Путешествіе кончалось. Широкія морскія волны, цѣлую недѣлю перебрасывавшія нашъ пароходъ слѣва направо и справа налѣво, колотившія посуду въ столовой и заставлявшія насъ, вопреки всѣмъ законамъ тяготѣнія, взлетать вверхъ по лѣстницамъ, кататься по стѣнамъ и сшибать другъ друга съ ногъ у входа въ гостиную, наконецъ остались сзади. Пароходъ вошелъ въ широкій и просторный заливъ, который служитъ преддверіемъ Нью-Іоркской гавани, лежащей у устья большой рѣки въ лабиринтѣ мелкихъ и крупныхъ острововъ. Прощальный обѣдъ въ обѣденномъ залѣ перваго класса только что окончился; американскія дамы съ лицами, блѣдными отъ морской болѣзни, но въ нарядныхъ вечернихъ туалетахъ и со свѣжими цвѣтами у корсажа, толпились на площадкѣ у выхода на верхнюю палубу. Сквозь широко распахнувшуюся дверь снаружи врывалась струя холоднаго морского воздуха и полоса ночного мрака, такъ какъ послѣдніе лучи зари совершенно погасли. Мужчины столпились на палубѣ у наружныхъ перилъ подъ мелкимъ, но надоѣдливымъ дождемъ и напряженно вглядывались въ темноту, ожидая увидѣть блескъ сигналовъ на прибрежныхъ маякахъ Нью-Іорка.

— Русскій, смотрите, смотрите! — возбужденно воскликнулъ мой пріятель и сосѣдъ по табльдоту, Макъ-Лири, маленькій, тощій американецъ съ худощавымъ лицомъ и довольно безпечными манерами. — Вот и она, Америка!

Кроваво-огненный глазъ перемежающагося маяка вспыхнулъ на самомъ краю горизонта и тотчасъ же погасъ и потомъ опять вспыхнулъ.

— О, Америка, Америка! — возбужденно закричали пассажиры. — Ура!

— Ура! — дружно подхватили дамы сзади. — Тройное ура Америкѣ!

Огненный глазъ маяка все открывался и закрывался.

— Эка она подмигиваетъ! — кричалъ Макъ-Лири. — Соскучилась старуха! — Въ голосѣ его звучала нѣжность; онъ разговаривалъ съ невидимымъ чернымъ берегомъ, какъ съ любимымъ существомъ. — Смотрите! — говорилъ онъ мнѣ ежеминутно. — Тамъ наша широкая страна! Нашъ собственный міръ!..

На обоихъ концахъ палубы, отведенныхъ для публики второго класса, тоже толпились люди, кричали ура и даже махали платками, слабо бѣлѣвшими въ темнотѣ. Обѣ площадки второго класса составляли продолженіе нашей, но качка на нихъ чувствовалась сильнѣе, и брызги морской воды падали чаще и обильнѣе. Онѣ были отдѣлены отъ насъ тонкой и почти незамѣтной веревкой, но я имѣлъ случай много разъ убѣдиться, что этотъ малозамѣтный барьеръ не уступалъ крѣпостью любой желѣзной рѣшеткѣ и каменной стѣнѣ старой Европы. И теперь никто не хотѣлъ подойти къ барьеру поближе, и мы стояли на нашей просторной палубѣ, окруженные свободнымъ пространствомъ, и не обращали вниманія на двѣ группы людей, собравшихся справа и слѣва.

Для пассажировъ третьяго класса были отведены узкіе проходы внизу, покрытые проволочной сѣткой и поливаемые соленымъ дождемъ при малѣйшемъ волненіи. Я спустился по лѣстницѣ и вышелъ въ эти узкіе, снаружи открытые корридоры, которые еще не успѣли обсохнуть отъ морской воды. Толпа эмигрантовъ тѣснилась во всю длину прохода, прижимаясь къ сѣткѣ и напоминая арестантовъ, ожидающихъ урочнаго часа въ залѣ свиданій. Нашъ пароходъ считался аристократическимъ и не бралъ много этой «челяди», какъ презрительно выразился помощникъ капитана въ разговорѣ за обѣденнымъ столомъ, но нѣсколько сотъ человѣкъ, которые не хотѣли ожидать настоящаго эмигрантскаго парохода, пробрались и сюда. Люди неопредѣленнаго типа и народности, въ грубой полуматросской одеждѣ, перекликавшіеся между собой на лондонскомъ жаргонѣ, не свободномъ въ то же время отъ иностранныхъ искаженій, стояли бокъ-о-бокъ съ работницами изъ Спитальфильда во фризовыхъ жакетахъ и большихъ шляпахъ съ яркими лентами, изъ-подъ которыхъ выглядывали свѣтлорыжія космы плохо причесанныхъ волосъ. Итальянскіе рудокопы въ бѣлыхъ курткахъ, совершенно не подходившихъ къ зимнему американскому холоду, ежились и дрожали, напряженно всматриваясь впередъ. Почти все это были сициліанцы и апулійцы, убѣжавшіе отъ домашняго голода и солдатской расправы, чтобы искать счастья и работы на американскихъ желѣзныхъ дорогахъ. Кучка австрійскихъ крестьянъ, словаковъ или поляковъ, смирныхъ и бѣлокурыхъ, похожая на кучку свѣтло-шерстыхъ овецъ, держалась въ сторонѣ на самомъ дальнемъ углу прохода. Въ другомъ углу на мѣшкахъ и ящикахъ усѣлись три семьи евреевъ, различнаго происхожденія, не имѣвшія даже общаго языка для того, чтобы разговаривать другъ съ другомъ, но соединившія вмѣстѣ цѣлую стаю мелкихъ черномазыхъ ребятишекъ, напоминавшихъ грязныхъ и голодныхъ воробьевъ. Я успѣлъ познакомиться съ ними въ скучные дни морского переѣзда. Одна семья принадлежала старому портному, который ѣхалъ изъ Англіи по письму старшаго сына, нашедшаго въ Америкѣ хорошую работу. Старикъ и его жена были родомъ изъ Велижа, Витебской губерніи, и еще помнили жаргонъ, но четверо дѣтей, въ особенности младшія, мальчикъ и дѣвочка, говорили только по-англійски и съ удивленіемъ раскрывали глаза на протяжные звуки гнусавой рѣчи своихъ галиційскихъ соплеменниковъ. Галиційская семья ѣхала изъ Перемышля и не говорила ни слова ни на какомъ языкѣ, кромѣ жаргона. Pater families, сухой и еще не старый человѣкъ, въ длинномъ сюртукѣ, но уже безъ традиціонныхъ пейсовъ, кажется, былъ на родинѣ мелкимъ торговцемъ. У него, по-видимому, были кое-какія деньги, но онъ былъ ужасно испуганъ незнакомой обстановкой и иноязычной толпой и только поминутно вздыхалъ и посматривалъ вверхъ на деревянныя доски верхней обшивки, заслонявшія небо. Третья семья состояла изъ молодого наборщика съ женой и ѣхала изъ Ковно. Въ трехъ семьяхъ были четыре женщины, которыя во все время переѣзда безпомощно валялись на скамейкахъ или стояли, прислонясь къ периламъ и свѣсивъ голову на край борта, но я ни разу не слышалъ, чтобы которая-нибудь изъ нихъ пожалѣла о спокойной землѣ, оставшейся сзади. Теперь онѣ стояли за плечами своихъ мужей и смотрѣли впередъ еще напряженнѣе ихъ, ожидая отъ Америки такихъ чудесъ, какихъ пока еще невозможно найти нигдѣ на свѣтѣ. Особенно жена наборщика, работница съ табачной фабрики, самоучкой выучившаяся читать, была пламенной энтузіасткой Америки, и рѣчи ея напомнили мнѣ другія времена и другую обстановку, не имѣвшую ничего общаго съ этимъ кораблемъ и толпой кокнеевъ, — дымную комнату на Петербургской Сторонѣ, наши вѣчные споры и свѣтлыя дѣвичьи очи, смотрѣвшія такъ смѣло и довѣрчиво впередъ. Но вѣдьма-дѣйствительность не пожалѣла ни иллюзій, ни смѣлости, и одинаково расправилась съ мечтателями и скептиками.

Маленькая лоцманская лодка съ фонаремъ на носу, треща веслами, подъѣхала къ кормѣ парохода. Я поспѣшилъ наверхъ, расчитывая узнать новости изъ Южной Африки, такъ какъ мы покинули Европу въ самый разгаръ бурской войны. Толпа пассажировъ со всѣхъ сторонъ обступила помощника капитана.

— Что Кронье, что Ледисмитъ? — спрашивали разные голоса. Но на наше несчастье намъ попался лоцманомъ какой то грубый морской волкъ, который ни капли не интересовался политикой.

— А кто такой Кронье, чертъ его возьми? — спросилъ онъ хладнокровно.

— Кронье — генералъ буровъ! — кричали отовсюду.

— Чертъ меня возьми, если я знаю! — угрюмо повторилъ лоцманъ, и больше мы ничего не могли отъ него добиться. Впрочемъ, быть можетъ, это невѣдѣніе было для насъ выгоднѣе, чѣмъ точныя свѣдѣнія, ибо на другомъ пароходѣ, прибывшемъ одновременно съ нами, гдѣ пассажиры успѣли получить газеты съ берега, произошло правильное сраженіе между американскими бурофилами и англійскими джинго, при чемъ послѣдніе были разбиты и выдержали въ одной изъ залъ осаду, не хуже Ледисмита. На нашемъ пароходѣ англичанъ было мало, но общественное мнѣніе американцевъ склонялось зато больше на англійскую сторону. Даже Макъ-Лири, ирландское происхожденіе котораго пробивалось изъ каждаго слова его рѣчи, съ паѳосомъ говорилъ о четырехъ поколѣніяхъ своихъ американско-англійскихъ предковъ.

— Мы не хотимъ, чтобы голландскій мужикъ вырѣзывалъ себѣ клинья изъ англо-саксонскаго сюртука! — повторялъ онъ настойчиво. — Они сами начали… Теперь пускай платятъ за разбитые горшки!..

Пароходъ спустилъ якорь и остановился до утра. Разочаровавшись во всѣхъ расчетахъ на лоцмана, публика мало-по-малу перебралась въ гостиную, и началось обычное препровожденіе времени, которое повторялось изъ вечера въ вечеръ въ теченіе всего нашего путешествія. Мужчины, не стѣсняясь присутствіемъ дамъ, разлеглись на мягкихъ ушеткахъ или усѣлись въ небрежныхъ позахъ, протянувъ ноги на противоположное кресло и загораживая дорогу каждому, кто пожелалъ бы пройти мимо. Кавалеры и барышни сидѣли большей частью попарно и усердно занимались флиртомъ. Знакомство, случайно завязавшееся на пароходѣ, должно было прерваться при первомъ шагѣ на твердую почву. Быть можетъ, поэтому, шутки и даже жесты заходили нѣсколько дальше того, что можно было ожидать. Молодая англичанка изъ Вестъ-Индіи, съ здоровымъ лицомъ, обтянутымъ бѣлой, но грубой кожей, и шероховатымъ, какъ терка для хрѣна, съ бѣлокурой копной волосъ на головѣ и большими бѣлыми зубами, похожая на молодую бѣлую лошадь, сидѣла на кругломъ табуретѣ у фортепіано и упрямо переигрывала нѣсколько пьесъ, которыя успѣли набить намъ оскомину въ теченіе недѣли. Тутъ были двѣ довольно грубыя шансонетки и нѣсколько патріотическихъ пѣсенъ прямо съ улицы. Американецъ изъ Нью-Іорка съ тускло черными глазами и довольно длинными, совершенно прямыми, волосами, очень похожій на тѣхъ деревянныхъ индѣйцевъ, какіе разставлены въ Нью-Іоркѣ передъ табачными лавочками, сидѣлъ рядомъ съ ней на томъ же табуретѣ и время отъ времени дѣлалъ видъ, что хочетъ свалиться, и хватался для поддержки за ея станъ. Онъ руководилъ хоромъ, который сидѣлъ сзади на скамьѣ и состоялъ изъ двухъ молодыхъ паръ. Мужчины были съ обнаженными головами, такъ какъ дѣвицы сняли съ нихъ дорожныя шапочки и надѣли на собственныя кудри. Всѣ остальные присутствующіе джентльмены были въ шапкахъ и шляпахъ.

Американцы пѣли съ обычной англо-саксонской деревянностью, суживая рты и старательно вытягивая всѣ глухіе гласные звуки своего языка.

Я полюбопытствовалъ узнать, кому принадлежало это изліяніе воинственнаго восторга кухарокъ: англичанамъ или американцамъ.

— Мы не разбираемъ! — отвѣтилъ съ безпечной улыбкой режиссеръ хора. — Можете присчитать за обоими!..

Онъ былъ правъ. Воинственное настроеніе филиппинскихъ воиновъ ничѣмъ не отличалось отъ воодушевленія героевъ рѣки Тугелы. Обѣ великія отрасли англо-саксонской расы трогательно совпадали въ выраженіи своихъ патріотическихъ восторговъ.

На другомъ концѣ залы собрался кружокъ болѣе солидныхъ людей. Костюмы здѣсь были проще, и галстухи не имѣли такихъ яркихъ цвѣтовъ. Здѣсь тоже не было недостатка въ патріотическихъ чувствахъ, но вульгарность комми-вояжеровъ, завывавшихъ за фортепіано, вызывала здѣсь явное неодобреніе.

— «Нью-Іоркская плѣсень»! — повторялъ мой другой сосѣдъ по табльдоту, джентльменъ съ блѣднымъ лицомъ, лысиной на затылкѣ и большими стоячими воротничками, подпиравшими ему подбородокъ. — Развѣ это американцы? Въ Нью-Іоркѣ среди всѣхъ этихъ германцевъ, итальянцевъ да евреевъ настоящаго американца и не сыщешь! Развѣ вотъ негры!.. — прибавилъ онъ, злобно улыбаясь.

Сосѣди смѣялись. Противопоставленіе негровъ, рожденныхъ въ Америкѣ, европейскимъ эмигрантамъ носило характеръ настоящей американской шутки.

— Отбросы столицъ! — продолжалъ ораторъ, нисколько не опасаясь, что его услышатъ за фортепіано. — Наши прапрадѣды въ Бостонѣ и Салемѣ пришли тоже изъ Европы, но это былъ цвѣтъ Англіи и Германіи!..

Очевидно, это были все тѣ же четыре поколѣнія предковъ, о которыхъ такъ много говорилъ Макъ-Лири. Я бѣгло пересмотрѣлъ окружавшія лица. Нельзя было отрицать, разумѣется, что у каждаго изъ нихъ въ свое время былъ прадѣдъ и даже пращуръ, но нѣкоторые слишкомъ горбатые носы вмѣсто американскаго Салема указывали на Солимъ іудейскій.

Впрочемъ, какъ только я усѣлся среди кружка, разговоры о Салемѣ и Нью-Іоркѣ смолкли, и американскіе знакомцы, по своему обыкновенію, принялись забрасывать меня вопросами о Россіи, Сибирской желѣзной дорогѣ и Сибири вообще. Такіе вопросы появлялись изо дня-въ-день съ неистощимымъ разнообразіемъ, касаясь всѣхъ областей человѣческой жизни и промышленности; обыкновенно я отвѣчалъ довольно подробно, стараясь, по мѣрѣ силъ, разсѣять убѣжденіе, что въ Петербургѣ ходятъ по улицамъ настоящіе четвероногіе медвѣди. Это утверждалъ Макъ-Лири, ссылаясь на венгерскаго романиста Мавра Іокая, писавшаго романы изъ русской жизни, очень популярные въ Америкѣ, и, къ сожалѣнію, мой авторитетъ не былъ достаточно великъ, чтобы подорвать вѣсъ его словъ.

Сегодня, однако, я вообще не былъ расположенъ ни къ объясненіямъ, ни къ защитѣ.

— Оставьте меня въ покоѣ! — объявилъ я безъ обиняковъ. — Разскажите лучше что-нибудь сами!.. Скажите, напримѣръ, много ли въ Америкѣ русскихъ?

— Больше чѣмъ намъ нужно! — безцеремонно проворчалъ одинъ крючковатый носъ.

— Какъ это больше? — спросилъ я съ удивленіемъ.

— А такъ!.. — повторилъ крючковатый носъ. — Изъ каждой сотни девяносто девять человѣкъ лишніе.

— О комъ вы говорите? — спросилъ я съ тѣмъ же удивленіемъ. — Объ евреяхъ?…

— Ну да! — продолжалъ носъ. — Русскіе… евреи… Кто ихъ знаетъ!.. Мнѣ кажется, въ Россіи никого нѣтъ, кромѣ евреевъ. По крайней мѣрѣ къ намъ никто не пріѣзжаетъ…

— Чѣмъ же вамъ не нравятся евреи? — спросилъ я.

— Безпокойный народъ! — съ ожесточеніемъ объяснилъ носъ. — Намъ такихъ не нужно!.. Затѣваютъ стачки, безпокойство на улицахъ. Въ Америкѣ это не пойдетъ… У насъ свобода!..

Какъ разъ въ это время въ Чикаго разгоралась огромная стачка желѣзнодорожныхъ машинистовъ, почти исключительно коренныхъ американцевъ. Я напомнилъ о ней этому приверженцу свободы.

— Такъ я вѣдь говорю вамъ, — повторилъ безцеремонно носъ, — что намъ это не нужно!.. Какія стачки?.. Мы не позволимъ, чтобы у насъ вырывали деньги прямо изъ рукъ! У насъ своя свобода, американская!..

— Развѣ евреи такіе бойкіе? — спросилъ я.

— У, бѣда! — пожаловался носъ. — Огонь!.. За какіе-нибудь пять центовъ въ недѣлю они готовы весь Истъ-Эндъ[1] вверхъ дномъ поставить. Крикъ… гвалтъ… Такой отвратительный народъ!..

Не мѣшаетъ прибавить здѣсь, что крючковатый носъ нѣсколько разъ говорилъ при мнѣ по-нѣмецки, хотя очень неохотно и съ варварскимъ англійскимъ акцентомъ, и я сильно подозрѣваю, что четыре поколѣнія его американскихъ предковъ были не чужды Іордану. Быть можетъ, и на русско-еврейскихъ переселенцевъ онъ изрыгалъ хулы именно потому, что они напоминали ему то, что онъ старался всю жизнь забыть.

— Нѣтъ, я знаю! — сказалъ другой собесѣдникъ, богатый фермеръ изъ Орегона. — У насъ есть другіе русскіе! Смирные… Землю пашутъ и по воскресеньямъ цѣлый день въ церкви сидятъ.

— Менониты! — догадался я.

— Должно быть! — сказалъ фермеръ. — Но они предпочитаютъ, чтобы ихъ называли Russian. Любятъ Россію. Никакъ не могутъ забыть. Говорятъ, хорошо жили тамъ.

— Скандинавы тоже хорошіе земледѣльцы! — сказалъ первый собесѣдникъ. — И тоже смирные!..

— Намъ такіе нужны! — одобрительно подтвердилъ крючковатый носъ. — Смирные и чтобъ землю пахали… А шататься по улицамъ въ городахъ и безъ нихъ найдется!..

— Я читалъ въ газетахъ, — сказалъ Макъ-Лири, — объ этихъ въ Канадѣ!.. — Какъ они?… — старался онъ припомнить. — Тоже русскіе, съ Кавказа!..

— Черкесы! — прибавилъ онъ съ торжествомъ.

— Черкесы — въ Канадѣ? — переспросилъ я съ удивленіемъ. — О, да, духоборы!..

— Ну да, духоборы! — согласился Макъ-Лири. — Горные жители… Они дрались съ вами за свою свободу, а потомъ султанъ велѣлъ имъ переселиться… На англійскихъ корабляхъ…

Онъ упорно отказывался отличить духоборовъ отъ черкесовъ.

— Они тоже хорошіе земледѣльцы! — прибавилъ онъ полуутвердительно.

— Я говорю, — вмѣшался крючковатый носъ, который никакъ не могъ успокоиться, — есть тутъ русская дѣвушка, Эмма Голдманъ по имени, агитаторша… Говоритъ на перекресткахъ съ бочки!.. Вотъ чертовка!.. Зачѣмъ только пріѣзжаютъ такія?.. Будто бы американскіе капиталисты выжимаютъ рабочихъ, какъ мокрое бѣлье подъ прессомъ…

— О, у васъ было бы, — вы бы сейчасъ ее уняли!.. — прибавилъ онъ съ сознаніемъ превосходства, но не безъ легкой зависти.

Передо мной всплылъ, какъ живой, стройный женскій образъ, какъ я его видѣлъ на «митингѣ мира» въ Лондонѣ. Митингъ этотъ имѣлъ мѣсто, такъ сказать, in partibus infidelium, въ самый разгаръ джингоистскаго остервенѣнія, чрезъ нѣсколько дней послѣ того, какъ толпа пробила Лабушеру голову скамейкой за то, что онъ осмѣлился критиковать Чемберлэна. На митингѣ присутствовало до тысячи человѣкъ, почти безъ исключенія рабочихъ, и было сказано много рѣчей, между прочимъ была послана сочувственная телеграмма Лейдсу, но главнымъ успѣхомъ вечера была рѣчь Эммы Голдманъ.

«Товарищи! — начала она. — Карлейль по поводу англо-французскихъ войнъ говоритъ, что для нихъ англійскій король приказывалъ хватать изъ любого англо-саксонскаго Дунбриджа[2] тридцать первыхъ попавшихся бѣдняковъ и посылать ихъ черезъ море стрѣлять и колоть тридцать такихъ же несчастливцевъ, которыхъ французскій императоръ изловилъ въ Гаврѣ. У нихъ оставались матери, жены, возлюбленныя, и когда ихъ кровь проливалась на бранномъ полѣ, женскія слезы лились по всей Британіи отъ Дувра до Эбердина и по всей Франціи отъ Гавра до Марселя, и маленькія дѣти должны были вырасти и платить потомъ долги за тѣ огромныя деньги, которыя растаяли въ пороховомъ дыму и въ рукахъ военачальниковъ… Когда я думаю объ ирландцахъ, которыхъ палками гонятъ воевать противъ буровъ, или о каролинскихъ неграхъ, которые теперь мрутъ на Филиппинахъ отъ лихорадки и чумы, я убѣждаюсь, что и мы нисколько не лучше дунбриджцевъ…»

— Рѣчь ея продолжалась около часу съ пламеннымъ осужденіемъ войны и довела воодушевленіе слушателей до апогея. Эмма говорила сильнымъ и благороднымъ языкомъ, приводя многочисленные литературные примѣры и выбирая свои слова такъ, что каждое изъ нихъ западало въ память слушателей. Я представилъ себѣ дѣйствіе такой рѣчи на перекресткѣ во время выборовъ… Недаромъ эти приказчики такъ злились и негодовали на нее!

— Я читалъ, что она уѣхала въ Англію!.. — сказалъ Макъ-Лири.

— Да, на три недѣли!.. — съ горькой усмѣшкой объяснилъ носъ. — А услышитъ про Чикаго, сейчасъ приплыветъ назадъ!..

Очевидно вся эта публика была хорошо освѣдомлена насчетъ Эммы.

— Я говорю, — прибавилъ носъ злобно, — отчего Макъ-Кинлей не объявитъ преступленіемъ такихъ безпорядковъ?.. Хотятъ работать, такъ пусть молчатъ, а не мѣшаются въ чужія дѣла!.. Мы не потерпимъ!.. У насъ своя свобода, американская!..

— Фу, фу! — сказалъ фермеръ изъ Орегона. — Пусть себѣ говорятъ! Вы свободны, такъ оставьте и другихъ въ покоѣ!.. Не такъ ли?..

— Вамъ хорошо, — сказалъ носъ сердито, — съ вашими пшеничными полями. А у насъ въ Нью-Іоркѣ конкуренція растетъ, дѣла падаютъ… Откуда и платить побольше, хотя бы и рабочимъ?.. Небось въ Европѣ умирали съ голоду, а здѣсь двадцать долларовъ въ недѣлю — все имъ мало!..

— Трата, тарара-та! — неслось изъ-за фортепьяно.

— Солдаты идутъ!.. — передразнилъ носъ. — Мало ли мы платимъ на солдатъ, а начнутся безпорядки, не допросишься, чтобы прислали хоть роту… Нѣтъ! Самое лучшее, — свои войска завести, какъ Сесиль Родсъ или Карнеги!..

На другой день рано утромъ мы снялись съ якоря и поплыли къ пристани. Было ясное, немного холодное утро. Легкій туманъ носился надъ водой. Мелкія волны, такія зеленыя и прозрачныя, тихо плескались о волнорѣзъ парохода. Передъ нами развернулся во всей его красѣ величественный заливъ Нью-Іорка, равнаго которому не найти въ цѣломъ мірѣ. Берега его были окаймлены рядами шестиэтажныхъ и десятиэтажныхъ домовъ, и по всему широкому пространству сновали сотни пароходовъ, большихъ и малыхъ, съ товарами и людьми. Легкая дуга Бруклинскаго моста обрисовывалась вверху надъ крышами домовъ, а изъ-за поворота тихо выплыла намъ навстрѣчу на своемъ маленькомъ островѣ-пьедесталѣ бѣлая каменная богиня съ обнаженной головой и факеломъ, высоко поднятымъ къ небу. Это была хранительница нью-іоркскихъ воротъ — Свобода. Ее прислала въ даръ самая безпокойная нація Европы, Франція, и, быть можетъ, поэтому во всей этой фигурѣ было что-то зовущее, выраженіе огромнаго и стихійнаго порыва. Факелъ протягивался какъ будто навстрѣчу безпокойнымъ дѣтямъ самыхъ несчастныхъ народовъ, пріѣзжающихъ сюда съ четырехъ сторонъ свѣта искать себѣ новаго счастья, но на лицѣ богини застыло таинственное каменное выраженіе, и по ея холодному взору нельзя было рѣшить, какая это свобода — европейская, американская или какая-нибудь иная, и зоветъ ли она смирныхъ и умѣющихъ пахать фермеровъ, или международныхъ плутократовъ, которые тоже съѣзжаются отовсюду на это огромное торжище, или ободранныхъ итальянцевъ и евреевъ, которые дрожатъ за желѣзной сѣткой внизу. Но евреи и итальянцы не задавали себѣ такого вопроса. Они смотрѣли на величественную статую, и лица ихъ становились свѣтлѣе, и они чувствовали, что весь заскорузлый багажъ старыхъ предразсудковъ остался сзади и что въ Америкѣ они начнутъ новую жизнь, если Америка имъ позволитъ.

— Что будете дѣлать въ Нью-Іоркѣ? — спрашивалъ старый портной галиційца.

— Не знаю! — гнусилъ галиціецъ. — Можетъ, крамъ открою. Я только мелкимъ товаромъ гандлевать знаю, больше ничего.

— Да?.. — сказалъ портной съ явнымъ неодобреніемъ. — Если бы тамъ поменьше гандлевали, можетъ быть, гои не такъ бы наши перины по улицамъ разбрасывали…

Галиціецъ посмотрѣлъ на него съ недоумѣніемъ.

— Не могу понять, какъ честный еврей! — протянулъ онъ медленно.

— Пріѣдешь въ Америку — поймешь! — сказалъ портной. — Изъ нашего брата тоже тамъ сокъ выжимаютъ. Свои таки еврейчики. У нихъ тамъ по десяти домовъ накуплено, аристократами хотятъ быть, gentlemen. А нашъ братъ издыхай себѣ надъ швейной машиной. Выжиматели пота!..

Онъ произнесъ послѣднее слово по-англійски и съ глубокой ненавистью.

Но молодая жена наборщика не хотѣла знать этихъ мрачныхъ предсказаній. Она внимательно смотрѣла на каменный факелъ Свободы, на верхушкѣ котораго играло восходящее солнце.

— Какъ красиво! — сказала она мужу, молча и задумчиво стоявшему рядомъ. — Свобода!

Въ главномъ салонѣ перваго класса происходилъ таможенный опросъ. Фискальная бдительность сравняла наконецъ богатыхъ и бѣдныхъ, и въ залу одинъ за другимъ проходили оборванцы, которые въ другое время никакъ не могли бы получить туда доступа. Каждый долженъ былъ объявить точное количество иностранныхъ товаровъ, имѣющихся въ его мѣшкѣ, «подъ присягой, чистосердечно, откровенно и безъ всякой утайки», какъ гласила формула.

На чистенькой верхней палубѣ толпилась чистая публика, разряженная, какъ на балъ. Мужчины щеголяли вырѣзными сьютами и шелковыми цилиндрами, а на женскихъ головкахъ развѣвались огромныя перья, которыя американская мода заимствовала, вѣроятно, у краснокожихъ. Всѣ они тѣснились къ борту, перекликаясь со знакомыми, которые вышли къ нимъ навстрѣчу съ различныхъ концовъ обширной столицы Новаго Свѣта. А на берегу, какъ вода, переливалась толпа, состоявшая изъ носильщиковъ, комиссіонеровъ изъ гостиницъ, матросовъ и просто бродягъ, готовая ринуться на пассажировъ, какъ только они выйдутъ на твердую почву, для того, чтобы добыть отъ нихъ лишній гривенникъ.

Нью-Іоркъ 1900.