У-гу!

Послѣдній свистокъ, хриплый и какъ будто простуженный. Въ такую погоду немудрено простудиться даже желѣзной машинѣ. Хотя пароходъ у насъ музыкальный и называется «Глинка». Онъ медленно отчаливаетъ и выходитъ на средину. Узкія лѣстницы спусковъ на городскомъ обрывѣ отходятъ назадъ, и на другомъ берегу открывается устье рѣки Тверды, утлый мостъ, пески, зеленые откосы, и широкой стѣною бѣлѣетъ Отрочъ монастырь. Много лѣтъ тому назадъ Тверской князь отнялъ невѣсту у собственнаго отрока. Отрокъ съ горя ушелъ въ лѣсъ и построилъ скитъ. Скитъ сталъ монастыремъ. Спутникъ показываетъ рукой на маленькое круглое окошко. Тамъ келья, въ которой Малюта Скуратовъ удушилъ митрополита Филиппа.

Все истинно-русскія воспоминанія.

Тверь только что осталась сзади. Я перебираю свои послѣднія впечатлѣнія. У самаго спуска стояли два столба, оба съ объявленіями. На правомъ столбѣ были афиши о зрѣлищахъ:

«Боевая оперетта „Ночь Любви“».

Бытъ чумаковъ Запорожской Сѣчи въ первобытномъ состояніи. Артисты: Приблуда, Ткачевъ-Хохолъ, Сирко.

На лѣвомъ столбѣ красовался гигантскій плакатъ городского ломбарда о распродажѣ просроченныхъ вещей. Шесть столбцовъ и послѣдній номеръ 42,557, а всего населенія въ Твери съ женами и дѣтьми 40,000. Чего только тутъ нѣтъ! Хивинковая шкурка, одинъ подъодѣяльникъ, одинъ дамскій горжетъ (что такое «горжетъ», — одежда или мебель?), ватныя юбки, серебряныя серьги, ротонды на кроличьемъ, козьемъ, кошачьемъ и рыбьемъ мѣху. Кажется, бѣдная Тверь заложила все, что у ней было, и ходитъ голая.

На пристани нищіе попадались на каждомъ шагу. — «Подайте убогому», даже: «подайте плѣшивому!»… — «То есть, какъ это — плѣшивому?» — «Ей-Богу, плѣшивому, совсѣмъ безволосому», увѣряетъ нищій. Мой товарищъ лѣзетъ въ карманъ и достаетъ монету. — «Какое у васъ лицо, — восторгается проситель, — совсѣмъ какъ у Бисмарка»… Образованные нищіе!..

На пристани я купилъ газету «Тверская Жизнь». Она была похожа на этого образованнаго нищаго. Газета безъ телеграммъ, безъ направленія и безъ всякаго содержанія. Выходитъ «временно по воскресеньямъ», какъ сказано въ заголовкѣ. Между прочимъ, запрещено писать объ администраціи и о полиціи, о городскихъ дѣлахъ и о земскихъ, и о всякихъ другихъ. Тѣмъ не менѣе, редакторъ ухитрился нажить себѣ штрафъ въ триста рублей и уже три недѣли сидитъ въ узилищѣ, и за редактора подписывается его жена, согласно послѣднему разъясненію вятскаго губернатора, и на деревянномъ столбѣ подъ плакатомъ ломбарда приклеено еще объявленіе: «Въ редакціи газеты „Тверская Жизнь“ продается зеркало, узкій коверъ и половая лампа»… Что такое половая лампа я не знаю, но распродажа редакціонной обстановки идетъ плохо. Боюсь, что редакторъ соберетъ свой штрафъ только къ концу отсидки.

— Не думайте, — живо возражаетъ мой спутникъ. — У насъ прежде была настоящая газета, я редакторомъ былъ.

— Да? — спрашиваю я вѣжливо. — А сколько вышло номеровъ?

— Номеровъ мало, — признается спутникъ.

— Сколько?

— Одинъ всего, — кротко сообщаетъ спутникъ; — былъ конфискованъ на станкѣ, — прибавляетъ онъ съ нѣкоторой гордостью.

— Позвольте, — припоминаю я, — не за эту ли газету вы попали подъ судъ?

— Да, — соглашается спутникъ, — но вѣдь меня оправдали. Прокуроръ почти отъ обвиненія отказался.

Обѣднѣла Тверь, разорилась и обезлюдѣла, прижучилась, молчитъ. Вся верхняя Волга прижалась, нахохлилась и только пересчитываетъ по пальцамъ своихъ плѣнныхъ депутатовъ и разсказываетъ шопоткомъ анекдоты о своихъ губернаторахъ.

Въ Твери — Петрункевичъ (онъ еще не сидитъ), въ Рыбинскѣ — Строгановъ, въ Ярославлѣ — Шаховской, въ Костромѣ — Френкель. Это первый рядъ.

Въ Твери — фонъ Бюнтингъ, въ Ярославлѣ — Римскій-Корсаковъ, въ Костромѣ — Веретенниковъ. Это второй рядъ.

Славные анекдоты разсказываетъ Волга о губернаторахъ, сочные, съ подъемомъ. Каждый городъ старается побить рекордъ: — Вотъ пишутъ о Думбадзе. Что вашъ Думбадзе. Вотъ у насъ…

Я соберу эти анекдоты въ отдѣльную книгу и издамъ особо.

— А какія у васъ есть общества?..

— Не регистрируютъ ихъ.

— А собранія бываютъ?..

— Нѣтъ, не бываютъ!

— А просвѣтительныя учрежденія есть?..

— Нѣтъ, — нѣту…

Чертъ знаетъ что.

— Зато населеніе развилось, — сообщаетъ одинъ, — стало больше достоинства, но перепуганы ужасно, свободнѣе говорятъ, но разговаривать боятся…

Чертъ знаетъ что такое.

— Наше населеніе по существу черносотенное, — сообщаетъ другой, — но очень сознательное, такъ сказать, конституціонное. Даже тѣ, что управу громили, были истые конституціоналисты…

Ничего не разберешь.

Среди «третьяго элемента» развелось по нынѣшней модѣ множество скептиковъ. Что они говорятъ, понять трудно. Они путаютъ свои прежнія надежды и новое уныніе.

Если обратиться къ дѣламъ матеріальнымъ, получаются свѣдѣнія болѣе осязательныя. Растетъ травосѣяніе, сохи смѣняются плугами, мѣстами происходятъ передѣлы полей на болѣе широкія полосы вмѣсто прежнихъ узкихъ.

Тверской агрономъ разсказывалъ мнѣ слѣдующую исторію. Первая пароходная станція отъ Твери по Волгѣ внизъ, это — село Лисицино. Въ этомъ селѣ пятнадцать лѣтъ тому назадъ одинъ крестьянинъ, Яковъ Черный, завелъ плугъ. Сельскій сходъ собрался и запретилъ ему пахать плугомъ, даже бумагу составилъ въ этомъ смыслѣ. — Плугъ землю воруетъ — говорили крестьяне. Дѣло въ томъ, что крестьяне пашутъ на узкихъ полосахъ безъ всякихъ межниковъ. Межа есть только математическая линія. Соха при пахотѣ сваливаетъ землю въ сосѣднюю борозду. Плугъ сваливаетъ землю внутрь. Если нѣсколько сосѣдей пашутъ сохами, къ концу пахоты каждый сваливаетъ сосѣду землю съ крайней правой борозды и, въ свою очередь, получаетъ чужую землю на крайней лѣвой бороздѣ. Если пахать рядомъ сохою и плугомъ, то плужный участокъ каждый годъ получаетъ наваленной земли на одну лишнюю борозду. Полосы бываютъ очень узкія, десять бороздъ, даже пять бороздъ. Такимъ образомъ годъ за годомъ одинъ участокъ будетъ отдавать свою землю другому, понижаться и бѣднѣть. Оттого крестьяне и говорятъ, что плугъ землю воруетъ.

Яковъ Черный однако обозлился.

— Я не брошу плуга, — заявилъ онъ, — а за соху нипочемъ не возьмусь, видѣть ее не могу. Лучше хозяйство нарушу и уйду въ городъ.

Запрещеніе схода оказалось незаконнымъ. Теперь я вамъ задамъ, — объявилъ Яковъ Черный и привелъ въ городъ семь новыхъ единомышленниковъ покупать плуги. — Теперь не запретите!..

Примиреніе состоялось на томъ, что рѣшили пахать плугами и сохами въ разные часы или, если возможно, въ разные дни.

Теперь въ селѣ Лисицинѣ не осталось ни одной сохи. Всѣ пашутъ плугами.

— Особенно бабы за плуги стоятъ, — разсказывалъ агрономъ. — У насъ мужики уходятъ на отхожіе промыслы, а бабы пашутъ. Сохою пахать трудно, надо умѣнья больше, ее нужно ладить; плугъ проще работаетъ. На прошлой недѣлѣ пришелъ въ складъ мужикъ съ дочерью: «Дѣвку замужъ выдаю, надо плугъ выбрать въ приданое. Нейдетъ безъ плуга». А въ тѣ деревни, гдѣ сохами пашутъ, дѣвки изъ ближнихъ селъ совсѣмъ не идутъ замужъ: «Мы сохами пахать не умѣемъ».

— Клеверу сѣменного роздалъ тысячу-пятьсотъ пудовъ, — разсказывалъ агрономъ, — тимофеевки два-три вагона. Льны тоже развелись.

Однимъ словомъ, мужики покрѣпче интеллигентовъ[1].

Впрочемъ, даже въ скептическихъ рѣчахъ интеллигентовъ часто можно услышать совсѣмъ другія ноты. И весь ихъ скептицизмъ выходитъ напускной, навѣянный лѣтнею лѣнью или дождливой погодой.

— Худшее, кажется, прошло, — признаются они. — Земство, напримѣръ, хотя и поправѣло, но ничего не разрушило, какъ было въ другихъ губерніяхъ. И кажется, теперь люди перестали правѣть. Съ новаго года будемъ въ нормы входить.

Въ Тверской губерніи будущей осенью предстоитъ переизбраніе гласныхъ, но эту будущую кампанію уже теперь учитываютъ.

Дождемся и увидимъ, какія будутъ эти новыя нормы?..

Пароходъ быстро идетъ впередъ внизъ по теченію. На Волгѣ почти половодье. Дождь льетъ безъ конца. Снизу вода, сверху вода, кругомъ сѣрый туманъ. Въ этой водѣ мы — словно живые утопленники, и судно наше — какъ будто подводное судно. Но этотъ маленькій мокрый пароходъ самъ по себѣ представляетъ особый мірокъ. Пассажировъ у насъ не больше полусотни во всѣхъ трехъ классахъ. Но въ нашемъ составѣ представлены всѣ русскія настроенія, даже всѣ партіи справа налѣво. Онѣ, помѣщенныя рядомъ, сталкиваются, разговариваютъ, и каждая остается при своемъ.

Въ каютѣ второго класса небольшая компанія пьетъ чай; ихъ всего трое: закройщикъ изъ Петербурга (онъ ѣдетъ на побывку въ Ярославскую губернію), приказчикъ изъ Твери и еще мелкій чиновникъ въ штатскомъ платьѣ. Закройщикъ тощій и сѣрый, очень говорливый. Приказчикъ румяный и плотный, какой-то тяжкодумный, говоритъ какъ во снѣ. Чиновникъ больше молчитъ и улыбается, но глаза у него умные, живые. Они пьютъ чай, не торопясь, и мѣняютъ чайникъ за чайникомъ.

— Еще чашечку!

— Ну-ка, что жъ! Чай не порохъ, не разорветъ.

— Производительности мало, — говоритъ закройщикъ, — покупатели ослабѣли. А главное, что насъ губитъ, это — порто-франко.

— Какое порто-франко? — спрашиваетъ приказчикъ съ тяжелымъ недоумѣніемъ.

— Владивостоцкое, — рѣшительно заявляетъ закройщикъ. — Если его не прекратить, изъ-за одной Сибири вся Россія погибнетъ…

Въ какой октябристской газетѣ онъ вычиталъ эти унылыя мысли?

— Мнѣ за нашихъ рабочихъ совѣстно, — продолжаетъ закройщикъ. — Чуть что — забастовка. А, между прочимъ, заграницей рабочія руки куда дешевле?

— Кто вамъ говорилъ? — спрашиваетъ чиновникъ съ легкой ироніей.

— Мнѣ французъ говорилъ, — объясняетъ закройщикъ довольно невинно.

— Какой французъ?

— Никита Оглоблинъ, французъ изъ Лондона, — отвѣчаетъ закройщикъ уже язвительно… — Конечно, разныя такія партіи, милостивые кадеты говорятъ, что надо землю. Но дѣло не въ землѣ. Спимъ много. Всѣ люди спятъ, отъ мужиковъ и до самаго верху. Проснуться бы надо.

Чиновникъ улыбается и молчитъ. Онъ едва ли не кадетъ…….

— Въ Черномъ морѣ вода голубая, — неожиданно заявляетъ приказчикъ.

Впрочемъ, подъ этимъ дождемъ легко заговорить о водѣ ни къ селу, ни къ городу.

Закройщикъ заинтересовывается. — Какъ же голубая? А если въ стаканъ набрать?

— Въ стаканѣ чуть замѣтно, — говоритъ приказчикъ, — а море голубое и дно прозрачное.

Онъ, кажется, мечтаетъ объ солнцѣ и объ югѣ.

— Въ нашемъ Ростовскомъ уѣздѣ, — сообщаетъ закройщикъ, — купцовскій поселокъ, собственно нашъ, мелкаго народу, на купленныхъ участкахъ, девяносто дворовъ, очень старательныя семейства. Я тоже купилъ десятину. Построю домикъ получше. Не въ своемъ селѣ, — никто завидовать не станетъ…

… — Вамъ бы соединиться вмѣстѣ, — говоритъ приказчикъ.

— Какъ же соединиться? Мы разнаго общества.

— Корпоративно, — говоритъ приказчикъ съ запинкой.

— Какъ вы сказали?

Приказчикъ хотѣлъ сказать кооперативно. Онъ начинаетъ съ нѣкоторымъ усиліемъ, но довольно понятно, объяснять преимущества сельско-хозяйственной коопераціи.

— Данія, можетъ, на многіе милліоны обогатѣла отъ этого, — сообщаетъ онъ въ подтвержденіе.

— А это не соціальное? — спрашиваетъ закройщикъ.

— Храни Богъ. Соціальное это отрицаніе собственности, а это паевое. Наличная выгода… Напримѣръ, вы закройщикъ портняжнаго цеха. Но вы бы могли соединиться съ другими портными и завести большое дѣло.

Закройщикъ прикидываетъ въ умѣ.

— У насъ это не пойдетъ, — рѣшаетъ онъ. — Дѣла не такія. То есть даже у Схефальсовъ въ большомъ магазинѣ каждый день триста рублей убытку, а у нихъ капиталы. Намъ крупные торговцы завернутъ такого бойкоту…

На палубѣ съ лѣвой стороны стоитъ дьяконъ въ парусиновомъ подрясникѣ. У него злое лицо и узкая борода, мочальная съ просѣдью. Онъ ѣдетъ изъ Твери въ село Кимры.

— У насъ въ Кимрахъ народъ трезвый, богобоязненный, — разсказываетъ онъ, — правильно живутъ, ихъ нельзя притѣснять, — у нихъ ножики.

— Какіе ножики?

— Сапожные ножики, сапожникъ всегда съ ножомъ, — объясняетъ дьяконъ. — Есть люди такіе, наступательные… Противъ вѣры и противъ власти. Пагубныя души… Они въ Кимры не смѣютъ придти. Тамъ ихъ ножомъ.

— Что вы такое говорите?!

— Изъ-за одной пары сапогъ выходятъ на ножи, — объясняетъ дьяконъ. — Одинъ говоритъ: моя пара, и другой говоритъ: моя. Приходится духовенству выходитъ въ облаченіи, разнимать ихъ.

На правой сторонѣ палубы еще человѣкъ. Это сапожный мастеръ изъ села Кимры, живая иллюстрація къ словамъ дьякона.

Мастеръ человѣкъ зажиточный, ѣдетъ во второмъ классѣ. Онъ выпивши и видимо радъ бесѣдѣ. Съ первыхъ словъ онъ начинаетъ ругать скупщиковъ нехорошими словами.

— Они насъ денегъ лишили, — говоритъ онъ, — завели записки, векселя, серіи безъ купоновъ, даютъ въ расплату, а мы въ лавку несемъ на учетъ, за товаръ, да еще ненужный. Я ребятамъ говорю: «Сдѣлайте забастовку, тогда добьетесь чего-нибудь». Говорятъ: аргитаторъ. А я ничего не аргитаторъ. «Ты, — говорю, — скрозь ночь работаешь, мастеръ несчастный, да ни шиша не вырабатываешь, а фабричные стали работать отъ шести до шести…».

Онъ смотритъ мнѣ въ глаза и рѣзко говоритъ: — Я не знаю васъ, вы, можетъ, сыщикъ; но я только скажу, дойдетъ въ нашей державѣ до великаго шуму, какъ во Франціи былъ великій Наполеонъ. Конституція у насъ, — говоритъ онъ язвительно. — Люди врутъ и намъ надо врать… Я въ Бога вѣрую и угодниковъ чту, но этакую подлость я не согласенъ почитать…

Я ничего не отвѣчаю. Голосъ его неожиданно мѣняется.

— Вонъ въ Женевѣ, — начинаетъ онъ мечтательно, — люди живутъ: республика у нихъ, все ровное. Браки, напримѣръ, гражданскіе на пробную запись, на одинъ годъ. А если сдѣлается брюхо, то есть для ребятъ общественный домъ. Вотъ я вамъ покажу брушурку.

Онъ досталъ изъ бокового кармана цѣлую пачку какихъ-то грязныхъ бумагъ. Я смотрю на него съ подозрѣніемъ и готовъ повторить его недавнія слова: — я васъ не знаю, вы, можетъ быть, сыщикъ.

Мастеръ перебираетъ свои бумаги одну за другой.

— Вотъ счетъ отъ господина исправника за сапоги для стражниковъ, — говоритъ онъ, — гуманные люди. Вотъ Натъ Пинкертонъ. А это наша книжка — «Въ царствѣ обуви», это про Кимры. А вотъ брушурка… нелегальщинка, — сообщаетъ онъ таинственно.

Брошюрка маленькая, въ осьмушку, листковъ тридцать, въ стихахъ. Хороша нелегальщинка! Такая похабщина, что дастъ сто очковъ впередъ даже Баркову. Заглавіе и то нельзя написать, скажемъ «Лука Гудищевъ».

Мастеръ читаетъ вслухъ изъ своей «брошурки». Я спасаюсь отъ него на носъ. «Только Санина не хватаетъ», говорю я почти вслухъ.

Но на носу есть и Санинъ. Молодой человѣкъ и барышня сидятъ подъ навѣсомъ и ведутъ разговоръ. Кажется, народный учитель и учительница. У нея строгое лицо, черные глаза и славная длинная, пушистая коса. Учитель защищаетъ Санина, учительница сердится:

— Зачѣмъ же навязываютъ читать? — говоритъ она. — Тамъ сплошная грязь. У насъ вѣдь гражданскій бракъ на удовольствіе мужчинъ…

Я отхожу отъ нихъ какъ можно дальше и принимаюсь смотрѣть впередъ на Волгу. Слѣва и справа скользятъ берега, изгороди, нивы зеленой ржи, скотъ, лежащій у воды. На каждомъ поворотѣ село, въ соломенныхъ крышахъ, бѣлая церковь, лодки у берега. Мимо проходитъ пароходъ, онъ тащитъ двѣ пузатыя баржи: на одной написано «Свобода», на другой «Реформа». Имена громкія, но трудно ихъ тащить вверхъ противъ теченія.

Вотъ славная роща и посрединѣ какой-то нелѣпый домъ — старый, деревянный, съ новыми желтыми колонками и амбаромъ спереди. Это бывшая помѣщичья усадьба. Ее купилъ богатый скупщикъ изъ села напротивъ и передѣлалъ по своему вкусу. Онъ выѣзжаетъ сюда лѣтомъ, «на дачу».

Еще поворотъ, и Волга стала шире, и туманъ порѣдѣлъ, какъ будто его не хватило на всю ширину рѣки.

Впереди, гдѣ-то далеко — словно открылась щель и брызнулъ тонкій лучъ. Онъ заигралъ въ водѣ и блеснулъ слабою искрой, какимъ-то мокрымъ золотомъ на крестѣ колокольни.

Кругомъ все чисто, свѣжо, нарядно.

Хорошо на Волгѣ даже въ дождливый день.