Впрочем, это было не просто замечательное открытие, радостное само по себе, как все, что увеличивает наши знания о природе, но и важнейшая победа жизни над смертью. Свежие могилы, разбросанные по всей Маньчжурии на тысячи верст, напоминали об этом.

Кончилась страшная зима 1911 года. Впервые за свою жизнь, за всю долгую историю науки исследователь имел право сказать, что надо делать, какие условия создать, чтобы такая зима никогда не повторилась.

Из трупа тарабагана были получены чистые разводки микробов. Зараженные этими культурами другие тарабаганы, кролики, морские свинки погибали при явных симптомах чумы. Открытие выдержало важнейшее лабораторное испытание.

Можно было сжечь трупы всех погибших от чумы людей, уничтожить до конца «мертвый мост», о котором столько говорилось, — чума от этого не исчезала. Она не ожидала удобного момента в могилах, а жила в живой природе.

Жила! Теперь никто не имел права отрицать это.

Не трупами, а эпизоотиями, заболеваниями животных соединялись эпидемии. Пауза между эпидемиями могла продолжаться год или затянуться на сто лет. Все равно опасность существовала. Эпизоотии могли тлеть, вспыхивать и почти гаснуть, пока стечение обстоятельств приведет к тому, что болезнь проникнет в человеческую среду.

Как будто по степи протянулся невидимый бикфордов шнур. Он пересекает степь во всех направлениях, тлеющий, блуждающий огонь эпизоотии. Когда он совпадает с путем человека, может наступить заражение, которое местные жители назовут тарабаганьей болезнью. В дальнейшем, если врач не распознает природы заболевания и больной не будет изолирован, это единичное заболевание при известных условиях послужит причиной возникновения эпидемии.

К 20 июня лабораторные опыты были закончены, и Заболотный из Харбина телеграфировал о результатах в Петербург. Депеша кончалась словами:

«Таким образом, давнишнее предположение о том, что так называемая «тарабаганья болезнь» есть не что иное, как бубонная чума, подтверждается. Наблюдение это имеет большое значение для эпидемиологии чумы, так как объясняет очень просто происхождение чумных эпидемий в Маньчжурии».

Задача, поставленная осенью 1878 года в Ветлянке, была решена через тридцать три года за тысячи километров от Прикаспия. Тридцать три года поисков, опасного труда русских ученых!

Разгадав роль крыс в переносе болезни, люди отгородили металлическими кругами на канатах портовые города от незваных гостей. Чума постепенно была вытеснена из Европы. Вряд ли можно найти в истории науки открытие более простое, которое дало бы такие огромные результаты, как эти круги, — от болезни был избавлен почти целый континент.

Крысы оказались первым резервуаром, первой крепостью чумы. Исследования Н. Ф. Гамалеи во время одесской вспышки чумы окончательно выяснили их роль. Заболотный открыл второй резервуар, вторую, тарабаганью крепость. Это означало, что и на другом континенте — в Азии — тысячелетнее царствование чумы приближается к концу.

План борьбы теперь напрашивался сам собой: надо организовать сеть небольших лабораторий в степи. Такие лаборатории смогут заметить и взять под наблюдение каждую вспышку эпизоотии, а затем, оповестив население, простейшими санитарными мерами защитить людей от опасности заражения.

Они сыграют роль громоотводов. Как громоотвод ловит своим острием электрический заряд большой разрушительной силы и отводит энергию в бесконечную емкость земли, так лаборатории, не ставя пока перед собой задачи окончательного уничтожения чумы, уже сейчас могли замкнуть ее накоротко, «отвести в землю», не допустить микробов чумы в человеческую среду, предотвратить эпидемии.

Это было окружение. В наше время советская наука решит и другую задачу — задачу уничтожения природных очагов чумы.

Простая формула Заболотного: «эпизоотия среди тараба- ганов — человек — эпидемия» — решала проблему маньчжурской чумы.

Но в Прикаспии тарабаганов нет. Наука должна была выяснить, какое животное здесь, в приволжской степи,* выполняет роль хранилища чумы

В Прикаспии

В этой истории люди сменяют друг друга, как вахты на корабле, только не в порту, после окончания плавания, а среди открытого моря в шторм.

Кох, Морозов, Минх; Выжникевич и Шрайбер, погибшие в стенах чумного форта; Лебедева и Мамантов, Михель и Беляев...

Умирая, человек знал, кто его заменит. Он не сомневался в том, что придут люди, которые продолжат борьбу. Иначе быть не может: идея справедлива, а значит, бессмертна.

Великому Павлову принадлежат слова: «Помните, что наука требует от человека всей его жизни. И если у вас было бы две жизни, то и их бы нехватило вам». Не две, а десятки, иногда сотни и тысячи жизней необходимы идее, для того чтобы она осуществилась. Можно задавать самые сложные вопросы природе, если знаешь, что после тебя придет другой, кто доживет до времени, когда сумеет выслушать ответы, и третий, кто взамен и вопреки увиденному в природе продиктует свои, человеческие законы. К этому ведь и направлен труд, это — цель труда.

Наступает момент в жизни ученого, когда он заставляет себя отсечь все побочные мысли, кроме главной, просто умерт

вить их, хотя иногда это очень больно, чтобы все свое время, все силы души отдать самому важному, во имя чего он жи- Еет. Тревожное время, когда кажется, что дни, месяцы и годы обгоняют опыт! Постепенно становится ясным, что даже с этой беспощадной строгостью к самому себе, железной дисциплиной мысли задачи не решить. Годы идут; неизвестно, сколько их еще впереди, а цель не достигнута. Значит, все дело в том, есть ли у тебя преемники, продолжатели, вторая, десятая, сотая жизнь, есть ли в твоей идее, в твоей науке, в твоем народе сила бессмертия, подвига, не ограниченного одной, даже самой светлой и благородной, но одной жизнью.

На долю Даниила Заболотного выпало не только горе потери близких, лучших товарищей по работе, но великое счастье дожить до советского времени, когда в его стране против чумы возникла линия исследовательских баз, непроницаемая система противочумной обороны, которую с полным правом можно назвать «линией Заболотного».

Но об этом после, до этого еще далеко. Только начинаются работы, приближающие к решению загадки Прикаспия, раскрытию третьей чумной крепости, особенно важной для России.

Окончив Казанский университет, молодой врач Ипполиг Александрович Деминский вместе с семьей переезжает на работу в Астрахань. Жить трудно. Город поделен между старыми, опытными врачами, и надо отвоевывать у своих коллег практику. Он этого не умеет. Целый день он сидит в маленькой приемной, прислушиваясь, не позвонит ли колокольчик у дверей. Тишина. К вечеру, устав от бесполезного ожидания, он отправляется бродить по городу привычной дорогой — к порту, темными, изогнутыми переулками вокруг базара, мимо хибарок, задыхающихся от сырости, слепнущих в темноте. В кармане — новенький стетоскоп⁴, еще ни разу не использованный по назначению; теперь кажется, что трубка передает ему, как хрипит этот приморский город, где холера от базара распространяется по переулкам, темнота рождает рахит, где от порта, рыбачьих пристаней вместе с болотной грязью текут ревматизм, чахотка, сердечные заболевания. Он сжимает стетоскоп с такой силой, что еще секунда — и хрупкое полированное дерево не выдержит. Как будто город доверился ему.

Это его единственный больной. Трудный? Разумеется, трудный, но не безнадежный.

Деминский, задумавшись, идет широким, решительным шагом, не разбирая дороги, по лужам. Брызги грязи покрывают ботинки, полы пальто и не сохнут в этой сырой атмосфере рыбачьего города.

Если бы ему только дали время и средства, чтобы изучить все переулки, всех детей, играющих на мостовой, каждого встречного, каждую хибарку с окнами, забитыми досками и тряпьем! Подлая и унизительная нелепость: такая вопиющая необходимость во врачебной работе, а он должен заниматься погоней за выгодной практикой!

Он возвращается домой, старается открыть дверь возможно тише, но жена угадывает шаги, встречает в передней, стараясь по глазам узнать, есть ли новости.

— Вызывали к больному? — спрашивает она.

— Нет!

Чтобы не продолжать разговора и еще на несколько минут остаться наедине со своими мыслями, он быстро проходит в комнату и садится за пианино.

— Хочешь есть?

— Нет.

Он играет самую любимую ее вещь. Странно, она никогда не спрашивала, как называется эта столько раз слышанная ею пьеса.

Споря между собой, басовые ноты наполняют комнату гневным, рокочущим смешением звуков, и вдруг, сперва почти незаметно, через темные, тяжелые волны, от которых хочется забиться в самый уголок дивана, проступает новое. Холодный и высокий стеклянный перезвон. Он повторяется все яснее — свет сквозь тьму. Каждый раз в прозрачный рисунок мелодии вплетаются новые звуки, точно огни, которые раньше угадывались, а теперь стали видимыми. Как будто это город на бесконечно далеком берегу. Она в нем никогда не была, но знает каждую башню, каждый зубец стен, окаймленных огнями, каждое окно. Знает уже много лет.

Раньше, когда она только познакомилась с Ипполитом Деминским, ей казалось, что эта музыка рассказывает о том, что предстоит им: приплывут же они когда-нибудь к светящемуся берегу! Но вот они переехали из Казани в Астрахань, и с каждым днем становится все труднее. Через месяц платить за квартиру, сегодня приходил хозяин, чтобы напомнить об этом, а денег нет.. Видимо, придется выезжать и из этого дома. Куда?

О каких же огнях говорит знакомая мелодия?

Она приближается, звуки становятся такими ощутимыми, почти видимыми. О каком же светящемся береге рассказывает он ей столько лет, с первых дней знакомства? Может быть, ей только кажется, что она знает каждую башню и каждое окно далекого города? Кто знает, что это за город и существует ли он на свете, доберутся ли они до него! Прошло столько лет... Казань, Астрахань... Куда они поедут дальше, чем все это кончится?..

На другой день Деминский уходит из дому рано утром и, вернувшись, рассказывает, что он все-таки принял приглашение поехать санитарным врачом на промыслы. Конечно, оплата грошовая, но что делать — он не может больше сидеть и ждать больных, и он никогда не станет преуспевающим домашним врачом, ангелом-хранителем по части дамских мигреней.

— Я ведь пробовал... я просто не могу! И мы как-нибудь проживем.

Она кивает головой:

— Как-нибудь проживем...

Светящийся город, в котором она знала каждое окно! Значит, всю жизнь она слышала совсем не то, что он хотел рассказать своей музыкой.

Сняв очки, близоруко и тревожно вглядываясь ей в глаза, он повторяет:

— Я не могу иначе. Можно пожертвовать для любимого человека всем, разумеется и жизнью, но нельзя отдать самое святое, что есть в жизни, — цель ее. Как после этого жить? Точно в сказке — продать душу чорту? Ты ведь не хочешь этого от меня?

На промыслах

Ипполит Деминский выезжает из Астрахани на рассвете в старом крытом возке, пропахшем) дегтем и рыбой. Улицы расползаются в переулки, становятся всё уже, потом дома расступаются. За свалками, огородами, пригородными пустырями начинается степь. В лицо пахнуло горячим запахом подсушенных солнцем трав. Редкие холмы выступают из глубокой утренней синевы, затопившей низины, как островки в море. На одной из невысоких конических вершин четко рисуется силуэт суслика, настороженно стоящего на задних лапках около норы.

Дорога успокаивает. Холмы, покачиваясь, приближаются, теряя очарование дали. Выбитые, покрытые выжженной травой вершины плывут мимо, скрываясь за кожаным верхом кибитки, как горбы огромных верблюдов.

Степь входит в сердце, тревожит, окружает со всех сторон. Думает ли Ипполит Деминский, что в этих открытых ветрам пространствах он проведет все оставшиеся годы, что здесь найдет цель, для которой стоит жить?..

Он приезжает на место работы к вечеру и, даже не оглядевшись в маленьком закутке старого барака, отведенном под врачебный пункт, идет осматривать промыслы.

Проводник ведет его по берегу протока, заросшему кустарником и камышами. Неожиданно он резко останавливается. Под ногами крутой обрыв. В глубине возникает нечто более плотное, более черное, чем окружающая вода. Хищная усатая голова огромной рыбины на мгновение выглядывает и исчезает. Но через секунду тень мелькает снова. Как бы обеспокоенный присутствием человека, сом кружит, кружит, то уходя вглубь, к тинистому дну, к холодным донным ключам, то с гневной силой выбрасываясь из воды.

— Самку бережет! — поясняет проводник.

К ночи Деминский возвращается в свой барак. Устанавливает на шатком столике микроскоп, стойки с пробирками — несложное лабораторное оборудование, купленное перед отъездом) на последние гроши.

В щели окон дует. За стеклом плывет иссиня-черная степь с пятнами солончаков, посеребренными, оледеневшими в беспокойном лунном свете.

G утра начинается прием. Несколько дней подряд — осмотр больных и посещение бараков.

Потом приходится бросить все. В ста километрах, в киргизском кочевье, — эпидемическая вспышка. Подозрение на чуму. Впрочем, он приезжает слишком поздно. Пока в Астрахань шло сообщение о болезни, пока там думали, кого из немногих работающих вблизи врачей послать в кочевье, пока, наконец, скакал к промыслам нарочный, останавливаясь передохнуть в редких придорожных трактирах, болезнь выкосила все население юрты — семь человек — и исчезла.

Вокруг — степная пустыня. В юрте, под простыней, обильно смоченной сулемой, лежат трупы. Из живых только доктор Клодницкий, приехавший накануне из Астрахани с двумя санитарами.

В два часа ночи они кончают работу. Теперь здесь ничто не напоминает о человеческом жилье — все сожжено.' Еще несколько порывов ночного ветра — и даже пепла не останется, даже запах гари исчезнет.

Спать не хочется.

Пока санитары кипятят чай, Клодницкий медленно говорит: