотов, которыми движет только слепая жажда крови. Вторая же — древние духи зла, уполномоченные самого Сатаны, испокон веков плодящие вампиров не из-за банального голода, а из ненависти ко всем людям. Эта изящная версия связывает воедино обе категории вампиров, но народные верования опять-таки ничем ее не подтверждают.

Народные поверья знают и другие причины, по которым человек может превратиться в вампира. Это случается после смерти с теми, кто умер внезапно, без исповеди и причастия, те, кто покончил с собой или перешел в другую веру; в православных Сербии и Румынии это был тяжкий грех, за который полагалась самая жуткая посмертная кара. Были люди, заранее предрасположенные к вампиризму: те, кто родился с зубами, а также рыжие и зеленоглазые (что для Юго-Восточной Европы нетипично; вспомним, что у Дракулы тоже были зеленые глаза). Греки считали, что вампиром может стать тот, кто родился в Рождество, или человек, через тело которого после смерти перепрыгнула кошка или собака. При похоронах таких людей принимали «профилактические меры»: вбивали в лоб гвоздь, клали в рот головку чеснока или насыпали в гроб маковые зерна, чтобы вампир пересчитывал их каждую ночь.

Радикальным средством, конечно, было проткнуть покойника колом из осины, боярышника или крушины. Так же обезвреживали «состоявшихся» вампиров; если после этого они не рассыпались в прах, их обезглавливали и сжигали, а пепел развеивали по ветру или закапывали на пересечении двух дорог. Кол — вторая после пристрастия к крови важная деталь, сближающая фольклорных вампиров с историческим Дракулой. Но сближающая чисто внешне: вампиры боялись кола, а для валашского князя он был любимым «орудием труда». Что касается крови, то вампиры относятся к ней крайне бережно, а Дракула проливал ее зря; все слухи о его особой любви к крови следует считать преувеличенными. Третье и последнее, что сближает воеводу с вампирами — география; Юго-Восточная Европа и особенно Румыния давно и заслуженно считаются средоточием вампирского фольклора и суеверий.

Первый случай предполагаемого вампиризма в румынских землях зафиксирован в 1521 году в Брашове: там сожгли женщину, которую считали «стригойкой» (strigoaie), хотя это слово могло относиться и к ведьме. В 1645 году молдавский митрополит Варлаам опубликовал труд под названием «Семь церковных таинств» (Septe taine ale Bisericii), в котором решительно отверг мнение о превращении покойников в вампиров: «О нем говорили, что он стал варколаком. Так говорили невежды, поскольку невозможно, чтобы мертвый превратился в варколака… Эти люди идут к могиле и выкапывают останки, чтобы посмотреть, как они выглядят. Если у трупа есть кровь, отросли ногти и волосы, то они, как только видят всё это, собирают дрова, делают костер и сжигают тело, пока от него ничего не останется»[132]. Восстав против подобных суеверий, Варлаам настоял на включении осуждения веры в вампиров в свод законов Молдовы 1646 года, откуда он перешел в законодательство соседней Валахии. Вот отрывок из валашского кодекса 1652 года:

«Статья 378. Об умершем, который может считаться вампиром или варколаком, и том, как нужно с ним поступать.

Некоторые несведущие люди говорят, что, когда люди умирают, иные из них восстают (из могилы), становятся вампирами и убивают живых. Но смерть приходит внезапно, никто не знает когда, кроме Господа нашего Иисуса Христа, хранителя жизни нашей… Невежественны и слепы те несчастные, кто не видит, что это дело рук дьявола, искушающего их; для него они сжигают тела себе подобных, отправляя их в ад! Другие глупцы утверждают, что немалое число умерших и зарытых в землю не разлагаются, а остаются нетронутыми и полными крови. Это дьявольская иллюзия, как мы уже сказали, так как дьявол принимает любые обличья и может появиться как в виде ангела, монаха, мирянина, мужчины или женщины, так и в виде ребенка, дерева, воды, крови и превращается во все сущее, но это только иллюзия… Знайте же, что труп, в жилах которого течет кровь, — это дьявольское наваждение»[133].

Вряд ли митрополит добился чего-то своими увещеваниями, поскольку к тому времени — а скорее всего намного раньше — вера в вампиров распространилась в румынских землях невероятно широко. Когда в 1709 году в Трансильвании вспыхнула эпидемия чумы, местное население обвинило в этом вампиров. По словам венгерского врача Самуэля Келесери, в деревне Броштени из 34 умерших от чумы троих человек извлекли из могилы и проткнули осиновыми кольями, но эпидемия после этого не прекратилась. То же происходило в соседних деревнях, причем в одной из них колом проткнули даже труп православного священника, заподозренного в вампиризме (кстати, во всех случаях трупы не сжигались). Когда чуму в Румынии сменила холера, в ней тоже обвинили вампиров. В 1831 году в деревне Жосени близ Хунедоары выкопали труп женщины, после чего священник, одобривший это, был лишен сана епископом Сибиу. Власти боролись с этим явлением не из просветительского пыла — выкапывание тел только способствовало распространению болезни.

В падеже скота нередко тоже обвиняли вампиров — например, старика, умершего в 1846 году в трансильванской деревне Метеш. Его тело выкопали и сожгли на большом костре, через дым которого прогнали коров и коз. Чтобы скорее кончилась засуха, румынские крестьяне считали необходимым «напоить вампира», как жители деревни Порумбакул в Фэгэраше в 1841 году. Они вбили в землю вокруг могилы предполагаемого вампира дюжину кольев, в которые 12 девушек вылили по ведру воды. Затем погребенного в могиле мужчину выкопали и сожгли, опять-таки в присутствии священника. Похоже, сожжение вампиров распространилось только в XIX веке по аналогии с сожжением домов и вещей умерших от чумы. В следующем столетии упоминаний о вампирах в Румынии стало гораздо меньше. Или о них просто перестали сообщать — известно, что в коммунистическую эпоху власти категорически запретили публикации о вампирах, чтобы не портить имидж страны.

Румыны внесли немалый вклад и в теорию происхождения вампиров — вероятно, именно у них родилась идея о том, что вампирами становятся грешники, отлученные от церкви. Об этом обстоятельно пишет купец из Дубровника Игнацио Райцевич, много лет проживший в Валахии, в своем сочинении «Исторические, природные и политические наблюдения о Молдавии и Валахии» (1788):

«Одно из самых нелепых, но полезных для священников явлений — это вампиры. Считается, что неразложившийся труп содержит еще жизнь, что душа не до конца отделилась от тела или не может от него отделиться, если при жизни человек был отлучен от церкви. Тогда ночью душа выходит из могилы и пытается причинить живым как можно больше зла. Первым доказательством этого служит движение земли, которая покрывает труп. Священник, его жена и соседи начинают распускать слухи и в результате родственников умершего заставляют заплатить священнику за выкапывание трупа и снятие с него отлучения от церкви. Если при вскрытии тело оказывается нетронутым, его ставят к стене, и часто труп просто распадается в пыль, пока священник изгоняет из него бесов. Если же он не падает, а стоит на ногах, то все вопят и кричат еще больше: они уверены, что проклятие, наложенное на него, слишком сильно. Тогда они зовут священника более высокого ранга или даже епископа, который совершает обряд еще раз. Когда хоронят вельмож, они обычно не превращаются в вампиров; чаще всего эта участь постигает полицейских и торговцев, которых никто не любит и чье неправедно нажитое добро следует после смерти разделить со священником.

Ничто там не ставится так высоко и не повторяется так часто, как публичные клятвы. Когда двое судятся и невозможно доказать правоту кого-либо из них, судья или одна из сторон требуют торжественной клятвы. Стороны в архиепископской церкви приносят клятву в присутствии священника, целуя икону Девы Марии. Клятвопреступление карается немедленным отлучением от церкви, и, вероятнее всего, такое случалось неоднократно, и тогда священники объявляли этих людей вампирами»[134].

Теологическое объяснение этого восходит к словам Евангелия от Матфея: «Истинно говорю вам: что вы свяжете на земле, то будет связано на небе; и что разрешите на земле, то будет разрешено на небе» (Мф. 18:18). Византийская церковь сделала из этого оригинальный вывод: пока не снята анафема, тело покойного не может разложиться, а его душа обречена блуждать по земле, ненавидя всех живых. Эту теорию иллюстрирует случай, произошедший с тем же султаном Мехмедом II — не веря в силу анафемы, он однажды попросил церковников продемонстрировать ее действие. Константинопольский патриарх Максим III Христоним приказал откопать труп женщины, которая оклеветала его предшественника Геннадия Схолария, была отлучена от церкви и вскоре умерла. Когда тело откопали, оно было нетронутым тлением, но черным и раздутым, как барабан. Его перенесли в часовню, где патриарх снял с покойной отлучение, и труп тут же стал разлагаться.

В Румынии отмечена и еще одна причина появления веры в вампиров — захоронение живых людей, впавших в забытье или летаргический сон. О нем писал в 1805 году врач-немец Андреас Вольф: «Здесь существует вредный обычай, которому необходимо положить конец во имя человечности. Речь идет о преждевременных захоронениях, часто встречающихся у местных молдаван, греков и евреев. С того момента, как им начинает казаться, что один из их друзей, муж, жена, дети или другие родственники умерли, они наспех готовятся к похоронам, не дожидаясь 8, 10 или 12 часов, так как считают его уже мертвым. Не проводится никакого медицинского исследования: не зовут ни врача, ни хирурга, чтобы осмотреть умершего. Его зарывают без всякого осмотра, после того как кто-то из родных констатировал его смерть. Никто здесь ничего не знает о клинической смерти, и я осмелюсь предположить, что очень многие ипохондрики и истеричные женщины, которых полным-полно в Молдавии, были зарыты еще живыми. Некоторые жители Ясс открыто говорили, что ночью после предания умершего земле они слышали сдавленные крики и шумы на кладбище возле церкви»[135]. Этих несчастных можно только пожалеть: даже если им удавалось выбраться из могилы (иногда родные, заподозрив неладное, клали в гроб нож), их выгоняли из родной деревни, а могли и заживо проткнуть колом.

О том же писал военный врач Георг Таллар, отправленный в Трансильванию по приказу императрицы Марии Терезии в 1756 году, когда слухи о местных вампирах распространились по всей империи и просочились за границу (в том числе благодаря усилиям аббата Кальме). В проникнутом скептицизмом отчете Таллара тоже говорилось о случаях захоронения заживо, но главной причиной веры в вампиризм назывались… долгие посты, когда румынам, не исключая детей, запрещалось есть мясные и молочные продукты. Понятно, что у многих это вызывало желудочные болезни. Таллар отметил, что жалобы на нападения вампиров относились главным образом к последним двум неделям Великого поста и ко времени после него, когда румыны, наоборот, объедались жирной мясной пищей. Не без ехидства доктор пишет, что большинство обследованных им «жертв», жалуясь, что вампиры сосут у них кровь из сердца, указывали при этом на желудок.

Таллар сделал и другое наблюдение: жившие по соседству немцы и венгры, как и богатые румыны, никогда не жаловались на нападения вампиров, поскольку у католиков не было долгих постов, а богачи лучше питались. Современные врачи подтвердили, что недостаток витамина С вызывает пеллагру, делающую кожу бледной, и никталопию, из-за которой люди видят ночью лучше, чем днем — именно эти качества приписывают вампирам. В отчете говорится и о методах, которыми румыны лечат пострадавших от вампиров: стреляют у них над головой из пистолета, обрызгивают молоком, смешанным с вином или водкой, смазывают их тело кровью выкопанного на кладбище вампира. Там же описано «типовое» уничтожение вампира (пока еще без сжигания): его тело, пробитое колом, проносили по деревне, потом разрезали на куски, обливали подогретым вином и бросали останки собакам и птицам. Таллар не раз лично вскрывал трупы предполагаемых вампиров и ни разу не нашел у них во рту и пищеводе следов будто бы выпитой ими крови, а в желудке — магической травы, которой дьявол, как считалось, поддерживает их силы.

В народных поверьях сезон вампиров начинается в ночь на святого Андрея (30 ноября), когда наступают холода, и заканчивается на святого Георгия (23 апреля), после праздника Пасхи. Как и у других европейских народов, эти дни, а точнее ночи, были связаны с приходом духов в мир живых. Считалось, что на святого Андрея вампиры окружают деревни и пытаются проникнуть в дома; крестьяне запирались дома, повесив на двери и окна связки чеснока и наглухо заткнув печные трубы. То же делалось на святого Георгия, когда, кроме этого, коров непременно загоняли в хлев; у оставшихся на улице стригойки пили молоко, отгрызая при этом соски. Кстати, у румын именно вампирши имеют острые зубы и впиваются в шею своих жертв. Вампиры-мужчины, как и у балканских народов, просто выпивают жизненную силу, которая в древности, как уже говорилось, ассоциировалась с кровью.

Румыны верили, что вампир сначала убивает членов своей семьи, потом принимается за других односельчан, пока не переведет их всех в разряд «живых мертвецов». Его родственники даже у себя дома не гарантированы от нападения вампира, способного проходить через дымоход или замочную скважину. Они могут спастись, только натерев все эти отверстия чесноком и зажигая на ночь в доме свет. В Румынии считают, что у вампира два сердца; одно из них после смерти не умирает, поэтому он бессмертен. Вампир может лишить людей дара речи, отнять у них красоту и силу. Если вампир заберется на колокольню и начнет звонить, пиши пропало: все, кто слышит этот звон, скоро умрут. Раз в год, в канун дня святого Андрея, вампиры встречаются в диком месте, «где кукушка не кукует и собака не лает», чтобы похвастаться своими злодеяниями. Но не все из них искренне преданы злу; многие тяжело переживают свое проклятое существование и всеми силами хотят его прекратить. В Трансильвании есть поверье, что умерший, семь лет пробыв вампиром, может уйти в другую страну и снова стать смертным человеком. Он может даже жениться и завести детей, но все они неизбежно станут вампирами.

Хотя долгое время румынская образованная элита относилась к вампирской теме свысока, как к «простонародным суевериям», эта тема продолжала жить в национальном подсознании. Не случайно первым «впустил» вампиров в литературу не Брэм Стокер, а румынский поэт Ион Будай-Деляну в поэме «Цыганиада», законченной в 1812 году. В шестой песне поэмы описана целая стая вампиров (стригоев), летящая над залитыми лунным светом горами Рэтезат недалеко от замка Поенари. Это не слишком симпатичные существа «с черными крыльями, белыми лицами, алыми губами, жадные до крови». Среди них были и стригойки, «прекрасные дамы, ломающие в своих ночных прогулках людские кости». У поэта-патриота вампиры не местные, а захватчики из Трансильвании, а главным борцом с ними оказывается не кто иной, как благородный воевода Влад Цепеш, возглавляющий странный альянс цыган и ангелов.

* * *

По странному совпадению почти одновременно с малоизвестным даже в Румынии Будай-Деляну (его поэму напечатали только в 1875 году) за вампирскую тему взялся самый знаменитый поэт тогдашней Европы. Летом 1816 года лорд Байрон со своими не менее талантливыми друзьями — поэтом Перси Биши Шелли и его женой Мэри — гостил на вилле Диодати у живописного Женевского озера. Со скуки они решили, что каждый из них сочинит по страшной истории; из-под пера Мэри Шелли в результате вышел «Франкенштейн», а Байрон смог выдавить из себя только набросок истории о вампире. Дописать ее он доверил своему врачу, итальянцу Джону Полидори, издавшему позже повесть «Вампир» (1819) — ее герой, демонический лорд Рутвен, не только пил кровь молодых девиц, но и соблазнял их. Именно Рутвен, во многом похожий на самого Байрона, стал первым в литературе вампиром-аристократом. Повесть Полидори имела на волне романтической моды шумный успех, породив множество подражаний — «Вампира» Шарля Нодье, «Лорда Ратвена» Сиприена Берара, оперу немецкого композитора Генриха Маршнера «Вампир».

На волне вампиромании братья Гримм исследовали легенды о вампирах в своей «Немецкой мифологии». Не остались без внимания и карпатско-балканские истоки явления: в «Песни западных славян», написанные Проспером Мериме в 1827 году и переведенные Пушкиным, включены целых пять историй про кровожадных живых мертвецов — «Вампир», «Кара-Али, вампир», «Константин Якубович» (у Пушкина «Марко Якубович»), «Красавица Елена» и «Жанно», ставший в переводе всем известным «Вурдалаком». Тот же Пушкин в «Евгении Онегине» упомянул о моде на вампиров в русском обществе:

Мериме так вдохновился темой вампиризма, что посвятил ей специальный очерк, приложенный к «Песням» (Пушкин его переводить не стал, поэтому у нас он малоизвестен). Французский романтик передал услышанный им в далматинской деревне Барбоска рассказ о девушке Раве, укушенной вампиром: «Она рассказала нам, что видела бледного человека в саване, который влез в окно, бросился на нее, укусил и чуть было не задушил. Она прибавила, что узнала в нем одного поселянина по имени Виркциана, умершего перед тем за две недели. На шее девицы было красное пятно, но я не знаю, было ли оно родимое или уязвление какого-нибудь насекомого. Я осмелился открыть им мое предположение, но отец оттолкнул меня с гневом, мать почла за неверного… Набрали в деревне разного рода талисманов, какие только могли найти, и навешали их на шею Равы. Отец клялся, что на другой же день поутру выроет труп Виркциана и сожжет его в присутствии всех своих родственников»[136]. Могилу подозреваемого разрыли, его труп расчленили и сожгли, но девушка все равно умерла, взяв с отца слово, что он сам отрубит ей голову, чтобы она не превратилась в вампира. В этой истории кровосос вполне традиционен, но в произведениях романтиков он становится утонченным и коварным соблазнителем, для которого кровь — лишь пикантная приправа к его главному лакомству, «цвету невинности».

Весь XIX век романтический вампир-джентльмен мирно соседствовал с кровавым чудовищем из бульварных романов — один из них, «Вампир Варни», пользовался громадной популярностью в Англии, печатаясь с продолжением в дешевых журналах. В 1871 году появилась «Кармилла» Джозефа Шеридана Ле Фаню, оживившая много веков спустя идею «женского» вампиризма (карпатские вампиры — чаще мужчины, но среди них встречаются и женщины). Ее героиня, немецкая графиня Милларка-Кармилла фон Карнштайн, очень похожа на Эржебет Батори своим болезненным пристрастием к женщинам, которых она любит — и убивает. Ирландская фантазия автора и намек на запретную лесбийскую любовь сделали «Кармиллу» очень популярной. Повлияла она и на Стокера, придав его «Дракуле» налет эротизма и колорит готического романа.

Брэм (Абрахам) Стокер родился в 1847 году в Дублине. Он был третьим из семи детей мелкого чиновника, англичанина по происхождению. Но такова уж Ирландия — многие пришельцы, пожив там, проникаются духом фантазии и волшебства. В три года Стокер внезапно заболел непонятной болезнью, приковавшей его к кровати, в семь так же внезапно выздоровел. Он вспоминал: «Я всегда был мечтательным, и неподвижность болезни усугубила эти мечты, давшие богатые плоды в дальнейшем». В Тринити-колледже, где юноша учился математике, он усердно занимался спортом и одновременно много читал. Получив образование, устроился по примеру отца на госслужбу, но нудная возня с бумагами быстро наскучила ему. Он влюбился в театр, посещал все премьеры и писал на них рецензии в дублинские газеты. Одну из его статей заметил великий трагик викторианской эпохи Генри Ирвинг, посетивший город с гастролями. Молодой критик сразу понравился ему, и они стали друзьями. Многие черты Ирвинга, по мнению биографов Стокера, он позже придал своему графу Дракуле.

В 1878 году Ирвинг возглавил «Лицеум», один из ведущих лондонских театров, и предложил Стокеру стать его директором. Незадолго до переезда в Лондон в жизни будущего писателя произошло другое важное событие — он женился на первой красавице Дублина Флоренс Бэлкомб, отказавшей незадолго до этого самому Оскару Уайльду. Брак не принес супругам счастья: Флоренс быстро охладела к мужу и после рождения год спустя их единственного сына Ноэла отказалась от исполнения супружеских обязанностей. Стокер, всегда имевший успех у женщин, начал искать приключений на стороне, что закончилось плохо. По мнению ряда биографов, он заразился сифилисом, что и привело в конце концов к его преждевременной смерти.

В театре «Лицеум» у Ирвинга он проработал 27 лет, выполняя обязанности не только директора, но и секретаря, пиарщика, костюмера, завхоза. Ценой невероятных усилий ему удавалось обеспечивать всем необходимым труппу из 120 человек, которая постоянно гастролировала по Европе и США. За время работы Стокера при его непосредственном участии было предпринято 48 гастрольных поездок, поставлено около сотни спектаклей и отправлено свыше полумиллиона писем. Скромно и преданно он служил театру и своему кумиру Ирвингу, который в благодарность ввел его в лондонское светское общество. Стокер сдружился с такими известными людьми, как художник Джеймс Уистлер и писатель Артур Конан Дойл. Живо интересуясь мистикой, он вступил в основанный в 1887 году орден «Золотая заря», в который входили не только оккультисты вроде Алистера Кроули, но и многие литераторы — Уильям Батлер Йетс, Артур Мейчен, Алджернон Блэквуд.

Еще до знакомства с ними Стокер занялся сочинительством: его первый роман «Хрустальная чаша» был опубликован в 1875 году. За ним последовали еще 12 книг, последняя из которых — «Логово Белого червя» — вышла в 1911-м, за год до смерти автора. По жанру это были и вполне реалистические произведения, и детективы, и фантастика, но объединяло их одно — все они (конечно, кроме «Дракулы») не имели успеха. Стокер с его устаревшим языком и стилем не мог конкурировать с модными писателями, как Ирвинг, приросший к шекспировскому репертуару — с молодыми режиссерами и актерами. После его смерти «Лицеум» быстро покатился к упадку, а для Стокера кончина старшего друга стала настоящей катастрофой. Пережив подряд несколько инфарктов, он оставил работу и последние годы провел в своем лондонском доме, никуда не выходя и почти ни с кем не общаясь. Умер он 20 апреля 1912 года.

Иные критики утверждают, что «Дракула» был для Стокера обычной, проходной книгой, но это не так — ни над одним произведением он не работал так долго (семь лет), перечитав множество книг в библиотеках Лондона и Уитби; в этом рыбацком порту он отдыхал летом и сделал его одним из мест действия будущего романа. Среди прочитанных им книг были «Сведения о княжествах Валахия и Молдавия» Уильяма Уилкинсона, изданные в 1820 году и впервые познакомившие англичан с историей и обычаями Румынии. О Дракуле там говорилось следующее: «Воевода Дракула пересек Дунай и атаковал турецкие войска, добившись успеха только благодаря внезапности. Магомет прогнал его назад в Валахию, преследовал там и разбил. Воевода бежал в Венгрию, а султан поставил на его место его брата Бладуса (имеется в виду Раду. — В. Э.). По договору с Бладусом он добился от Валахии постоянной дани, заложив основы того рабства, что существует до сих пор. Дракула в валашском языке означает “дьявол”. Валахи имеют обыкновение давать это прозвище любому, кто выделяется своей храбростью, жестокостью или хитростью»[137]. Эти сомнительные сведения автор приводит в романе, чтобы показать — когда-то его герой был могущественным человеком и поэтому стал еще более могущественным вампиром.

Другим источником вдохновения Стокера стала «Земля за лесом» Эмили Джерард, где рассказывалось о Трансильвании и суевериях ее жителей. В 1869 году двадцатилетняя мисс Джерард из Шотландии вышла за офицера-поляка Ласовского, служившего в австро-венгерской армии, и несколько лет прожила с ним в Трансильвании, увлеченно собирая местный фольклор. Плодом этого увлечения стали эссе «Трансильванские суеверия» (1885), а потом двухтомное, отлично иллюстрированное издание «Страна за лесом» (1888), где немало говорилось о вампирах и оборотнях:

«Главное зло здесь — носферату или вампир, в которого каждый румынский крестьянин верит так же твердо, как в ад и рай. Есть два вида вампиров, живые и мертвые. Живой вампир — это обычно внебрачный потомок двух внебрачных детей, однако даже безукоризненная родословная не спасает людей от наличия в их роду вампиров, поскольку каждый укушенный носферату становится после смерти вампиром. Он будет сосать кровь невинных, пока из него не изгонят дух вампира, раскопав его могилы и вбив в его труп кол или выстрелив в гроб из пистолета. Окуривание могилы дымом в каждую годовщину смерти тоже считается эффективным средством борьбы с вампиром. При несомненных случаях вампиризма рекомендуется отрезать голову и положить ее в гроб, набив рот чесноком, или извлечь сердце и сжечь его, высыпав угли на гроб.

Такие средства часто применяются даже сейчас, и мало в какой из румынских деревень не припомнят подобных случаев. Точно так же мало в какой деревне не имеется старухи (обычно это повитуха), которая славится своим умением бороться с вампирами и неплохо зарабатывает на этом. Ее часто зовут в семью, где кто-то умер, чтобы должным образом упокоить мертвеца и помешать ему восстать. Чтобы побороть возможные вампирские привычки, она может вбить в лоб трупу железный гвоздь или натереть его жиром свиньи, заколотой в праздник святого Игнатия, за пять дней до Рождества. Иногда на тело кладут колючую ветку шиповника, чтобы помешать ему выходить из гроба.

Близкий родственник вампира, хорошо известный немцам как вервольф, знаком здесь под именем приколича. Иногда это не волк, а пес, чью форму человек принимает — или так считается — за свои грехи. В одной деревне мне рассказали историю про крестьянина, который, возвращаясь однажды в воскресенье домой вместе с женой, вдруг понял, что превращается в собаку. Передав жене вожжи, он спрыгнул с телеги, пробормотал заклинание и, трижды кувыркнувшись через голову, нырнул в кусты. Немного погодя его жена, терпеливо ждущая мужа, подверглась нападению свирепого пса, который бросился на нее из кустов, жестоко искусал и порвал платье. Час или два спустя она добралась до дома, думая, что ее муж пропал, но он встретил ее на пороге, широко улыбаясь. Увидев между его зубов клочки своего платься, бедная женщина упала в обморок. Про другого человека говорили, что он несколько лет провел в виде волка, возглавляя стаю этих животных, пока охотник, отрезав его голову, не вернул ему человеческий облик»[138].

До самой смерти в 1905 году Джерард жила в Австрии, выпустила несколько чувствительных романов в викторианском духе и охотно переписывалась с соотечественниками, отвечая на вопросы, касающиеся Трансильвании. Не исключено, что ей писал и Стокер и что именно она побудила его отправить своего героя в загадочную «страну за лесом». Кстати, именно в ее сочинении говорится, что секлеры были потомками Аттилы — этот факт приведен и у Стокера, сделавшего, как уже говорилось, своего героя секлером.

Считается, что сведения о вампирах писатель мог получить и от своего знакомого Арминия Вамбери — венгерского еврея, блестящего востоковеда, знавшего 18 языков. После трудных и опасных путешествий по Центральной Азии Вамбери обосновался в Лондоне, работая консультантом в британском МИДе (и по совместительству в разведке). Познакомившись со Стокером в 1890 году в театре, он консультировал его устно и — по утверждению писателя — письменно, хотя ни одно его письмо не сохранилось. В романе и правда есть ссылка на «профессора Арминия из Будапешта», но Вамбери никогда не интересовался вампирами и если в чем-то и просвещал автора, то в истории Восточной Европы, которую на Западе в то время знали довольно плохо. Не исключено, что писатель сам искал знакомства с Вамбери как единственным в Лондоне знатоком Трансильвании.

Весь процесс создания «Дракулы» можно восстановить по записным книжкам Стокера — они долгое время считались утерянными, как и рукопись романа, которая объявилась только в 1984 году и была продана на аукционе Кристи за 941 тысячу долларов. Что касается записных книжек, то они «всплыли» в 1997 году в коллекции частного музея Розенбаха в Филадельфии и вскоре были изданы по случаю столетия выхода романа. По ним хорошо видно, какими источниками пользовался автор, как он видоизменял исторические факты, добавляя к собственным фантазиям ошибки других авторов. Вот лишь один из примеров: Стокер упоминал, что Дракула вместе с другими вампирами учился в чародейской школе у самого дьявола. Эти сведения он тоже взял у Эмили Джерард, которая пишет: «Раз уж мы обратились к теме бурь, то нужно отметить, что существует школа Scholomance, находящаяся глубоко в горах, где дьявол учит секретам природы, языку животных и магии. Одновременно там учатся только десять учеников, и по окончании занятий девять могут возвратиться домой, десятый же остается у дьявола в виде платы и превращается в ismeju или дракона»[139]. На самом деле в румынском фольклоре эта колдовская школа зовется Соломонари, и ее «выпускники» могут вызывать дождь, наводить порчу и… бороться с вампирами. Конечно же, господарь Влад никак с ней не связан.

«Дракула» несчетное число раз издан и прокомментирован во всем мире, включая Россию, но основное его содержание вспомнить необходимо. Итак: лондонский юрист Джонатан Харкер прибывает в замок графа Дракулы в Трансильвании, чтобы оформить покупку им собственности в Лондоне. В замке Джонатан видит много странного — прежде всего, самого хозяина, который спит в гробу, не отражается в зеркале и по ночам совершает набеги на окрестные деревни. С трудом сбежав из замка, Харкер возвращается в Англию — но граф уже прибыл туда на корабле, погубил несчастную Люси Вестенра и подбирается к ее подруге, невесте Харкера Минне Мюррей. Соединив усилия, герои во главе с умнейшим доктором Ван Хельсингом спасают Минну, выгоняют Дракулу из Англии и преследуют его до самого замка, где разыгрывается финал драмы: «Кинжал Джонатана настиг его. Я вскрикнула — кривое лезвие рассекло вампиру горло, и почти одновременно охотничий нож мистера Морриса пронзил ему сердце. На наших глазах произошло чудо: в одно мгновение тело графа превратилось в прах».

Конец благостен, что и требуется от викторианского романа, но читатель запоминает не его, а эпизоды, связанные с графом Дракулой. Вот его портрет: «Выразительный орлиный профиль, тонкий нос с горбинкой и особым изгибом ноздрей, высокий выпуклый лоб и густые волосы, лишь немного редеющие на висках, нависшие кустистые брови, почти сросшиеся на переносице. В рисунке рта, насколько я мог разглядеть под большими усами, таилось что-то жестокое, в столь странном впечатлении были повинны и зубы — очень острые, белые, они не полностью прикрывались губами, ярко-красный цвет которых свидетельствовал о незаурядной жизненной силе, необычной для человека его возраста… Основное впечатление — поразительная бледность лица». А вот вампир, застигнутый за своей страшной трапезой: «Его глаза пламенели дьявольской страстью, широкие ноздри орлиного носа хищно раздувались, белые острые зубы клацали, как у дикого зверя, с полных губ стекала кровь…» Как нередко случается, положительные герои романа (кроме разве что Ван Хельсинга) скучны и бесцветны, зато кровожадный Дракула, воплощение зла, врезается в память читателя раз и навсегда.

Читая другие произведения Стокера, можно увидеть, что его «Дракула» вписывается в канву многих его романов — «Логово белого червя», «Скорбь сатаны», «Сокровище семи звезд». Во всех речь идет о древних тайных силах, скрытых под оболочкой современной цивилизованной жизни и смертельно опасных для нее. Особенно интересуют автора недра земли и горные расселины — недаром его герой живет в горах и спит под землей, в глубоком подвале замка. В истории литературы Стокер застрял на полпути между философской «Грядущей расой» Бульвер-Литгона и кошмарными видениями Г. Ф. Лавкрафта, из которых родился современный, вполне коммерческий жанр хоррора.

Философии в романе хватает (в экранизациях ее обычно выкидывают), ужасов тоже, но есть и другое — отголоски модных оккультных теорий, внушенных директору театра «Лицеум» в ордене «Золотая заря». Он живо интересовался теософией Елены Блаватской, которая изобрела теорию «астральных вампиров»: «Несчастные похороненные каталептики поддерживают свои жалкие жизни тем, что их астральные тела грабят жизнекровь у живых людей. Эфирная форма может ходить куда ей угодно; и до тех пор, пока она не оборвет нить, связывающую ее с телом, она свободна блуждать, скитаться вокруг, видимой или невидимой и питаться от человеческих жертв…»[140] Блаватская описывала различные проявления вампиризма, включая вампирический полтергейст: «Видели, как предметы, принадлежавшие таким умершим, передвигались по дому без чьего-то прикосновения».

Блаватская пыталась соединить мистику с наукой, и в романах Стокера самым странным явлениям тоже придается научное объяснение, хоть он и утверждает, что «наука бессильна объяснить всё до конца». В принципе их можно отнести и к фантастике, взлет популярности которой начался как раз тогда. В один год с «Дракулой» вышла «Война миров» Герберта Уэллса, и между двумя романами можно найти немало общего: в обоих Землю стремятся захватить страшные, нечеловеческие силы, которые поддерживают свои силы людской кровью. К тому же у Уэллса, как и у Стокера, зло орудует не в далеких экзотических странах, а в самой Англии, привыкшей к комфорту и безопасности. По выражению американского писателя Генри Джеймса, мистика Стокера «впервые оказалась у дверей читателя».

«Дракула» привлек массового читателя еще и своей социальностью, обращенностью к злободневным проблемам и страхам. Об этом говорит филолог Алексей Вдовин: «Роман Стокера конденсирует в себе не только все страхи имперского консервативного британца конца XIX века, но и является универсальной моделью общества, живущего в эпоху перемен. Может быть, поэтому сюжет “Дракулы” так востребован и в наше время. Главные герои романа боятся чужих вторжений (образ “свой” — “чужой”), миграции из захолустья в центр империи (в романе граф Дракула покупает недвижимость в Лондоне). Англия в романе впервые предстает не как захватчик новых территорий, а как жертва колонизации, а Дракула — символ варварского Востока, угрожающего империи. Этот страх можно описать и несколько иначе: появление в большом городе зла с целью сексуального порабощения, укус вампира в романе — символ соития. Дракуле нужны женщины, которые являются проводниками его власти, мужчины его не интересуют. «Ваши женщины, которых вы любите, уже все мои», — говорит Дракула, выражая тем самым идею мирового господства. Не менее сильным в романе оказывается страх женской эмансипации, которая наступает стремительно. Первая жертва Дракулы Люси Вестенра — образ раскрепощенной женщины, которая и поплатилась за свои свободные взгляды»[141].

В «Дракуле» использованы новаторские для своего времени приемы — например, документальность изложения, построенного в форме дневниковых записей героев. О другом приеме автора говорится в статье Владимира Гопмана: «В романе много описаний видений и снов, гипнотических трансов. Даются они для того, чтобы подчеркнуть зыбкость границы между жизнью и смертью, между бытовой повседневностью и миром призрачным, потусторонним… Психологизм романа усиливает ощущение ужаса, так впечатляюще воссозданного Стокером. Причем если другие мастера жанра использовали и иные художественные краски, — например, у Гоголя страшное соседствует с комическим и оттеняется им, — то Стокер ничем не “разбавляет” страшное»[142].

Одна из главных «приманок» романа — его подспудная эротичность, создаваемая контрастом «дневной» красоты и безмятежности героинь и их ужасного «ночного» облика. Вот какой охотники на Дракулу увидели ставшую его жертвой Люси Вестенра: «Никогда в жизни мне не приходилось видеть исполненного такой инфернальной злобы лица. Надеюсь, никто из смертных больше не увидит ничего подобного. Нежные краски превратились в багрово-синие, глаза метали искры дьявольского пламени, брови изогнулись, будто змеи Медузы Горгона, а когда-то очаровательный рот, измазанный кровью, напоминал зияющий квадрат, как на греческих или японских масках. Если у смерти есть лицо, то мы его увидели». Картина отталкивающая и одновременно влекущая, как для Джонатана Харкера — явление трех вампирш: «Глядя на этих нимф, я испытывал двойственное чувство — вожделение и одновременно смертельный страх. У меня возникло порочное страстное желание, чтобы они поцеловали меня своими алыми губами». Подобно «Кармилле», роман Стокера рифмует любовь с кровью, трогая потаенные струны в душе многих читателей, неосознанно мечтающих о дикой запретной страсти, одинаково сладкой для мучителя и его жертвы…

* * *

В рукописи «Дракулы», которая в 2002 году была издана мизерным тиражом для коллекционеров, можно найти весьма любопытные места, позже выброшенные автором — например, окончание романа, в котором замок вампира должен был погибнуть вслед за своим хозяином. Приводим первый перевод этого отрывка на русский язык: «Замок Дракулы стоял перед нами в лучах заката, освещавших каждый камень его обветшалых стен. И тут земля вдруг сотряслась в ужасной конвульсии, так что мы зашатались и упали на колени. В тот же миг с грохотом, потрясшим, казалось, само небо, весь замок вместе с холмом, на котором он стоял, взлетел в воздух и распался на части, скрывшись в громадном облаке черно-желтого дыма, поднявшемся ввысь с неимоверной быстротой. В природе вновь воцарилось спокойствие, и только затихающее эхо прокатилось где-то в вышине, как далекий гром — долгий, вибрирующий звук, словно вздрогнуло основание небес. Потом мгновенно спустились сумерки, в которых едва угадывались обломки замка, уцелевшие в катаклизме. С того места, где мы стояли, казалось, будто страшный вулкан поглотил замок и прилегающие к нему постройки и тут же успокоился, свершив волю природы. Мы были так потрясены внезапностью и величием случившегося, что молчали, забыв обо всем»[143].

Можно понять, почему Стокер выкинул этот фрагмент — он чересчур театрален и к тому же закрывает возможность продолжения, которую автор, как опытный беллетрист, всегда оставлял за собой. Почему не предположить, что его граф, не убитый «как нужно», просто ускользнул от своих гонителей, чтобы вернуться снова — как он и поступил в бесчисленных ремейках романа.

Документальной основой «Дракулы» стали не только книги Уильяма Уилкинсона и Эмили Джерард, но и путеводители по Восточной Европе, регулярно выпускаемые немецким издательством «Бедекер». Но совсем недавно известный дракуловед Раду Флореску обнаружил, что и сюжет Стокер придумал не сам: в его основу лег забытый роман бельгийки Мари Низе «Капитан Вампир: Румынская история», изданный в Париже в 1879 году. Там тоже описано противоборство двух влюбленных пар — но не англичан, а румын — с вампиром, которым оказался русский князь Борис Лиатукин. Как и у Стокера, он изображен холодным красавцем, повелевающим силами природы и неотразимым для девиц. Одну из них, Эпистимию Команеску, ему удалось погубить подобно Люси Вестенра, причем в романе Низе вампир остается непобежденным.

Мари Низе, дочь смотрителя Королевской библиотеки в Брюсселе, вероятно, не бывала в Румынии и плохо знала вампирскую мифологию. Ее Лиатукин, в отличие от героя Стокера, ест и пьет, не боится солнечного света, обладает тенью. Его превращение в вампира описано так: «Лиатукин командовал взводом казаков. Он был жесток, но у казаков терпения много. Тем не менее наказывал он так сурово и часто, что однажды, оказавшись с ним в отдаленном месте, солдаты раздели его и стали поливать ледяной водой, чтобы заморозить. Да, заморозить! Что самое смешное, он не пытался протестовать или защищаться, наоборот, он улыбался! Вода лила с него ручьем, и он уже начал превращаться в ледяную скульптуру. Казаки, думая, что избавились от него, сели на лошадей и уехали. Когда они вернулись в лагерь, то первый человек, которого они встретили, был Лиатукин, целый и невредимый»[144]. Эти события отнесены к Крымской войне, а действие самого романа происходит во время войны с турками 1877–1878 годов, когда русские войска заняли территорию Румынии. Тогда Франция и Англия еще враждовали с Россией, а вот в конце века уже объединились с ней против Германии, поэтому Стокер предпочел сделать своего героя «секлером». Кстати, его брат в ту же войну служил врачом в турецкой армии и тоже мог сообщить писателю немало интересного о местах действия романа.

Возможно, Стокер вдохновлялся и другими произведениями тогдашних беллетристов. Например, вышедшим в 1849 году романом Александра Дюма «Карпатские горы» (позже назван «Тысяча и один призрак»), где действие происходит в зловещем замке румынских князей Бранкованов. Или романом Жюля Верна «Карпатский замок» (1892), оперативно переведенным на английский: его автор по своей привычке попутно с незамысловатым сюжетом излагает массу сведений по истории и географии Румынии. И все-таки куда больше Стокера интересовали книги о сверхъестественном: не только беллетристика, но и научные исследования вроде богатого фактами трактата английского священника Сабина Бэринг-Гулда «Книга оборотней» (1865). Повлияла на него и многотомная «Золотая ветвь» Дж. Фрэзера, вышедшая в 1890 году, где описывались явления «живых мертвецов». Годами Стокер почти каждую субботу проводил в знаменитой ротонде Британского музея, читая не только эти книги, но и многочисленную прессу, где изредка появлялись странные истории об оживших мертвецах или обескровленных трупах…

«Дракула» вышел в свет в лондонском издательстве «Арчибальд Констебл и К°» весной 1897 года. Критики расхвалили его, а тонкий эстет Оскар Уайльд даже назвал «лучшим романом столетия». Но расходилась книга не слишком хорошо, пока два года спустя не вышло ее массовое, широко разрекламированное издание в Америке. Это обеспечило «Дракуле» успех, и он переиздавался едва ли не ежегодно. Очень скоро появились переводы на другие языки, даже на японский. В 1913 году в издательстве М. Г. Корнфельда вышел русский перевод Н. Сандровой (Надежды Гольдберг), но еще до этого наши соотечественники читали книгу по-французски. Александр Блок в 1908 году писал другу Евгению Иванову: «Читал две ночи и боялся отчаянно. Потом понял еще и глубину этого, независимо от литературности и т. д. Написал в “Руно” юбилейную статью о Толстом под влиянием этой повести. Это — вещь замечательная и неисчерпаемая, благодарю тебя за то, что ты заставил меня, наконец, прочесть ее»[145]. В статье «Солнце над Россией» поэт причислил к «вампирическим силам» бюрократию, которая душит все живое в России. Вторя ему, публицист А. Амфитеатров приравнял к вампиру «всепроникающий туман кровососной власти». Кстати, глава этой власти Николай II перед самой революцией тоже читал «Дракулу», что зафиксировано в его дневнике.

После 1917 года бюрократия никуда не делась, а вот «Дракула» был запрещен советской властью как образец «бульварной литературы». Снова печатать роман начали только в 1990-е годы — вначале в старом переводе Сандровой, потом в новых, которых насчитывается уже больше десятка. Кстати, вампирская тема была популярна в России еще до перевода романа Стокера — ей посвящены известные повести А. К. Толстого «Упырь» и «Семья вурдалака», а также изданный в 1912 году отчаянно страшный роман «Вампиры» неизвестного автора, укрывшегося под псевдонимом «Б. Олшеври», что легко расшифровать как «больше ври». Правда, многие годы наши читатели не знали о Дракуле ничего, кроме его имени — достаточно вспомнить фантастическую повесть братьев Стругацких «Понедельник начинается в субботу», герой которой видит в музее волшебства «правый глазной (рабочий) зуб графа Дракулы Задунайского». «Я не Кювье, — заключает он, — но, судя по этому зубу, граф Дракула Задунайский был человеком весьма странным и неприятным». Те времена давно прошли, и сегодня вампиры прочно вписались в российское массовое сознание и массовую же литературу.

* * *

Интересно, что именно в России, по некоторым данным, в 1920 году состоялась первая экранизация «Дракулы» — но этот фильм пропал и о нем практически ничего не известно. Следующей попыткой стал шедевр немецкого экспрессиониста Фридриха Мурнау «Носферату, симфония ужаса» (1922). Ему тоже не повезло — по настоянию вдовы Стокера режиссеру пришлось изменить и название фильма, и место действия (вместо Лондона им стал Бремен), и имя главного героя, ставшего из Дракулы графом Орлоком. Слово «носферату», одно из названий вампира, взятое Стокером из книги Джерард, происходит то ли от румынского «некуратул» (нечистый), то ли от «несуфератул» (негодный). Актер Макс Шрек сделал своего персонажа тем, чем он и был изначально — отвратительным монстром, не имеющим ничего общего с человеком. Он не только постоянно жаждет крови, но и вызывает эпидемию чумы, несущую угрозу всему живому. Остановить его смогла только Мина Мюррей, причем оригинальным способом — отдавшись вампиру на заре, она заставила его забыть о поднимающемся солнце, и он растаял.

Мрачный фильм Мурнау не имел успеха и разорил снявшую его киностудию. Гораздо более популярным оказался другой образ — вампир-джентльмен. В 1924 году друг Стокера Гамильтон Дин осуществил инсценировку романа в лондонском театре — там герой впервые облачился в классический фрак и черный плащ, напоминающий крылья летучей мыши. Спектакль имел шумный успех; в его постановке на Бродвее в 1927 году Дракулу сыграл актер Бела Лугоши, восхитивший публику своей бледностью и загадочным акцентом.

Сын венгерского банкира Бела Ференц Блашко, родившийся в 1882 году, после Первой мировой войны перебрался в Америку, взяв в качестве псевдонима название родного городка Лугош. Первые роли на новой родине он играл, еще не зная языка и выучивая английские фразы на слух. После того как он сыграл в спектакле «Дракула», его позвали в одноименный фильм, который снимал на студии «Юниверсал» режиссер Тод Браунинг. Сначала главную роль там должен был исполнять сыгравший в знаменитом «Франкенштейне» Лон Чейни, но он умер от рака горла. Лугоши с успехом заменил коллегу, создав классический образ аристократа с безупречными манерами, который притягивает не меньше, чем пугает. У него нет ни вампирских клыков, ни звериной жажды крови — кусая свои жертвы, он будто целует их. На этом сыграли прокатчики, запустившие фильм в День святого Валентина, 14 февраля 1931 года, со слоганом: «Самая странная любовь, какую видел человек». Фильм стал суперхитом и высшим достижением Белы Лугоши в кино; умирая в 1956 году (тоже от рака горла), он завещал похоронить себя в костюме Дракулы. Во время церемонии актер Винсент Прайс, не удержавшись, сострил: «Может, проткнуть его колом на всякий случай?»

Фильм Браунинга открыл череду почти ежегодных воплощений творения Стокера на кино- и телеэкране. К настоящему времени известно 130 фильмов, где действует или хотя бы упоминается Дракула (конечно, это лишь малая часть бескрайней «вампирианы»). Их создатели делали графа геем, чернокожим, инопланетным пришельцем; описывали деяния его детей и внуков; переворачивали ситуацию с ног на голову, изображая Дракулу борцом за добро и справедливость. Довольно рано началось пародийное осмысление сюжета, породившее в итоге анимационную семейку Адамс и фильм Мэла Брукса «Дракула: мертвый и довольный этим» (1995). Конечно, не был упущен из виду и эротический подтекст, вложенный в роман самим Стокером — и зловещие «сестры» Дракулы, и он сам не прочь соблазнить своих жертв, прежде чем отведать их крови. Почти во всех фильмах, особенно в тех, где вампир заменен вампирессой, любовная тема выходит на первый план. До предела это доведено в экранизации многотомной саги Стефани Майер о гламурных вампирах — лучших друзьях девушек.

При этом продолжают создаваться фильмы, где роман Стокера воспроизводится достаточно точно — они-то и становятся «мейнстримом», и по их актерам каждое новое поколение представляет себе Дракулу. В 30-е годы это был Бела Лугоши, в 60-е — Кристофер Ли, в 70-е — Фрэнк Ланджелла. Заметной вехой стал фильм Романа Полански «Бал вампиров» (1967), тоже балансирующий на грани пародии. В нем эротическая тема становится главной: охота за вампиром вытесняется соперничеством этого вампира, графа Кролока, с молодым ученым Альфредом, которого играл сам Полански, за любовь служанки Сары. Игравшая Сару красавица Шэрон Тейт скоро стала женой режиссера — а потом и жертвой банды маньяков, что вызвало новый всплеск слухов о «проклятии Дракулы». Один из главных героев фильма — одержимый охотник на вампиров Абронзиус, инкарнация ван Хельсинга. Фигура противника Дракулы, значительная и у Стокера, продолжала расти в масскультуре, достигнув апогея в фильме Стивена Соммерса «Ван Хельсинг» (2004). Там герой (Хью Джекмэн) превращается в двойника Дракулы: он тоже бессмертен и связан с нечистой силой.

Образ самого графа неизбежно мигрировал в направлении гламурного красавца, хотя в 1978 году Вернер Херцог попытался остановить этот процесс своим ремейком «Носферату», где Клаус Кински блестяще сыграл героя-монстра, который внешне напоминает Шрека-Орлока, но, в отличие от него, был когда-то человеком и сам страдает от своей монструозности. Своего рода итог подвел в 1992 году другой киноклассик, Фрэнсис Форд Коппола; в его фильме «Дракула Брэма Стокера» граф (Гэри Олдмен) меняет обличья, становясь то джентльменом во фраке, то древним старцем в напудренном парике — но всегда оставаясь чудовищем. В прологе к картине режиссер попытался соединить своего героя с историческим Владом Цепешем — тот якобы был проклят и стал вампиром после гибели своей жены в волнах Арджеша. При этом из всех киношных Дракул на свой прототип похож разве что Кристофер Ли в экранизации 1970 года, снятой испанцем Хесусом Франко — так мог бы выглядеть Влад, доживи он до старости. Сам актер говорил: «Я всегда помнил, что мой герой принадлежал к знатному роду, был выдающимся правителем и полководцем».

Конечно, тема Дракулы проникла и в литературу, прежде всего в «низкие» ее жанры — комиксы, детективы, романы ужаса. Хотя изображенные там вампиры носят другие имена, прототипом их почти всегда остается герой Стокера. Это и «Жребий Салема» Стивена Кинга, и «Они жаждут» Роберта Маккамона, и «Дети ночи» Дэна Симмонса, и многочисленные романы Энн Райс, по одному из которых снят известный фильм Нила Джордана «Интервью с вампиром» (1994). Его герой, аристократ из Луизианы Луи (Брэд Питт), превращается в вампира после укуса своего загадочного знакомца Лестата де Лионкура (Том Круз). Однако Луи и овампиренная им девочка Клодия (Кирстен Данст) страдают из-за своего положения, периодически пытаясь освободиться от ига Лестата и перестать убивать людей. В конце концов Луи — уже в современном мире — теряет Клодию и понимает, что не может преодолеть свою вампирскую природу. Вампиры изображены пугающими, но обаятельными — поэтому и роман Райс, и фильм «Интервью с вампиром» подняли вампирскую тему на новый уровень, заставив читателей и зрителей не только бояться их героев, но и симпатизировать им.

Сам Дракула становится героем книг и фильмов гораздо реже — например, в трилогии Джин Калогридис «Дневники семьи Дракулы» описана целая семья вампиров-аристократов, веками живущая в Карпатах в полном согласии с местным населением. В Восточную Европу отправляет читателей и роман американки Элизабет Костовой «Историк», изданный в 2005 году. Его герои, изучая историю Дракулы, обнаруживают, что легендарный вампир жив, и гоняются за ним по разным странам, постепенно превращаясь из охотников в добычу. Добротно написанный роман все же не стал шедевром, поскольку из него исчезло то, что привлекало у Стокера — пафос борьбы со злом, который никак не может заменить любопытство исследователя.

Но дальше всех от своего прототипа ушла книга, вышедшая в 2009 году и разрекламированная как «восстановление первоначального замысла Брэма Стокера». Его авторы, дальний родственник писателя Дакр Стокер и сценарист Иэн Холт, оживили Дракулу и заставили его вернуться в Лондон через четверть века, чтобы выступить на стороне добра против еще более страшной вампирши — это не кто иная, как графиня Эржебет Батори. Все маски сброшены: ван Хельсинг оказывается вампиром, Минна — лесбиянкой, а сам Дракула — безнадежно влюбленным в нее старым романтиком. В итоге все герои гибнут («в общем все умерли»), и зачем это затеяно, остается неясно — разве что ради денег, которые неизбежно приносит все, связанное с вампирской темой.

Могучая магия образа Дракулы вызывает обостренный интерес не только к личности его исторического прототипа, но и к вопросу о реальном существовании вампиров. Как ни странно, сегодня спекуляций и слухов на эту тему не меньше, чем во времена аббата Кальме — и распространяют их не суеверные карпатские крестьяне, а печатные и электронные СМИ. Правда, в реальность чудовищной расы «живых бессмертных» верят только самые ярые вампироманы. Куда сложнее вопрос о вампирах-людях, испытывающих неодолимое влечение к крови. Вообще-то питье крови — вещь не такая уж необычная. Еще отец медицины Гиппократ лечил безумцев, давая им пить кровь здоровых. Плиний Старший писал про римских эпилептиков, которые во время гладиаторских игр бросались на арену, чтобы в надежде на исцеление пить кровь поверженных бойцов «из живых чаш». Свирепые воины пили кровь своих врагов, а побратимы собирали собственную кровь в чашу и по очереди отпивали из нее (потому их и называли «кровными братьями»).

Уже в недавнее время уголовная хроника зафиксировала душераздирающие истории о маньяках, которые ели плоть своих жертв и пили их кровь. Среди них — «ганноверский мясник» Фриц Хаарман, Джеффри Дамер, Андрей Чикатило. Но они подражали не вампирам, а другому порождению народной мифологии — оборотням, волкам в человеческом обличье. Оборотни чем-то сходны с вампирами, которые тоже могут превращаться в волков, но отношения между ними и в фольклоре, и в современной массовой культуре трудно назвать дружескими. Оборотни — злобные кровожадные твари, почти лишенные индивидуальности, и до сих пор ни один автор не сумел создать яркий притягательный образ вервольфа.

Подражанием вампирам на протяжении веков занимались прежде всего сатанисты. Неотъемлемой частью их темных обрядов всегда были человеческие жертвы и питье крови людей или животных. Можно вспомнить «Великого зверя» Алистера Кроули, напоившего своего гостя, поэта Лавдея, кошачьей кровью, отчего тот вскоре скончался. В сочинениях Кроули говорится о важности крови для вызывания демонов, и этому свято верят современные сатанисты. Безумие заразительно — в наши дни в разных странах существуют не только десятки сатанистских сект, но и особые сообщества вампиров. Устав одного из крупнейших, Американской вампирской лиги, гласит: «Ты можешь не пить кровь, но обязан жить так, чтобы ты сам и твои желания были для тебя превыше всего. В этом и заключается главная обязанность вампира». Похоже, в этой лиге состоят главным образом простые обыватели, часть которых тоскует по острым ощущениям, а часть мечтает привлекать девушек романтическим имиджем вампира — «того же Супермена, только наизнанку», как простодушно сформулировал один тинейджер.

Есть и люди, не считающие себя поклонниками дьявола, однако питающие болезненное пристрастие к крови. В «Дракуле» таким был пациент доктора Сьюворда, маньяк-зоофаг Ренфилд, поедавший мелких животных и постоянно повторявший: «Кровь — это жизнь». Подобные случаи происходили и в реальности, чаще всего с душевнобольными, но не только. Сравнительно недавно врачи открыли редкую болезнь порфирию, нарушение пигментного обмена — у страдающих ею бледнеет кожа, меняются черты лица и появляется аллергия на солнечный свет. Известно, что употребление свежей крови смягчает симптомы порфирии, но еще ни одного больного ею человека не уличили в вампиризме. Да и вообще медицина пока не зафиксировала ни одного бесспорного вампира — зато ей известны тысячи людей, воображающих себя таковыми под действием романов, фильмов и компьютерных игр.

Что общего у всей этой массовой продукции с биографией настоящего Дракулы, то есть господаря Влада? Ответ прост — ничего. Даже сам факт, что Дракула не был вампиром, вызывает у массового читателя-зрителя удивление, а то и протест: как же так, а мы надеялись… Правда, в 2000 году вышел фильм Джо Чэпелла «Черный князь», а в 2009-м — роман канадского писателя и актера Джона Хамфриса «Дракула: последняя исповедь», вскоре изданный по-русски. Оба произведения пытаются восстановить историческую реальность, но с таким количеством ошибок и искажений, что результат оказывается обратным. Вдобавок и книга, и фильм делают-таки реверансы в сторону «вампирской» версии: дескать, нет дыма без огня. Куда интереснее роман российской писательницы Елены Артамоновой, тоже названный «Исповедь Дракулы». Там есть и яркие характеры, и добротная проработка деталей. Автора можно покритиковать только за излишнее любование своим героем, но воевода и при жизни умел пленять женские сердца.

Дело Артамоновой продолжила другая молодая писательница, Светлана Лыжина, ставшая автором целых четырех романов о Дракуле. Помимо этого, она создала авторский сайт http://samlib.ru/l/lyzbina_s_s, где исследуются спорные вопросы биографии воеводы. В России это единственный пример, а вот на Западе сайты, посвященные Дракуле, насчитываются десятками — но упор в них опять-таки делается на вампирскую тему. Делать нечего: массовому сознанию куда интереснее бессмертные кровососы, чем давно покинувший этот мир правитель забытого княжества.