Курьерскій поѣздъ летѣлъ съ сумасшедшей быстротой, перерѣзывая широкій американскій континентъ отъ одного океана къ другому. Ландшафты и виды центральныхъ штатовъ безконечной чередой смѣняли другъ друга: большіе города со множествомъ фабричныхъ трубъ, надъ которыми висѣли тучи чернаго дыма; деревни съ красивыми коттеджами, вымощенныя камнемъ, освѣщенныя электричествомъ; безконечныя пшеничныя и кукурузныя поля, окаймленныя живыми изгородями; лѣса и сады, озера и рѣки, то широкія и спокойныя, то узкія, пѣнистыя, своенравно прыгающія съ камня на камень. Мѣнялись и пассажиры, хотя ихъ гладко выбритыя лица, пиджаки, купленные въ магазинѣ готоваго платья, и маленькіе рыжіе чемоданчики съ патентованнымъ замкомъ походили другъ на друга больше, чѣмъ ландшафты. Впрочемъ, къ западу отъ Омаги и это однообразіе стало исчезать; мы въѣхали сначала въ усатую, потомъ въ бородатую страну, гдѣ джентльмены не считаютъ несообразнымъ съ ихъ достоинствомъ носить на лицѣ украшеніе, дарованное имъ природой. Каждый взглядъ внезапно пріобрѣлъ свое особое выраженіе, — уже полустертое городской цивилизаціей на американскомъ востокѣ. Даже длинныя фигуры и худощавыя лица переселенцевъ изъ Новой Англіи неожиданно стали характерно выдѣляться, какъ ходячія каррикатуры, на фонѣ воловьихъ затылковъ и одутловатыхъ красныхъ щекъ, принадлежавшихъ зажиточнымъ фермерамъ. Постепенно характеръ мѣстности тоже измѣнился. Деревни стали рѣже, воздѣланныя поля исчезли; вмѣсто зеленыхъ всходовъ пшеницы явились кусты сѣдоватой полыни и жидкіе пучки степной травы, скудно прораставшіе изъ сухой и малоплодородной песчаной почвы. Въ воздухѣ стало холоднѣе, на горизонтѣ обрисовалась линія голубоватыхъ горъ съ бѣлыми прожилками, обозначавшими еще не стаявшіе снѣга. Мы поднялись на высокую плоскую пустыню, которая нѣкогда раздѣляла обѣ половины Америки хуже всякой китайской стѣны и даже теперь, перерѣзанная пятью магистралями желѣзныхъ дорогъ, оживилась очень мало. Станціи, попадавшіяся по дорогѣ, приняли убогій видъ. Жалкіе поселки, носившіе громкое названіе «Сити», имѣли какой-то временный характеръ. Здѣсь жили современные американскіе кочевники, которые привыкли при первой неудачѣ бросать насиженное мѣсто и переходить за сотни миль, складывая свой багажъ, вмѣсто верблюдовъ и лошадей, на платформы желѣзной дороги. Многіе дома, сшитые изъ тонкаго теса, напоминали палатки. Зато на каждомъ шагу виднѣлись вывѣски «салоновъ», т. е. попросту кабаковъ, съ разными замысловатыми девизами: «Встрѣча смѣлыхъ», «Салонъ золотыхъ ребятъ», «Свиданіе рудокоповъ» и т. п. Мѣстами въ отдаленіи отъ полотна дороги забѣлѣли настоящія палатки золотоискателей; одежды проѣзжающей публики сдѣлались проще и грубѣе. Бѣлыя манишки и воротнички съ моднымъ перегибомъ замѣнились фланелевыми рубашками. Вмѣсто блестящихъ цилиндровъ появились мягкія поярковыя шляпы съ широчайшими полями. Замелькали лица, поражавшія выраженіемъ необузданной смѣлости, мрачные взгляды изъ-подъ насупленныхъ бровей, статныя фигуры, сильныя и ловкія отъ постоянныхъ скитаній по горамъ. Иныя лица и фигуры до странности напоминали сибиряковъ изъ-подъ какого-нибудь Барнаула или Нижнеудинска. Тѣ же широкія, неуклюжія спины, лохматые волосы, носъ картошкой, круглые сѣрые глаза. Нѣсколько разъ мнѣ положительно казалось, что я вижу старыхъ знакомыхъ: Ивана Тридцати-Восьми-Лѣтъ, Ваську Сохатова или Алексѣя Пушныхъ. Съ иными я былъ готовъ заговорить на моемъ родномъ нарѣчіи, но они перекашивали ротъ и вмѣсто широкой и точной русской рѣчи испускали глухіе и неопредѣленные англо-саксонскіе звуки, похожіе на скрипъ испорченной шарманки, и я умолкалъ и проходилъ мимо. Наконецъ, у подножія Скалистыхъ горъ появились и индѣйцы, жалкіе, ободранные, кое-какъ прикрытые шерстяными одѣялами, грубыми и красными, какъ попоны… Отъ нихъ пахло водкой и дешевыми сигарами, и они протягивали руку къ пассажирамъ, прося милостыню. Женщины ихъ копошились у разодранныхъ шатровъ, нѣсколько полунагихъ ребятишекъ копалось въ пескѣ. Трудно было представить себѣ этихъ жалкихъ паріевъ верхомъ на конѣ и съ оружіемъ въ рукахъ. Даже нищіе цыгане на Таганрогской ярмаркѣ, которыхъ я видывалъ въ дѣтствѣ, выглядѣли лучше и чище.

Въ нашемъ спальномъ вагонѣ населеніе, впрочемъ, не мѣнялось, такъ какъ тутъ собрались пассажиры, ѣхавшіе прямо въ С.-Франциско. Былъ тутъ сѣдой негоціантъ почтеннаго вида съ такой же сѣдой женой, сохранившей, однако, слѣды прежней красоты, и хорошенькой девятилѣтней дочкой. Это былъ одинъ изъ «сорокъ девятыхъ», какъ называютъ въ Калифорніи переселенцевъ, которые хлынули туда со всѣхъ сторонъ послѣ открытія золота въ 49 году. Когда-то и онъ пришелъ въ Калифорнію пѣшкомъ сзади телѣги, на которой были сложены пара мотыгъ и заступъ. Но теперь все это было давно забыто, и онъ былъ собственникомъ нѣсколькихъ очень выгодныхъ линій городской желѣзной дороги въ Оклендѣ. Онъ разсказалъ мнѣ, что его теперешняя жена, которую онъ оставилъ невѣстой въ Нью-Джерси, не рѣшалась пріѣхать къ нему цѣлыхъ двадцать пять лѣтъ, а онъ все жилъ въ рудникахъ Беллаклары и ждалъ ее. «Тѣмъ болѣе, что въ Калифорніи вовсе не было порядочныхъ женщинъ», наивно прибавилъ онъ. Зато теперь было забавно видѣть, какъ трогательно онъ ухаживалъ за нею, хотя ихъ браку уже минуло 20 лѣтъ.

Прямо противъ меня сидѣла дѣвица не первой свѣжести, но довольно представительнаго вида. Изъ разговора, который она вела съ женой «сорокъ девятаго», я, къ удивленію своему, узналъ, что она тоже невѣста изъ Новой Англіи, которая ѣдетъ теперь къ жениху послѣ десятилѣтняго ожиданія. Въ Калифорніи теперь нѣтъ недостатка въ доморощенныхъ дѣвицахъ, но по старой памяти многіе изъ переселенцевъ выписываютъ себѣ подругъ изъ восточныхъ штатовъ. Даже въ газетахъ иногда можно встрѣтить объявленіе: «Человѣкъ въ цвѣтѣ жизни (читай — 45 лѣтъ), съ независимымъ состояніемъ, живущій въ Аннавилѣ или Донъ-Хозе, ищетъ въ невѣсты молодую дѣвицу, уроженку восточныхъ штатовъ».

Врачъ или аптекарь изъ Нью-Іорка ѣхалъ на западъ искать счастья. Еще одна дѣвица, красивая, хорошо упитанная, но весьма загадочнаго вида, переѣзжала изъ одного американскаго Вавилона въ другой. Она держала себя весьма неприступно, но мужчины сразу проникли ея тайну и когда разговаривали съ ней, глаза ихъ покрывались масляной влагой. Она обращала очень мало вниманія на своего сосѣда, молодого человѣка довольно плюгаваго вида, который отрекомендовался мнѣ газетнымъ человѣкомъ, но почему-то попросилъ меня держать въ тайнѣ его профессію. Изъ дальнѣйшаго разговора съ нимъ я узналъ, что его спеціальность состояла въ постановкѣ различнаго рода рекламъ, хотя и въ этомъ дѣлѣ онъ игралъ только второстепенную роль и занимался розничнымъ пріобрѣтеніемъ заказовъ для одного бюро въ Санъ-Франциско.

Ахъ, эти рекламы!.. Онѣ отравляютъ вамъ въ Америкѣ каждый шагъ пути, въ какой бы глухой уголъ вы ни забрались. Въ городахъ онѣ затмеваютъ своимъ яркимъ блескомъ электрическіе фонари и загораживаютъ своими широкими боками десятиэтажные дома и даже самое небо. Вдоль желѣзнодорожнаго полотна отъ нихъ положительно нѣтъ житья. Въ свѣтлыя весеннія ночи, когда мы забирались въ свои койки-каюты, устроенныя съ чисто американскимъ удобствомъ, я любилъ, отдернувъ занавѣску, смотрѣть изъ широкаго, удобно поставленнаго окна на пробѣгающіе мимо меня поля и лѣса; но на каждой живой изгороди было выплетено кудрявыми готическими буквами: «Перуна! покупайте Перуну!»… Та же самая надпись была написана на крышахъ одинокихъ домовъ и на дверяхъ амбаровъ, бѣлѣла гипсовыми полосами на травѣ среди зеленаго луга и краснѣла сурикомъ на черномъ склонѣ скалы надъ ручьемъ, бѣгущимъ внизу. Подъ конецъ и въ мерцающей струѣ ручья мнѣ чудилась та же кабалистическая надпись: «Перуна! покупайте Перуну!»

Когда я просыпался утромъ и высовывалъ голову изъ-подъ занавѣски, первое, что мнѣ бросалось въ глаза, были исполинскія буквы, на противоположной стѣнѣ: «Да! Мы продаемъ Перуну! Это здорово, полезно и дешево! Покупайте Перуну!»… А когда я покупалъ газету, двѣ первыя страницы были наполнены похвалами «Перунѣ» въ прозѣ и стихахъ и свидѣтельствами въ ея пользу отъ всѣхъ американскихъ и европейскихъ великихъ людей, живыхъ и мертвыхъ, начиная отъ Юлія Цезаря и кончая адмираломъ Дьюи. Хуже всего то, что я до сихъ поръ не знаю, что такое Перуна — напитокъ, печенье или мазь для волосъ.

Прислуга въ вагонахъ и столовой состояла почти исключительно изъ негровъ. Это профессія, которую американецъ охотно предоставитъ кому угодно: негру, китайцу или зеленому новичку изъ европейцевъ, который настолько наивенъ, что не можетъ отыскать себѣ другого источника къ пропитанію. Коренной американецъ, «рожденный въ Америкѣ», лучше пойдетъ бродяжить, а его дочь и сестра выйдутъ вечеромъ на улицу, чѣмъ убирать чужія постели и подавать тарелки къ столу. Впрочемъ, бѣлые американцы увѣряютъ, что они и не годятся въ лакеи, и что негры и китайцы гораздо исполнительнѣе. Дѣйствительно, наши негры летали взадъ и впередъ съ совершенно неподражаемой живостью. Ихъ курчавыя головы выдѣлялись изъ бѣлоснѣжной ливреи, какъ будто высѣченныя изъ чернаго мрамора. Крупныя подвижныя черты лица ни минуты не знали покоя. Южная экспансивность ихъ темперамента представляла яркій контрастъ съ обычной сдержанностью англо-саксовъ. Получивъ какое-нибудь отрывистое приказаніе, они непремѣнно повторяли его вслухъ, потомъ бросались впередъ, сломя голову и жуя губами, очевидно, все еще повторяя тѣ же слова.

Мнѣ захотѣлось завести разговоръ съ однимъ изъ этихъ оригинальныхъ потомковъ африканской дикости, которыхъ англо-саксонская культура приспособила къ себѣ въ качествѣ домашнихъ и полевыхъ рабовъ.

— Когда мы пріѣдемъ въ Санъ-Франциско? — обратился я къ одному изъ лакеевъ, приземистому молодому человѣку съ толстыми оттопыреными губами и большими желтоватыми бѣлками глазъ, постоянно вращающимися вокругъ.

— Въ Фриско, сударь? — обрадовался онъ вопросу. — Въ полдень, сударь!.. Да, сударь, въ полдень!.. — Онъ замоталъ головою и еще разъ повторилъ отвѣтъ. Онъ, конечно, понималъ, что я хочу завести съ нимъ разговоръ, и что мой вопросъ не имѣетъ особаго значенія, ибо всѣ американскіе вагоны и вокзалы усѣяны путеводителями-рекламами, и расписанія всевозможныхъ поѣздовъ назойливо лѣзутъ въ глаза со всѣхъ сторонъ.

— Виски и сода! — раздалось въ это время съ другого конца вагона, и мой собесѣдникъ стремительно сорвался съ мѣста. Онъ успѣлъ только бросить мнѣ на ходу еще разъ:

— Да, сударь! Въ полдень, сударь!

Послѣобѣденное время, скучное для пассажировъ, требуетъ отъ прислуги самой усиленной дѣятельности, и мой новый знакомецъ до поздней ночи никакъ не могъ улучить минуту, чтобы поговорить со мною. Но пробѣгая мимо, онъ каждый разъ пріятельски улыбался и шевелилъ губами.

— Въ полдень, сударь! — ясно разбиралъ я. — Да, сударь, въ полдень!..

Наконецъ, пружины коекъ были спущены, и вагонъ превратился въ обширную спальню. Пассажиры залѣзли въ свои норы, но прежде чѣмъ я успѣлъ раздѣться, черный лакей подошелъ ко мнѣ съ чрезвычайно учтивымъ видомъ.

— Сударь! — сказалъ онъ вкрадчиво, — хотя и жаль разстаться, но я долженъ сказать, что сегодня въ четыре часа утра я смѣняюсь…

— Ну, такъ что же? — спросилъ я.

— О, не извольте безпокоиться, сударь! Я и сапоги вычищу и платье приведу въ порядокъ!.. Вы только вывѣсьте!..

— Я не безпокоюсь… — отвѣтилъ я.

— Но съ утра будетъ другой, сударь, — настаивалъ негръ.

— Ага! — догадался я. — Вы развѣ не дѣлитесь между собою?..

— Нѣтъ, нѣтъ! — энергично замоталъ головою негръ. — Какой дѣлежъ?.. Онъ что возьметъ, то ужъ мнѣ не дастъ. А я все время старался услужить вамъ!.. — прибавилъ онъ жалобно.

Я далъ ему полдоллара, и онъ отправился къ моему сосѣду.

Постепенно человѣческій говоръ совершенно утихъ; только вагонъ продолжалъ торопливо стучать по рельсамъ. Луна назойливо заглядывала въ окно сквозь прорѣхи занавѣски. Я чувствовалъ, что не могу уснуть, и, накинувъ на себя платье, вышелъ на площадку по боковому коридору, чтобы подышать свѣжимъ, холоднымъ воздухомъ.

Изъ полуотворенной двери выходилъ яркій свѣтъ. Мой негръ сидѣлъ въ боковушкѣ, отведенной для прислуги, и внимательно читалъ какую-то толстую книгу, лежавшую передъ нимъ на столѣ. Онъ, впрочемъ, тотчасъ же улыбнулся и дружески оскалилъ свои бѣлые зубы и коричневыя десны.

— Въ полдень, сударь! — повторилъ онъ въ десятый разъ свой неизмѣнный отвѣтъ и утвердительно кивнулъ головой.

Я вошелъ въ боковушку. Съ обѣихъ сторонъ возлѣ негра на скамьѣ и на полу стояли сапоги, которые должны были быть вычищенными, и лежали сапожныя щетки. Одинъ сапогъ, съ колодкой внутри, былъ недочищенъ. Повидимому, негръ отложилъ его въ сторону, чтобы заняться книгой.

— Садитесь, сударь! — пригласилъ меня негръ. — Тутъ, сударь!

Частое повтореніе слова «сударь» составляетъ характерное свойство негритянскаго языка въ Америкѣ, оставшееся отъ эпохи рабства.

— Что вы читаете? — спросилъ я не безъ любопытства, указывая на книгу.

— А какъ вы думаете, кто я такой? — отвѣтилъ негръ вопросомъ на вопросъ.

Я затруднился отвѣтомъ. Мнѣ не пришло въ голову ничего, кромѣ маленькаго дагомейскаго принца изъ извѣстнаго романа Додэ «Жакъ». Маленькій Кри-кри тоже былъ лакеемъ. Быть можетъ, передо мной былъ переодѣтый негритянскій принцъ.

— Я студентъ! — сказалъ негръ съ самодовольнымъ видомъ. — Вы что думаете?.. Студентъ-медикъ. Четыре семестра прошелъ, еще два осталось.

Я вспомнилъ, что въ Америкѣ студенты часто зарабатываютъ себѣ хлѣбъ лакейской службой, но негръ — студентъ и лакей, это было совершенно новое явленіе.

— Вотъ и книги, сударь! — продолжалъ мой знакомецъ. — Гинекологія — это моя спеціальность… Моего профессора Уокера! — прибавилъ онъ, указывая на книгу. — Тоже изъ цвѣтныхъ. Бойкій человѣкъ… Еще есть — терапія, анатомія. А вотъ и кости! — и онъ досталъ изъ ящика подъ лавкой пару длинныхъ и крѣпкихъ берцовыхъ костей, при взглядѣ на которыя у меня почему-то возникло убѣжденіе, что онѣ тоже въ свое время принадлежали какому-нибудь бойкому джентльмену изъ цвѣтныхъ.

— Днемъ бѣгаю, верчусь, — разсказывалъ негръ, — а вечеромъ урву свободную минутку, сейчасъ за ученье!.. Осенью экзаменъ, готовиться надо.

— Какъ же вы здѣсь служите? — не удержался я.

— Что жъ! — сказалъ негръ просто. — Насъ здѣсь трое, цѣлый факультетъ!.. Тотъ высокій человѣкъ въ обѣденномъ салонѣ, да еще тутъ одинъ, Гарри… Мы всѣ съ одного семестра и поступили вмѣстѣ сюда. Что жъ дѣлать?.. Надо зарабатывать деньги!..

— А трудная ваша служба!.. — замѣтилъ я.

— Да! — вздохнулъ негръ. — Въ два часа заснешь, а въ шесть часовъ вставать надо. Да цѣлый день не присядешь!.. Вотъ сегодня смѣниться надо, поѣзда скрещиваются въ Джексонѣ. Совсѣмъ спать не буду. Другой разъ до самаго Фриско не сплю. Потомъ только и отоспишься на мѣстѣ… Ну, да мое дѣло привычное!.. Смолоду въ трудѣ!..

— А какъ же вы попали въ университетъ? — спросилъ я.

— Отчего же мнѣ не попасть? — немного обидѣлся негръ. — Теперь всѣ цвѣтные люди ищутъ образованія!

Онъ, какъ это принято у негровъ, осторожно называлъ свою расу цвѣтной.

— Я еще семьѣ помогаю! — прибавилъ негръ. — У меня вся семья учится. Братъ въ колледжѣ, одна сестра въ юридической школѣ, другая тоже въ медицинской. Только молодые всѣ. Я самый старшій.

— А сколько вамъ лѣтъ? — спросилъ я.

— Двадцать три! — отвѣтилъ негръ. — Мы всѣ молодые… Этого времени, рабства, мы совсѣмъ не видали.

— Родители ваши живы? — спросилъ я.

— Нѣтъ, умерли! — отвѣтилъ негръ. — И отец и мать!.. У меня и отецъ и мать были грамотные! — прибавилъ онъ съ гордостью. — Знаете, тогда запрещали учиться. Тайно по амбарамъ собирались да грамотѣ учились, чтобы на людей похожими быть…

— Мы изъ Тенесси! — продолжалъ словоохотливый негръ. — Но изъ хорошей семьи. На плантаціяхъ никогда не работали… Мой дядя Божье слово въ устахъ имѣлъ. Пострадалъ отъ плантаторовъ въ 59-мъ году.

— Какъ пострадалъ? — спросилъ я.

— Мученикомъ! — отвѣтилъ негръ, и по его черному лицу прошло еще болѣе черное облако. — Повѣсили за шею въ Абботстоунѣ… Миръ праху его! Теперь его душа въ Божьихъ селеніяхъ… Но только я этому не вѣрю! — прибавилъ онъ вдругъ совсѣмъ другимъ тономъ.

— Чему? — спросилъ я въ крайнемъ изумленіи.

— Да этому!.. Какая душа? Божьи селенія? Кромѣ силы и матеріи ничего нѣтъ и не можетъ быть… Наука учитъ!..

Послѣднія два слова онъ произнесъ съ такимъ же благоговѣйнымъ выраженіемъ, съ какимъ недавно говорилъ о мученичествѣ своего дяди.

Я подивился тому, какъ въ его душѣ рядомъ уживались идеи и настроенія, взаимно исключавшія другъ друга. Но вниманіе его перескакивало съ предмета на предметъ съ чисто птичьей быстротой, и, я думаю, онъ просто не успѣвалъ согласовывать свои идеи.

— А много ли цвѣтныхъ студентовъ? — спросилъ я.

— О, — отвѣтилъ негръ. — Въ одномъ нашемъ университетѣ больше тысячи. Со всѣхъ сторонъ съѣзжаются. Изъ Тенесси, изъ Каролины, изъ Виргиніи. И дѣвушекъ много. Тоже иностранцы пріѣзжаютъ со всѣхъ сторонъ…

— Иностранцы откуда? — спросилъ я.

— Какже! Изъ Санъ-Доминго, изъ Бразиліи, изъ Африки, отовсюду… 20 % иностранцевъ.

— А трудно все-таки учиться! — продолжалъ онъ со вздохомъ. — Все время урывками. Я ни одного семестра полнаго не прослушалъ. Накопишь немного денегъ, вернешься, проживешь мѣсяцъ или два, глядь, за брата или за сестру надо плату вносить. Опять бросай и ступай на желѣзную дорогу или въ гостиницу…

— А мѣста всегда есть? — спросилъ я.

— Мнѣ всегда есть! — пояснилъ негръ съ хитрой улыбкой. — Я хорошій слуга, исполнительный… Другіе вонъ, когда джентльменъ приказываетъ, ушами хлопаютъ… А я на лету!..

Я опять внимательно посмотрѣлъ на него. Нѣсколько минутъ назадъ онъ точно такимъ же тономъ хвалился своимъ хорошимъ происхожденіемъ. Но въ этомъ негрѣ, очевидно, жило нѣсколько совершенно различныхъ душъ.

— А вы иностранецъ, я вижу! — началъ онъ вдругъ фамильярнымъ тономъ. — Кто такой? Нѣмецъ, я думаю!..

Во многихъ мѣстахъ Америки до сихъ поръ иностранецъ и нѣмецъ — понятія, большей частью практически совпадающія.

— Нѣтъ, я русскій! — отвѣтилъ я. — Это еще дальше, за Германіей!..

— О, я знаю! — отвѣтилъ негръ. — У васъ тоже было рабство! — напомнилъ онъ мнѣ, чтобы доказать, что положеніе Россіи среди цивилизованнаго міра ему извѣстно.

— Но мы его уничтожили! — возразилъ я.

— Вмѣстѣ съ нами! — подхватилъ негръ.

«Нами» относилось, конечно, не къ неграмъ, но къ Соединеннымъ Штатамъ вообще. Но рѣшительно географическія познанія этого чернаго студента выдѣлялись надъ обыкновенной американской толпой.

— А какъ у васъ живется теперь имъ? — спросилъ вдругъ негръ съ явнымъ любопытствомъ.

Я почувствовалъ, что вопросъ задѣлъ меня за больное мѣсто. Что было мнѣ отвѣтить этому сыну черныхъ рабовъ Америки, спрашивавшему о судьбѣ молодыхъ сыновей крѣпостной Россіи?..

— Разно! — отвѣтилъ я уклончиво, — ихъ вѣдь много.

— Плохо, должно быть, — догадался негръ. — У насъ тоже не всѣ хорошо живутъ. Земли мало. Всю плантаторы забрали… А закладныхъ много. Послѣднюю усадьбу отбираютъ… И работы на югѣ не хватаетъ. Разъѣзжаются многіе. Вонъ теперь на Кубу стали переселяться.

— А что вы потомъ думаете дѣлать, когда кончите? — перемѣнилъ я разговоръ.

— Докторомъ буду! — отвѣтилъ негръ. — Меня приглашаютъ ординаторомъ въ госпиталь, въ Чикаго… Это хорошо для практики. Потомъ на югъ уѣду, практики стану искать.

— Женитесь! — подсказалъ я.

По лицу чернаго студента прошло опять облако.

— На комъ жениться? — сказалъ онъ со вздохомъ.

— Какъ на комъ?.. Вы вѣдь сами говорите, и дѣвушекъ много въ университетѣ!

— Это все не то! — загадочно сказалъ негръ. — Я никогда не женюсь!

Я посмотрѣлъ на его веселые глаза и толстыя чувственныя губы. Но онъ на лету перехватилъ мой взглядъ и засмѣялся откровеннымъ смѣхомъ.

— Зачѣмъ же жениться? — пояснилъ онъ свой смѣхъ. — Можно прожить и безъ того.

Я ничего не отвѣтилъ.

— Вы любите Шекспира? — неожиданно спросилъ негръ послѣ короткой паузы.

— Люблю, конечно! — отвѣтилъ я. — А что?

— А кто изъ шекспировскихъ типовъ вамъ больше всего нравится? Изъ женскихъ, конечно?

— Дездемона! — отвѣтилъ я не безъ задней мысли.

— Мнѣ тоже! — подхватилъ негръ съ энтузіазмомъ. — Можетъ ли быть что-нибудь нѣжнѣе и выше?..

И онъ махнулъ рукой, не находя словъ для выраженія своего восторга.

Я припомнилъ нѣкоторые разсказы моихъ американскихъ пріятелей объ интеллигентныхъ неграхъ и внезапно понялъ, что этотъ странный, новый для меня интеллигентъ съ черной, какъ голенище, кожей усвоилъ себѣ женскій идеалъ бѣлой расы, не хуже бѣднаго Отелло. Быть можетъ, въ этомъ была виновата литература, на которой онъ воспитывался и которая, отъ «Пѣсни Пѣсней» до Томаса Мура и Лонгфелло, восхваляетъ лилейную бѣлизну и чистоту молодыхъ дѣвушекъ, или американская уличная пѣсня, злобно высмѣивающая негритянскую любовь и негритянское представленіе о красотѣ.

Я опять посмотрѣлъ на негра и почувствовалъ себя лицомъ къ лицу съ неразрѣшимой задачей Конечно, онъ имѣлъ право мечтать о комъ и чемъ угодно, но не думаю, чтобы бѣлымъ женщинамъ могли быть пріятны подобные претенденты.

— А какъ у васъ въ Россіи съ ними? — спросилъ негръ.

Я слѣдилъ за ходомъ его мыслей и понялъ, что онъ спрашиваетъ о потомкахъ крѣпостныхъ и о возможности браковъ между ними и другими слоями населенія.

— Они наши соплеменники! — неблагоразумно сорвалось у меня съ языка.

Негръ поблѣднѣлъ, т. е. лицо его приняло грязноватый оттѣнокъ, и въ большихъ глазахъ мелькнуло выраженіе, покорное и вмѣстѣ злое. Такъ смотритъ собака, которой показываютъ хорошо ей знакомый кнутъ. Такъ смотрѣли, впрочемъ, и нѣкоторые изъ моихъ товарищей по гимназіи, когда сосѣди кричали имъ сзади: «жидъ!..»

Поѣздъ замедлилъ ходъ, подходя къ станціи. Раздались свистки. Въ окнахъ замелькали фонари платформы.

— Газеты! Свѣжія газеты! — раздался за дверью голосъ, впрочемъ, довольно осторожный, такъ какъ будить спящихъ пассажировъ во всякомъ случаѣ не слѣдовало.

Молодой подростокъ съ кипой газетъ подмышкой, въ оборванной курткѣ съ желѣзнодорожными пуговицами, заглянулъ въ полуоткрытую дверь и, увидя меня рядомъ съ негромъ, скорчилъ полупрезрительную гримасу.

— Купите газету, господинъ! — предложилъ онъ, однако.

— А что новаго? — лѣниво спросилъ я.

Большія газеты съ Запада я просмотрѣлъ еще днемъ, а «свѣжая газета» мальчика происходила изъ маленькаго провинціальнаго городка, гдѣ трудно было разсчитывать на обиліе свѣжихъ телеграммъ.

— Есть новости съ Юга! — выпалилъ мальчикъ. — Двухъ негровъ линчировали въ Джефферсонъ-Сити! — и онъ посмотрѣлъ на моего собесѣдника, прищуривъ глаза.

Я даже не сталъ спрашивать, за что. Почти ежедневно то въ томъ, то въ другомъ углу южныхъ штатовъ съ поразительнымъ однообразіемъ разыгрывается одна и та же трагедія. Молодой негръ ухаживаетъ за бѣлой дѣвушкой и, отвергнутый ею, пытается навязать свою любовь грубо и насильно, какъ раздраженный павіанъ. Впрочемъ, такая попытка обыкновенно кончается безуспѣшно, ибо женщины Юга насторожѣ въ такихъ случаяхъ. При первой тревогѣ собирается толпа бѣлыхъ, отыскиваетъ и ловитъ по свѣжимъ слѣдамъ насильника и вѣшаетъ его на первомъ попавшемся деревѣ. Все время, пока я жилъ въ Нью-Іоркѣ, я не помню двухъ дней кряду, чтобы газеты не сообщали что-нибудь въ этомъ родѣ изъ Кентукки или Тенесси.

Разносчикъ досталъ газету и прочелъ вслухъ указанную телеграмму. Она отличалась возмутительными подробностями. Молодая вдова подверглась нападенію двухъ негровъ, родныхъ братьевъ, которые служили работниками на ея фермѣ. Она защищалась съ револьверомъ въ рукахъ и подъ конецъ успѣла вырваться. Тогда негры бѣжали и спрятались въ сосѣднемъ лѣсу. Женщина собрала толпу сосѣдей и во главѣ ея, верхомъ на лошади, съ распущенными волосами и въ истерзанной одеждѣ, бросилась на поиски обидчиковъ. Старшій братъ былъ скоро найденъ, раненъ выстрѣломъ изъ ружья и немедленно повѣшенъ. Младшій успѣлъ забраться подальше, но преслѣдователи не отставали и черезъ двѣнадцать часовъ нашли и его въ дуплѣ большого дерева. Женщина собственноручно всадила ему пулю въ животъ! Его взвалили на лошадь и потащили къ большой дорогѣ, но, пока выбрались изъ лѣса, онъ лишился чувствъ. Его оживили стаканомъ спирта и вздернули-таки на сукъ. Сукъ обломался, но импровизированные палачи всадили въ трепетавшее тѣло жертвы два десятка пуль и вздернули его снова на сукъ покрѣпче, въ назиданіе другимъ неграмъ.

Такъ сообщала телеграмма. Газета прибавила отъ себя нѣсколько краткихъ, но сильныхъ словъ, рекомендуя южной публикѣ привести въ границы всѣхъ негровъ при помощи горсти хорошихъ пуль.

— Всѣхъ бы ихъ перестрѣлять! — прибавилъ и разносчикъ съ своей стороны, злобно поглядывая на лакея.

Негръ молчалъ, но выраженіе побитой собаки выступило на его лицѣ еще замѣтнѣе. Я спросилъ себя мысленно, думаетъ ли онъ еще о Дездемонѣ.

Впрочемъ, вниманіе мое было отвлечено молодымъ разносчикомъ.

— Вы иностранецъ, я вижу? — спросилъ онъ безъ церемоніи тѣми же самыми словами, что и негръ раньше.

— Да! — отвѣтилъ я отрывисто.

Этотъ постоянный вопросъ моихъ американскихъ собесѣдниковъ сталъ раздражать меня.

— Откуда?

— Русскій!

— Я тоже русскій! — неожиданно сказалъ разносчикъ. — Мы соплеменники.

Я присмотрѣлся къ нему внимательнѣе. Дѣйствительно, въ этомъ лицѣ не было ничего американскаго. Такой носъ и кислое выраженіе вокругъ угловъ рта могли происходить только изъ Гродно или Вильны.

— Откуда вы? — спросилъ я въ свою очередь.

— Ковно! — отвѣтилъ разносчикъ.

— Вы еврей? — задалъ я щекотливый вопросъ.

— Нѣтъ, русскій! — обидчиво возразилъ мальчикъ.

— А какъ ваша фамилія?

— Гейманъ!

— Какой же вы націи? — настаивалъ я.

— Я говорю вамъ: былъ русскій, теперь сталъ американецъ.

— Въ Россіи разные люди! — доказывалъ я. — Есть и русскіе евреи!..

— Полно морочить! — сердито возразилъ мальчикъ. — Въ Россіи русскіе, а евреи въ Жидовіи…

— А гдѣ Жидовія? — спросилъ я, улыбаясь.

— Ну, тамъ! — неопредѣленно пояснилъ мальчикъ. — Палестина… Святая земля…

— А какой вы вѣры? — подошелъ я къ вопросу съ другой стороны.

— Вѣры? — беззаботно переспросилъ мальчикъ. — Никакой!..

— А родители ваши? — приставалъ я.

— Родители умерли!

— А какой они были вѣры?

— Вы бы ихъ самихъ спросили! — раздражительно возразилъ мальчикъ. — Я не знаю!..

Я затруднился, какъ продолжать разспросы. Этотъ молодой сынъ переселенца изъ Россіи уже успѣлъ до такой степени сродниться съ американской толпой, что утратилъ ясное воспоминаніе о своей бывшей національности, и не въ моей власти было оживить его память.

— Что вы стоите? Садитесь! — пригласилъ я его.

Онъ пренебрежительно посмотрѣлъ на негра.

— Я лучше пройду къ кондукторамъ! — сказалъ онъ. Этотъ потомокъ Агасфера успѣлъ всосать въ себя всѣ предразсудки американской улицы, и его пренебреженіе «къ черной кожѣ» едва ли уступало высокомѣрію «сотни виргинскихъ фамилій», кровь которыхъ считается самой благородной во всей Америкѣ.

Я послѣдовалъ за нимъ въ комнату кондукторовъ, такъ какъ мнѣ хотѣлось сдѣлать ему еще нѣсколько вопросовъ. Оказалось, что его увезли изъ Европы трехлѣтнимъ мальчикомъ, но онъ помнилъ еще эмигрантскій пароходъ, большую бурю на морѣ, когда посуда падала со стола, и кругомъ всѣ болѣли морской болѣзнью. Родители поселились въ Чикаго. Отецъ шилъ сапоги, но уже шести лѣтъ мальчикъ остался круглымъ сиротой. Его пріютила какая-то старая нѣмка, а съ десяти лѣтъ онъ уже самъ зарабатывалъ себѣ хлѣбъ продажею газетъ.

— Что же, можно жить этимъ? — полюбопытствовалъ я.

— Еще какъ! — похвасталъ мальчикъ. — Я теперь на службѣ у компаніи. Для нихъ продаю. Пять долларовъ жалованья въ недѣлю. А если бы самому на себя продавать, десять можно заработать!..

Продранные локти его куртки какъ-то плохо вязались съ этими хвастливыми рѣчами.

— А ночью тоже продаете? — спросилъ я.

— Много, — отвѣтилъ мальчикъ. — Весь поѣздъ не спитъ. Кромѣ спальныхъ вагоновъ нельзя спать… А у насъ въ Чейенѣ борьба атлетовъ, — джентльмены очень интересуются!..

Дѣйствительно, въ газетѣ на видномъ мѣстѣ красовались два продолговатыхъ мѣшка, соединенныхъ подъ угломъ и оплетенныхъ сверху какими-то канатами, что должно было изображать обнаженныхъ борцовъ, обвившихъ другъ друга руками. Внизу была короткая надпись: «Кто кого?»

— А что я васъ хочу спросить? — вдругъ обратился ко мнѣ разносчикъ. — Есть ли въ Россіи общества?

— Какія общества? — переспросилъ я.

— Такія, тайныя, какъ у насъ въ Америкѣ! — отвѣтилъ мальчикъ.

— Развѣ въ Америкѣ есть тайныя общества? — съ недоумѣніемъ спросилъ я.

— Какъ же, куча!.. — сказалъ мальчикъ. — Вотъ! — И отвернувъ лацканъ куртки, онъ показалъ мнѣ какой-то странный знакъ въ видѣ медали съ вырѣзанной на ней козлиной головой съ длинными рогами, закрученными фантастической спиралью. — Это «Молодые козлы»! — пояснилъ мальчикъ, принимаясь отчищать рога рукавомъ куртки. — Не правда ли, красиво?.. И еще есть много: «Странные парни», «Супруги бѣлой звѣзды», «Миссурійскіе хорьки»… Не перечтешь всѣхъ!

— И все тайныя? — спрашивалъ я.

— Конечно! — отвѣчалъ мальчикъ.

— Зачѣмъ же? — недоумѣвалъ я.

— Да если бы они не были тайныя, кто бы пошелъ къ нимъ? — объяснилъ мальчикъ.

— Что же вы дѣлаете, — спросилъ я, — въ обществахъ этихъ?..

— О, только хорошее! — увѣрялъ мальчикъ. — Собираемся вмѣстѣ, пьемъ пиво, а то пуншъ заваримъ… Пляшемъ съ дѣвушками!.. Ну, конечно, касса есть… Это какъ водится, вездѣ… Еще и ордена есть, ордена выдаемъ!.. — прибавилъ онъ черезъ минуту.

— Какіе еще ордена?

— А у васъ вѣдь есть ордена, тамъ, въ Европѣ!.. Ну, и у насъ также… Кресты, звѣзды съ лентами… Нашъ президентъ надѣнетъ мундиръ, такъ лучше стараго Биля…

Послѣднее фамильярное имя относилось къ Макъ-Кинлею.

— У меня тоже лента есть и мундиръ! — прибавилъ мальчикъ. — Только я ихъ не ношу въ будни. Но я заставилъ снять съ себя портретъ и отправилъ въ Ковно: пусть полюбуются!..

— Кому послали? роднымъ? — полюбопытствовалъ я.

— Я не знаю родныхъ! — возразилъ мальчикъ. — А послалъ прямо лордъ-меру. Вѣдь въ Ковно есть лордъ-мэръ, я думаю… Ну, а въ Россіи есть такія общества? — возвратился онъ къ прежнему вопросу.

Я рѣшительно не зналъ, что отвѣчать ему. Дѣйствительно, есть ли въ Россіи что-нибудь соотвѣтствующее обществу «Молодыхъ козловъ» или «Миссурійскихъ хорьковъ»?

— Не знаю! — сказалъ я, наконецъ. — Масоны, можетъ быть… Да и то!.. Нѣтъ, не могу сказать!..

— Что масоны? — презрительно подхватилъ разносчикъ. — Старые шуты съ ихъ черепами да заступами!.. Намъ изъ могилъ ничего не нужно… Мы свѣжіе, молодые!..

Онъ подхватилъ папку съ газетами и отправился въ другіе вагоны искать джентльменовъ, интересующихся борьбой атлетовъ. Я осторожнымъ шагомъ направился назадъ по коридору, въ каморку нашего чернаго лакея изъ студентовъ.

Онъ попрежнему сидѣлъ за столомъ, но вмѣсто гинекологіи такъ же внимательно читалъ газету, то самое мѣсто, которое описывало смерть двухъ негровъ.

Мнѣ было неловко завести разговоръ, и я присѣлъ на скамейку, ожидая, когда онъ кончитъ.

Черезъ минуту негръ, дѣйствительно, поднялъ голову. На лицѣ его было какое-то странное, упорное и вмѣстѣ съ тѣмъ мечтательное выраженіе, совершенно не соотвѣтствующее ужасной трагедіи въ Джефферсонъ-Сити.

— Скажите, пожалуйста, вы читаете по-нѣмецки? — обратился онъ ко мнѣ.

— Читаю, — отвѣтилъ я. — А что?

— Недавно въ медицинскомъ журналѣ я прочелъ, — медленно произнесъ негръ, — въ Базелѣ профессоръ эстетической химіи приготовилъ средство…

— Эстетической химіи? — усомнился я. — Никогда не слышалъ…

— Да! — упрямо продолжалъ негръ. — Приготовилъ мытье совсѣмъ новое, противъ загара и родимыхъ пятенъ…

Я продолжалъ недоумѣвать.

— Только одинъ разъ помыться, — самые смуглые бѣлѣютъ… — настаивалъ негръ.

Я посмотрѣлъ ему въ глаза. Нѣтъ, повидимому, въ немъ не было ни капли сумасшествія. Но безумная мечта — при помощи какого-нибудь чудеснаго снадобья побѣлѣть и уподобиться бѣлому — жила въ его душѣ и теперь, лицомъ къ лицу съ жестокой жизненной трагедіей, вычитанной изъ газетныхъ строкъ, внезапно вырвалась наружу.

— Какъ вы думаете? — задумчиво продолжалъ негръ. — Возможно ли это?..

Я опять посмотрѣлъ на эти толстыя губы и шерстистые волосы. Они мало бы выиграли даже при бѣлой кожѣ.

— Рѣшительно невозможно! — сказалъ я увѣреннымъ тономъ. — Лучше вы не думайте объ этомъ!..

Поѣздъ опять замедлилъ ходъ, приближаясь къ Джексону, гдѣ должна была произойти смѣна прислуги.

— Я хотѣлъ бы предложить вамъ маленькій подарокъ… — сказалъ я, доставая изъ кармана долларъ.

— Вотъ спасибо!

Негръ встряхнулся, какъ будто сбрасывая съ себя долой всѣ тяжелыя мысли, и лицо его просіяло. Это опять былъ веселый простодушный малый, будущій докторъ и настоящій лакей, не унывающій ни на минуту въ борьбѣ съ бѣдностью и трудомъ.

— Спасибо, сударь! — повторилъ онъ, широко скаля зубы. — Это мнѣ пригодится!..

И онъ замоталъ головой, такъ энергически, какъ будто никакія мечты о Дездемонѣ не входили никогда подъ этотъ широкій черепъ.

— Галло, Джонни!..

Высокій мулатъ съ чемоданомъ подмышкой вскочилъ въ вагонъ.

— Торопись, а то твой поѣздъ уйдетъ!..

Черный студентъ подхватилъ гинекологію и пару берцовыхъ костей и ринулся изъ вагона.

— Видишь, сумасшедшая голова! — проворчалъ мулатъ, убирая остальныя кости подъ лавку.

Повидимому, это тоже былъ студентъ-медикъ. По крайней мѣрѣ, онъ посмотрѣлъ на кости такимъ взглядомъ, какъ будто это были его старыя знакомыя. Очевидно, каждый желѣзнодорожный поѣздъ представлялъ своего рода странствующій черный университетъ. Мнѣ, однако, хотѣлось спать, и, вѣжливо раскланявшись съ новымъ пришельцемъ, я отправился въ свою каюту наверстывать потерянные часы.

С.-Франциско, 1899.