Считается, что журналист — сам себе не хозяин. Существо подневольное. Пишет он не о том, о чем хочет, а о том, что интересно публике. И еще считается, что публика хочет читать только о трех вещах… о трех самых важных на свете вещах: о сексе, смерти и утолении голода.

Одни пишут об этих вещах. А другие о них читают. Все вроде верно.

Но почему меня уже не первый год тошнит от одного вида отечественных журналов? Почему не покидает ощущение, будто без моего ведома меня лишили чего-то жизненно важного?

Позже, уже вернувшись в СПб., я попробовал обсудить эту проблему со своим приходским священником.

Он внимательно выслушал меня и сказал:

— Помнишь, где-то год назад все телеканалы трубили о том, что в Австралии подросток застрелил учителя и трех школьников? Прямо в школе. Я дома смотрю «EuroNews». Там этот сюжет крутили три раза в час. Несколько суток подряд. И наши каналы начали выпуски новостей тоже с этого же самого.

— Ну, и?..

— Тележурналисты уверены, что случившееся в Австралии (на другом конце света) обязательно должно стать известно у нас в стране. Но в тот же день, когда это случилось, дети из класса, в котором я веду беседы о вере, при мне делили шоколад. Шоколадок было 28, а детей — 32. Детям — по восемь лет. Они и так прикидывали, и этак… Не делится!

— Ну, и?..

— Дети сложили весь шоколад в кучку и попросили меня отдать его сиротам из детского дома. Сами. Никто их этому не учил. Но об этом ни один телеканал в мире не расскажет. Нет остроты.

— Ну, и?..

— Понимаешь, если бы я на уроке избил ребенка, то попал бы в новости. Возможно, на полдня я стал бы самым знаменитым священником в мире. А вот про то, о чем мы с детьми разговариваем во время урока… о любви и прощении… о любви, которая сильнее смерти… обо всем этом говорить в новостях не принято. Просто не принято.

Священник посмотрел на меня и спросил:

— Ты понимаешь, о чем я?

Я сказал «Понимаю» и почувствовал, что ненавижу свою профессию.