Я встрѣтилъ его въ Нижнемъ, въ пріемной комнатѣ редакціи «Вѣстника». Лицо у него было суровое, злые глаза, крѣпкій круглый черепъ. На немъ былъ короткій пиджакъ, синяя рубашка и штаны съ бахромой внизу.

— Позвольте рекомендоваться, — сказалъ онъ: — я — Аргонавтъ.

— Какой Аргонавтъ? — спросилъ я довольно откровенно, — я не понимаю.

— Аргонавтъ — корреспондентъ: еще Грандъ, Пикъ. Есть папиросы Пикъ, такъ вотъ. Это все мои имена.

— Какія папиросы? — спросилъ я еще разъ. Мой собесѣдникъ меньше всего походилъ на коммиссіонера табачной фабрики.

— Ахъ, Господи, — сказалъ онъ съ оттѣнкомъ нетерпѣнія. — Дѣло не въ папиросахъ. Это все мои газетныя имена. Пикъ-Грандъ-Аргонавтъ, вольный газетчикъ, вашъ коллега.

— Очень пріятно, — сказалъ я примирительнымъ тономъ. — Извините, пожалуйста, я не здѣшній.

— Я тоже не здѣшній, — объяснилъ Пикъ-Грандъ-Аргонавтъ. — Сегодня пріѣхалъ… На тормазѣ, — прибавилъ онъ, помолчавъ.

Я ничего не сказалъ.

— Не думайте, — быстро прибавилъ Пикъ-Грандт и такъ далѣе, — что я — по безденежью. То есть, конечно, у меня нѣтъ денегъ. Семь копеекъ въ карманѣ и греческая монета. Но я ѣзжу на тормазѣ изъ любви къ спорту…

— Трудный спортъ, — сказалъ я съ нѣкоторымъ сомнѣніемъ.

— Пустяки, — возразилъ Пикъ-Грандъ. — Одинъ разъ на тормазѣ, а то больше въ товарномъ вагонѣ или верхомъ на нефтянкѣ.

— Позавчера кондукторъ меня замѣтилъ, — разсказывалъ Пикъ-Грандъ, — и тоже полѣзъ по крышамъ. Надлѣзъ до моего мѣста и сверху кричитъ: «Слазь долой». Я, говорю, не для того садился. Стану я слазить для всякой морды.

— Откуда вы? — спросилъ я съ понятнымъ любопытствомъ.

— Конечно съ Кавказа, — сказалъ Пикъ-Грандъ. — Откуда больше. Проѣздомъ…

— Куда же вы ѣдете?

— Въ Петербургъ!

— Развѣ это дорога въ Петербургъ?

— Всѣ русскія дороги ведутъ въ Петербургъ, — сказалъ Пикъ-Грандъ сентенціозно. — Я заѣхалъ сюда, чтобы денегъ разжиться. Въ родѣ аферы.

«Плохая афера», подумалъ я.

Контора «Вѣстника» уже три мѣсяца не платила даже за бумагу, не говоря о сотрудникахъ.

Я внимательно оглядѣлъ моего собесѣдника. Онъ былъ брюнетъ, но глаза у него были сѣрые, носъ башмакомъ и какая-то особенная русская неуклюжесть.

— Вы не грузинъ, — сказалъ я полуутвердительно.

— Что?.. Говорите громче. Я не слышу на это ухо. Контуженъ подъ Мукденомъ.

— Что!?.. — тотчасъ же прибавилъ онъ на два тона выше. — Я грузинъ?.. Черта съ два. Я русскій дворянинъ, Сергѣй Ивановичъ * * *, — онъ назвалъ громкое историческое имя. — Но я не признаю дворянства, — прибавилъ онъ, тотчасъ же успокоившись.

— А что на Кавказѣ дѣлается? — спросилъ я.

— Денегъ не платятъ, — тотчасъ же сказалъ мой собесѣдникъ, — редакціи то-есть. Это и дѣлается. Всѣхъ нашихъ заработковъ не хватитъ блоху прокормить… — Это вы виноваты, — прибавилъ онъ неожиданно.

— Почему я?

— Всѣ вы съ вашими днями свободы. Сколько денегъ зря истратили. Теперь ни одного издателя нѣтъ. Была полнокровная пресса. Теперь стала совсѣмъ малокровная.

По существу дѣла онъ былъ правъ. Русская литература за послѣдніе три года истратила всѣ свои деньги, милліоновъ десять рублей или болѣе. Издательство c.-д., издательство с.-p., «Донская Рѣчь», «Колоколъ», новыя газеты, закрытія, штрафы. Съ точки зрѣнія доходовъ всѣ эти деньги были истрачены зря, зарыты въ землю… на заднемъ дворѣ полицейскихъ участковъ.

Я все-таки счелъ за лучшее огрызнуться. — Вы, небось, не тратили. Навѣрное тоже издавали газету?

— Издавалъ, — признался Пикъ-Грандъ и поникъ головой, — въ долги вошелъ. Никому не заплатилъ.

— Славное было время, — сказалъ онъ вдругъ. Я одного пристава посадилъ на семь сутокъ при гауптвахтѣ.

— Вы… посадили?.. — признаюсь, въ голосѣ моемъ звучало сомнѣніе.

— Не посадилъ, но заставилъ посадить, — отчеканилъ Пикъ-Грандъ. Лицо его имѣло гордое выраженіе. — Пресса — сила, вы что думаете….

— Разскажите, какъ это случилось? — попросилъ я.

— Видите ли, — началъ Пикъ-Грандъ. — Это случилось въ дни свободы. To-есть въ другихъ мѣстахъ еще были дни свободы. А у насъ ввели военное положеніе и назначили генералъ-губернаторовъ. Этого пристава назначили генералъ-губернаторомъ третьей части нашего города, на Новомъ Базарѣ. Грязь, я вамъ скажу, невылазная. Онъ посмотрѣлъ, посмотрѣлъ и издалъ обязательное постановленіе: «Господа домовладѣльцы обязуются устроить черезъ дорогу деревянные мостки. Нарушеніе сего моего постановленія, по законамъ сего времени, будетъ караемо штрафомъ до трехъ тысячъ рублей или тюремнымъ заключеніемъ не свыше трехъ мѣсяцевъ». Принесли намъ это постановленіе въ хронику. Я подумалъ и напечаталъ. А кромѣ того закатилъ передовую статью: «Отдавая должную дань энергіи господина временнаго начальника, сожалѣемъ, что его постановленіе прислано намъ въ составъ хроники. Мы предпочли бы помѣстить, его среди распоряженій правительства». Приставу очень понравилось, но старшій генералъ-губернаторъ — общій городской, — прочелъ и взбѣленился. Тогда пристава посадили на семь сутокъ. А насъ закрыли.

— А тепло на Кавказѣ? — сказалъ я почти невзначай. Проливной дождь барабанилъ въ окна. Это, должно быть, навѣяло мнѣ мой неожиданный вопросъ.

— Чудной вы человѣкъ, — сказалъ Пикъ-Грандъ. — Что изъ того, что тепло, когда денегъ не платятъ? Я вѣдь вамъ говорилъ. Не вѣрите, такъ посмотрите.

Онъ извлекъ изъ кармана и подалъ мнѣ листокъ бумаги. Это было печатное объявленіе. Оно и теперь находится въ моемъ владѣніи. Объявленіе это гласитъ: «Судебный приставъ при хайтумскомъ мировомъ отдѣлѣ симъ объявляетъ, что 8 марта сего 1908 года въ г. Хайтумѣ будетъ продаваться съ публичнаго торга движимое имущество, а именно право на изданіе въ г. Хайтумѣ ежедневной газеты: „Хайтумскій Вопль“, описанной на удовлетвореніе С. И. * * * по исполнительному листу за № 339 на сумму 63 р. 70 к. Подлинный подписалъ судебный приставъ Д. Алайшвили».

Внизу была напечатана еще одна подпись, довольно странная: «Съ подлиннымъ вѣрно: Пикъ-Грандъ-Аргонавтъ».

— Я описалъ у нихъ право издательства, — сказалъ Пикъ-Грандъ.

— Эка, нашли что описать, — возразилъ я.

— А какъ же сдѣлать, — сказалъ Пикъ-Грандъ, — когда у нихъ ничего другого не было?..

— Такіе подлецы, — заговорилъ онъ уже возмущеннымъ тономъ, — я у нихъ писалъ обѣими руками, сочинялъ въ день три захватывающихъ фельетона и еще одну хроникерскую замѣтку, а они дали мнѣ десять рублей авансу, а дальше nichts.

— А вы бы построчно, — посовѣтовалъ я..

— Да, построчно, — проворчалъ Пикъ-Грандъ. — Такая расцѣнка… Раньше платили двѣ копейки за строчку, потомъ полторы, потомъ копейку, а теперь дробями даютъ, три копейки за пять строкъ.

— Не можетъ быть, — воскликнулъ я.

— Какъ хотите, — хладнокровно возразилъ Пикъ-Грандъ. — Можете не вѣрить. Но это правда. Они завели даже построчныя марки, съ дырочками, вродѣ китайскихъ чоховъ, желѣзныхъ денегъ.

— Зачѣмъ же марки? — спросилъ я уже безпомощно.

— Въ лавку носить, — спокойно объяснилъ Пикъ-Грандъ. — На мѣновую торговлю. Отдашь вязку желѣзныхъ марокъ, получишь вязку бубликовъ.

— Какъ же живутъ, — спросилъ я, — съ такимъ заработкомъ?

— Не живутъ, помираютъ, — сказалъ Пикъ-Грандъ. — Я оттуда уѣхалъ въ Ростовъ-на-Дону, а тамъ еще хуже. Вся хроника обложена данью, копейка со строки. Если не заплатишь, то тебѣ и номеръ не пропустятъ.

— Скверно! — сказалъ я.

— Въ Казань поѣхалъ, — пожаловался Пикъ-Грандъ. — А тамъ цензура возстановлена, частнымъ образомъ, по просьбѣ газетчиковъ, въ видѣ особой любезности. И все-таки штрафуютъ… Я вольный казакъ. Мнѣ съ цензурой не жить…

Кстати сказать, я могу вполнѣ подтвердить сообщеніе Пикъ-Гранда. Будучи въ Казани, я видѣлъ въ редакціяхъ газетныя гранки, исчерканныя цензоромъ, видѣлъ также и номеръ газеты, оштрафованный за небрежность этой частной и любезной цензуры… Бываетъ. На свѣтѣ и не то бываетъ…

— Вы бы попробовали писать въ столичныя газеты, — посовѣтовалъ я.

— Пробуемъ давно. Вотъ посмотрите письмо.

Онъ подалъ мнѣ письмо секретаря большой столичной газеты весьма умѣреннаго направленія. Письмо просило присылать свѣдѣнія, «вполнѣ объективныя и возможно точнѣе провѣренныя».

— Провѣряешь, провѣряешь, — жаловался Пикъ-Грандъ. — А они пять строкъ напечатаютъ. На пересылку не хватаетъ. Потомъ я сталъ писать корреспонденціи на открыткахъ. Подъ конецъ и на открытки денегъ не стало хватать. Я покупалъ открытки съ частными объявленіями по полторы копейки штука и писалъ на нихъ.

Онъ показалъ мнѣ странное открытое письмо съ обыкновеннымъ трехкопеечнымъ штемпелемъ и печатной прибавкой: цѣна полторы копейки. Обѣ стороны были испещрены объявленіями. Только для адреса былъ оставленъ крошечный квадратикъ и на оборотѣ другой квадратикъ немного побольше для письма. На этомъ квадратикѣ тонкимъ перомъ и микроскопическимъ почеркомъ была написана корреспонденція.

Въ ней говорилось: «Къ сожалѣнію, общество трезвости встрѣтило препятствія»… Чернила были блѣдныя, и тутъ же сверху крупныя красныя буквы въ яркой виньеткѣ гласили: «Вездѣ покупайте коньякъ Асланова. Вездѣ».

— А какъ вы въ Мукденъ попали? — спросилъ я, чтобы перемѣнить разговоръ.

Мнѣ было тяжело слушать голодные разсказы газетнаго пролетарія.

Вязка построчныхъ марокъ за вязку бубликовъ. Хорошая жизнь.

— Я на своемъ вѣку попадалъ въ разныя мѣста, — сказалъ Пикъ-Грандъ. — Шестнадцати лѣтъ изъ дому ушелъ.

— Зачѣмъ?

— А затѣмъ… У отца было имѣніе. Сытая жизнь; все готовое. Я сталъ думать: «Зачѣмъ же я долженъ жить на всемъ припасенномъ. Что я за человѣкъ? Могъ ли бы я самъ себѣ пропитаніе добыть?!». Думалъ, думалъ, ушелъ. Пѣшкомъ ушелъ. Такъ долго шелъ, до Баку дошелъ.

— А въ Баку что дѣлали?

— Кули таскалъ. Хорошо кули таскать. Особенно, если ловко подаютъ на плечи. Такъ вкусно спина крякнетъ, какъ будто у верблюда. Носишь часъ, другой, ѣсть захочется. Потомъ, какъ пообѣдаешь да съ часъ отдохнешь, такое нетерпѣніе взойдетъ въ спину и въ плечи. Таскалъ бы, не перетаскалъ бы.

Онъ, кажется, серьезно увлекался этой верблюжьей идилліей.

— И долго вы кули таскали? — спросилъ я.

— Два года. Въ одно утро я подумалъ: надо запахъ перемѣнить. Очень большая вонь въ Баку. Было у меня двѣ рубашки. Я верхнюю продалъ за восемнадцать копеекъ, купилъ хлѣба и ушелъ на Каспій, на рыбные промыслы.

— А когда же вы газетчикомъ стали?

— Тогда же и сталъ. Поступилъ къ армянину. Собака былъ армянинъ, а рабочіе персы. Онъ ихъ обчекрыживалъ безъ всякой милости. Я объ немъ написалъ корреспонденцію, — мое первое дѣтище.

Онъ улыбнулся ласковой, почти нѣжной улыбкой.

— А дальше что?

— А дальше они, разумѣется, догадались. Пришлось уходить, а я не ушелъ. Армянинъ велѣлъ персамъ меня ногами пинать.

— Что же, пинали?..

— Конечно, пинали. Ихъ сорокъ человѣкъ, а я одинъ. Ножъ у меня былъ. Я двоихъ легонько окровянилъ.

— Какъ они не убили васъ?

Пикъ-Грандъ презрительно сморщился.

— Не съ ихнимъ рыломъ. Они и пинаться толкомъ не умѣютъ. Босые они, въ бабушахъ. Пнетъ ногой, а туфля въ сторону улетитъ. Я отъ ихняго пинанья уползъ въ море. Вонъ шахъ персидскій, — пошутилъ Пикъ-Грандъ, — не можетъ никакъ запинать своихъ депутатовъ. Я хочу написать ему письмо. Пусть онъ переобуетъ своихъ сарбазовъ изъ бабушей въ сапоги.

— Тегеранскіе казаки пинаются какъ слѣдуетъ, — возразилъ я въ тонъ. — Я думаю, полковникъ Ляховъ переобулъ ихъ въ подкованные сапоги.

— Послѣ того я въ городъ уѣхалъ обратно, сталъ газетчикомъ, — сказалъ Пикъ-Грандъ.

— Имѣли успѣхъ? — сказалъ я вѣжливо.

— Ого, — воскликнулъ Пикъ-Грандъ. — Знаютъ Пика на Каспіи, знаютъ и на Черномъ морѣ. Моя подпись ручательство. Вексель на чистую правду. Три раза меня высылали. Два раза въ тюрьму сажали. Посадятъ и выпустятъ. Убить хотѣли въ Хайтумѣ. Подсылали шпиковъ и провокаторовъ, да съ меня взятки гладки. Я вольный газетчикъ и баста.

— Какъ же вы въ Мукденъ попали? — вернулся я къ прежнему вопросу.

— Добровольцемъ, на собственный счетъ, — сказалъ Пикъ-Грандъ. — У меня въ то время былъ свой промыселъ рыбный, маленькій промыслишко, рублей на пятьсотъ, двѣ нефтяныя заявки. Я все продалъ, уѣхалъ въ Харбинъ. Они меня сначала принимать не хотѣли. А я объявилъ: — Хочу защищать свое отечество и не уѣду отсюда. Тогда они меня приняли и послали въ Читу крупу караулить.

— А вы что?

— А я дезертировалъ, — хладнокровно заявилъ Пикъ-Грандъ, — и опять пріѣхалъ въ Харбинъ, а оттуда на позиціи. Былъ я въ мундирѣ, никто меня не тронулъ. Гдѣ ѣхалъ, а гдѣ шелъ, до рѣки Шахе дошелъ, а тамъ какъ разъ — что надо, битва идетъ. Прошелъ я впередъ, дошелъ до генерала. — «Ты откуда?» — «Изъ Читы». — «Зачѣмъ ты сюда попалъ, такой сякой?» — «Драться пришелъ, ваше пре-ство!» — «Ахъ, ты… можешь ли ты отнести мой приказъ на лѣвый флангъ». — «Могу, ваше пре-ство». — Тутъ меня въ голову контузили гранатой…

Я не зналъ, какъ отнестись къ этому странному разсказу. Мѣшки и персы, построчныя марки и японскія гранаты. Все это было слишкомъ много для одного человѣка.

— Я и теперь въ Петербургѣ, — заговорилъ Пикъ-Грандъ, — тоже пойду въ Лигу обновленія флота. Приду и прямо скажу: «Не такъ вы дѣло дѣлаете. Не съ того конца». Я ихъ реформирую.

— Экъ вамъ неймется, — замѣтилъ я.

— Я патріотъ, — сказалъ Пикъ-Грандъ надменнымъ тономъ. — И что у меня есть, того я не оставлю. Есть у меня газетная работа, я съ голоду помру, а ее не оставлю. Конечно, я знаю, — принадлежу къ гербу и роду, записанному въ шестой книгѣ. И могъ бы надѣть дворянскую шапку съ кокардой: «не бей меня въ рыло», и тоже запѣть: «Задѣть мою амбицію я не позволю вамъ». Но у меня другая амбиція. Я представитель прессы, — общественное мнѣніе. Лопну, а не оставлю. И, если у меня отечество есть, его тоже не оставлю. Надо чинить, буду чинить, надо спихнуть, буду пихать, а развалиться не дамъ…

— Васъ проситъ пожаловать господинъ редакторъ…

Пикъ-Грандъ не кончилъ фразы, всталъ съ мѣста и пошелъ изъ комнаты. Я тоже ушелъ и въ тотъ же день уѣхалъ изъ Нижняго. Не знаю, что съ нимъ сдѣлалось. Доѣхалъ ли онъ до Петербурга, и удалось ли ему реформировать Лигу обновленія флота? Что-то не замѣтно.