I.

Новый Аѳонъ.

Берегъ Чернаго моря однажды опустѣлъ и теперь снова заселяется. Рядомъ съ древней культурой возникаетъ новая, въ сосѣдствѣ съ туземцами являются пришельцы различныхъ племенъ съ юга и съ сѣвера. Абхазскіе поселки, армянскія плантаціи, греческія слободки, грузинскія мѣстечки, деревни русскихъ новоселовъ, дворянскія имѣнія, интеллигентныя колоніи, общинныя и полуобщинныя; образцы церковной колонизаціи въ духѣ святѣйшаго синода, казенные курорты въ стилѣ объединеннаго правительства, — все это существуетъ рядомъ и даже не мѣшаетъ другъ другу, ибо мѣста на побережьѣ еще довольно на всѣхъ.

Еропкинская Криница, дачное мѣсто Сочи, абхазскій Гудаутъ, благочестивый Новый Аѳонъ, чиновныя Гагры. Черезъ каждыя двадцать верстъ является новый соціологическій типъ. Я попытаюсь описать если не всѣ, то, по крайней мѣрѣ, хоть нѣкоторые.

Въ книгѣ «Абхазія и Ново-Аѳонскій монастырь», составленной архимандритомъ Леонидомъ, объ основаніи монастыря разсказано слѣдующее:

«Основанію обители предшествовало нѣсколько поистинѣ замѣчательныхъ знаменій… Мѣсто за рѣкою Псырстсхой принадлежало абхазцу-мусульманину Асану-Али. Въ одну ночь передъ разсвѣтомъ, въ сонномъ видѣніи, Асанъ-Али началъ сильно кричать, хватаясь за свои бока. Пришедъ въ себя, Асанъ объяснился такъ: „Когда я спалъ, явился ко мнѣ почтенный и видный собою старецъ съ посохомъ въ рукѣ и сказалъ: — Уходи отсюда со всѣмъ домомъ твоимъ. Мѣсто это назначено монахамъ. Они будутъ здѣсь жить и молиться Богу. — И когда я сталъ ему возражать, — продолжалъ Асанъ, — и заявлять права на собственное мое мѣсто, незнакомецъ началъ бить меня палкою по бокамъ такъ сильно, что я чувствую боль даже теперь“.

„…Мѣсто, гдѣ жилъ Асанъ, — сообщаетъ отецъ Леонидъ, — тогда не входило въ составъ монастырскаго надѣла. Но послѣ турецкой войны 1877—78 годовъ сновидѣніе Асана оправдалось. Мѣста подъ усадьбою его и его сосѣдей абхазцевъ, какъ ушедшихъ въ Турцію, всѣ отошли въ пользованіе монастыря“».

Таково первое чудо, связанное съ основаніемъ Ново-Аѳонскаго монастыря. Сомнѣваться въ его подлинности нѣтъ никакого основанія, ибо книга отца Леонида — изданіе офиціальное. Я получилъ ее изъ рукъ самого настоятеля, отца Іерона.

Такимъ образомъ, «незнакомецъ съ посохомъ» открываетъ собою монастырскую исторію. По мѣстному преданію, это былъ Святой Пантелеймонъ, во имя котораго заложенъ центральный соборъ обители.

Съ тѣхъ поръ минуло тридцать четыре года, и за это короткое время ново-аѳонскіе монахи поистинѣ совершили чудеса на каменныхъ утесахъ, покинутыхъ абхазцами. Они засадили ихъ кипарисами и пальмами, развели виноградники, построили церкви и дороги, вырыли пруды, устроили искусственный водопадъ и электрическую турбину, даже желѣзную дорогу провели наверху для перевозки каштановыхъ бревенъ.

Для характеристики этого огромнаго труда я могу привести и другую цитату, — изъ А. П. Чехова, Она записана въ монастырской книгѣ для пріѣзжающихъ гостей:

«Люди, покоряющіе Кавказъ любовью и просвѣтительнымъ подвигомъ, достойны большей чести, чѣмъ та, которую мы можемъ имъ воздать на словахъ».

«Незнакомецъ съ посохомъ» и просвѣтительный подвигъ, — въ жизни Ново-Аѳонскаго монастыря есть и то, и другое. Они существуютъ одновременно и, можно сказать, помогаютъ другъ другу.

На самой вершинѣ горы, въ развалинахъ старинной римской крѣпости устроена часовня съ иконой Божіей Матери. Дорога туда поднимается зигзагами. На полу-подъемѣ, подъ высокимъ деревомъ, стоитъ деревянная скамья. Оттуда открывается лучшій видъ на монастырскія владѣнія. Въ воскресный полдень мы сидѣли на этой скамьѣ и смотрѣли внизъ. Подъ нами стлались мягкіе склоны горы, покрытые зелеными лугами. Тамъ и сямъ стояли фруктовыя деревья, очень старыя, растущія свободно. Между деревьями мелькали монастырскіе школьники, сбивавшіе яблоки и груши. Школьниковъ этихъ двадцать. Всѣ они абхазскія сироты. И, такимъ образомъ, они имѣютъ двойное право собирать эти фрукты, растущіе на волѣ, ибо деревья были посажены еще въ домонастырское время ихъ собственными отцами и дѣдами…

Ниже лежалъ обширный четыреугольникъ, обрамленной стѣною кипарисовъ и усаженный маслинами. Масличныхъ деревьевъ было двѣнадцать тысячъ. Ихъ блеклая зелень сѣрѣла и кудрявилась, и кипарисы темнѣли кругомъ рѣзкіе, густо-зеленые. Дальше сверкали серебряно-стальные куполы шести монастырскихъ церквей, краснѣли крыши мастерскихъ, заводы, гостиницы, каменные бараки для богомольцевъ и рабочихъ. Вездѣ виднѣлись кресты, бѣлыя стѣны, строгая зелень. Все вмѣстѣ было, какъ каменный городъ и какъ новое кладбище, полное мягкой грусти и суровой строительной роскоши.

Мы спускались оттуда по большой кипарисной аллеѣ. Она простирается на версту и доходитъ до самаго берега. Мы шли не торопясь, и навстрѣчу намъ плыли звуки большого колокола, медленные, густые, отрывистые: дынъ, дынъ!.. Кипарисы тянулись вверхъ и хмурились, какъ монахи въ зеленыхъ мантіяхъ, и будто молились по-своему, безъ слова, безъ движенія. Предъ нами шли богомольцы и богомолки, такъ же медленно, группами и парами. Впереди всѣхъ шла, или вѣрнѣе ползла старуха изъ Воронежа, колченогая, сухорукая, темная, какъ мощи, сухая, какъ узловатое дерево. Отъ самаго Воронежа она приползла, не торопясь, пѣшей дорогою, какъ черная улитка. И вмѣстѣ съ ней пришли двѣ молодыя спутницы, соразмѣряя шагъ свой съ ея искалѣченной поступью…

Въ толщѣ стѣны монастырской бережно оставлено огромное старое дерево. Оно стоитъ одновременно внутри и снаружи. Половина тѣни его падаетъ во дворъ, половина на внѣшнюю тропу.

Этотъ прекрасный примѣръ бережливости къ старому на всемъ побережьѣ не нашелъ подражателей. Когда проводилось шоссе, господа инженеры скололи на щебень старинные долмены, остатокъ загадочной древности. Только одинъ уцѣлѣлъ, «Дідова Хата», подальше Геленджика.

Церкви монастырскія построены четырехугольникомъ. Противъ соборной паперти, прямо черезъ дворъ, двери трапезы. Стѣны трапезы разрисованы духовными картинами.

У монастыря все свое, даже живописцы доморощенные.

Зато и картины аляповатыя. Въ пріемной у настоятеля виситъ картина: «Начало Новаго Аѳона». Можно разобрать только скалы, арбу и буйволовъ, а лица людскія расплылись, какъ пятна чернильныя.

Въ главномъ соборѣ стѣны бѣлыя и голыя, ничѣмъ не разрисованы. Только во всю стѣну стоитъ иконостасъ, яркій, массивный, густо позолоченный, словно отлитый изъ золота. Бѣлая известь и золото. Богато и холодно. Стиль эпохи Александра Третьяго. Лучше молиться снаружи, въ садахъ, между пальмами.

Мы ушли въ верхніе сады, а оттуда въ нижніе. Насъ провожалъ отецъ Адріанъ, въ клобукѣ и подъ мантіей. У него было блѣдное лицо, плавныя движенія, взглядъ смутный и мечтательный.

Онъ разсказывалъ тихимъ голосомъ будто себѣ самому, а не спутникамъ.

— «У насъ крестьянскій монастырь. Все люди простые, малограмотные. При электричествѣ монтерами бывшіе матросы, прежде на судахъ плавали, присматривались къ дѣлу.

Отецъ настоятель тоже изъ самыхъ простыхъ, костромской селянинъ, а посмотри-ка, — Господь умудрилъ его, онъ строитъ безъ архитектора, мосты проводитъ безъ инженера…

Мы стремимся работать собственными силами. У насъ въ саду — свои работники, въ виноградникѣ — свои.

Даже на скотномъ дворѣ все наше послушаніе».

Отецъ Адріанъ говорилъ о недавнемъ монашескомъ съѣздѣ.

— Отъ насъ ѣздилъ на съѣздъ отецъ Іеронъ.

Тамъ были наши и ихніе. Наши стояли за общежитный уставъ. Ихніе были согласны, но только хотѣли исключить великія лавры, откуда и идутъ всѣ доходы архіерейскіе. Но безъ лавръ какое будетъ правило…

Два дня отецъ Адріанъ былъ намъ вѣрнымъ спутникомъ, водилъ насъ въ гору на «Ласточкино гнѣздо», откуда открывается чудный видъ на Сухумскій мысъ и на море, показывалъ намъ финиковую пальму въ два обхвата толщиной и лимонное дерево, которое приноситъ двѣ тысячи плодовъ, — и медленно ронялъ отрывистыя фразы о монастырскихъ порядкахъ и объ отцѣ настоятелѣ:

— Этотъ человѣкъ два вѣка будетъ жить. Восемьдесятъ лѣтъ ему, каждое утро самъ на постройки бѣгаетъ… У насъ все ровное, — говорилъ отецъ Адріанъ. — Уставъ общежительный. Нѣтъ келейниковъ. Каждый самъ для себя носитъ и моетъ. Не то грязный ходи и бѣлье немытое…

Такъ говорилъ отецъ Адріанъ, восхваляя нестяжательность, а потомъ на разставаніи подставилъ руку лодочкой. Я, признаться, сконфузился, но тотчасъ опустилъ въ лодочку серебряный рубль. Отецъ Адріанъ тихо поклонился и пошелъ себѣ далѣе.

Вечеромъ въ монастырской гостиницѣ толстый прислужникъ, отецъ Малахія, далъ намъ посильное объясненіе:

— У насъ уставъ общежительный. Нѣтъ ни кружки, ни жалованья. Доходовъ не имѣемъ, развѣ какой благодѣтель дастъ полтинникъ или двугривенный. Монаху тоже надобно. Къ примѣру, сапоги даютъ изъ казны, монастырскіе, грубые. Такіе скрипучіе, Богъ ихъ знаетъ зачѣмъ. Чтобъ слыхали монаха издали. Если пожалѣютъ милостивцы, подадутъ, справляемъ сапоги легонькіе…

У толстаго прислужника былъ низкій лобъ и лицо унылое. Онъ много спалъ и говорилъ какъ будто спросонья, лѣнивымъ голосомъ и понуривъ голову…

— Куда пойдешь? Въ міру тоже живутъ разно. Господа хорошо, а бѣдные худо…

И взглядъ у него былъ потухшій, какъ у мертваго.

Въ монастырѣ три гостиницы, первая дворянская, для чистой публики, вторая для средней и третья для черняди. Пища повсюду постная и довольно скудная, въ двухъ послѣднихъ изъ трапезы; въ дворянской гостиницѣ для господъ прибавляютъ рыбное блюдо. Но свѣжей рыбы нѣтъ, рыба привозится соленая изъ Ленкорани, съ Каспійскаго моря, гдѣ у монастыря имѣются собственные промыслы.

— Вы бы сходили на скотный дворъ, — совѣтовали прислужники, — тамошній старецъ такой гостепріимчивый, какъ разъ молочкомъ угоститъ.

Отецъ настоятель давалъ намъ совѣты противоположные:

— Богъ въ постахъ. Что установлено апостолами и ихъ преемниками, того я не могу перемѣнить. Былъ генералъ значительный, пайщикъ русскаго пароходнаго общества, онъ пытался уговаривать: «Устройте отдѣльную гостинницу. Публикѣ будетъ удобнѣе». — «Пока живъ, — говорю, — не бывать этому. Здѣсь не міръ, здѣсь монастырь. Кто хочетъ поѣсть скоромнаго, пусть ѣдетъ къ князю въ Гагры. Мы монахи. У насъ княжество постное».

И, дѣйствительно, Новый Аѳонъ — постное княжество. Черный хлѣбъ, подсолнечное масло. Послѣ обѣда даже дамы икаютъ довольно невѣжливо.

— Въ первый день первой недѣли Великаго поста, — разсказываетъ отецъ Малахія, — ничего не вкушаемъ. Послѣ того дадутъ хлѣба кусочекъ, онъ покажется тебѣ слаще сахару…

Вмѣстѣ съ тѣмъ поражаетъ отчетливость, съ которою каждый монахъ помнитъ всѣ подробности своего еженедѣльнаго меню. Чуть зайдетъ разговоръ, и тотчасъ же начинается перечисленіе:

…А въ понедѣльникъ у насъ безъ масла, картофель въ коркѣ и огурцы соленые…

…А во вторникъ у насъ щи съ сухими грибами.

…А въ сырную недѣлю отягощеніе желудку: днемъ и вечеромъ всѣ трапезы полныя…

— Видѣли, небось, въ трапезной, — спрашивалъ отецъ Малахія, — каждому полагается кубокъ. Въ кубкѣ два стакана. Но только настоящее вино полагается іеромонахамъ, а рядовымъ монахамъ и послушникамъ пополамъ съ водою, лишь бы краснѣло…

Постники думаютъ о пищѣ, какъ бы не нарушить правило. Другіе все вымѣриваютъ и высчитываютъ, кому что полагается, чтобы никому не перешло даже на полкартошки лишняго. Не то бѣда, искушеніе, раздоръ.

— А въ больницѣ у насъ строго, — разсказывалъ отецъ Малахія. — Въ пятницу больному, хоть умри, молока не дадутъ.

Въ жизни моей я не слышалъ ни разу столько разговоровъ о пищѣ и о блюдахъ.

Бараки для рабочихъ помѣщаются дальше, по берегу. Прежде всего бросаются въ глаза крѣпкія желѣзныя рѣшетки. За рѣшетками виднѣются блѣдныя лица и рваныя одежды. Каюсь, съ перваго взгляда я подумалъ, что это ново-аѳонская тюрьма.

— Что вы, — сказалъ обиженно старшій монахъ. — Зачѣмъ намъ такая большая темница. А безъ рѣшетокъ нельзя. Къ намъ приходитъ пѣшая команда, наслѣдники Максима Горькаго, въ окна влѣзаютъ, другъ друга обворовываютъ.

Дѣйствительно, на побережьѣ наблюдается любопытное явленіе. Съ наступленіемъ осеннихъ холодовъ приходятъ съ сѣвера путники разнаго званія, безъ котомки и даже безъ обуви. Они шествуютъ пѣшкомъ, проходятъ къ Сухуму и Батуму, доходятъ до Тифлиса и даже до Баку, навстрѣчу каспійскимъ босякамъ. Помню, однажды въ Баку въ мазутной канавѣ я видѣлъ рабочаго. Онъ дѣйствовалъ лопатою, стоя по поясъ въ жирной грязи. Снизу на немъ ничего не было. А сверху, вмѣсто рубахи, были обрывки чернаго фрака и остатки цилиндра.

Рядомъ съ пѣшей командой работаютъ также богомольцы по обѣщанію для спасенія души. Всего набирается сотни двѣ и больше.

Монастырь платитъ 20 коп. въ день, а если мало усердія, то даже 15 копеекъ.

— Больше не стоитъ, — говорилъ съ пренебреженіемъ старецъ на берегу у навѣсовъ, куда складываютъ бочки. — А въ случаѣ чего, такъ мы можемъ и безъ нихъ.

Эти слова надо, однако, понимать cum grano salis. Самая черная тяжелая работа исполняется именно этими случайными наемниками. Я видѣлъ, какъ въ бурю сталкивали съ берега въ море очередную лодку. Мимо шелъ пароходъ, и нужно было выѣхать за пассажирами. Кормчій монахъ стоялъ на берегу, человѣкъ десять рабочихъ копошились въ водѣ, и набѣгавшія волны каждый разъ обдавали ихъ вмѣстѣ съ головой…

Ко мнѣ подошелъ здоровый мужикъ въ вышитой рубахѣ и портахъ и попросилъ милостыню. Онъ велъ за руки слѣва и справа мальчика и дѣвочку.

— Я самъ изъ Екатеринослава, — разсказывалъ онъ. — Жинка померла. Сосѣди уѣхали ажъ въ Бакинскую губернію. Меня тоже вызвали письмомъ. А тамъ на Муганской степи не приписываютъ. — «Помрешь съ дѣтьми, — говорятъ. — Здѣсь лихорадка убиваетъ народъ». Я ушелъ, добился до Сухума, послѣдній зипунъ продалъ, одна рубаха на плечахъ. Прибился сюда работать, хоть дешево, двадцать копеекъ, на обувь не заробишь, да зиму бы кормились. Монахи сына примаютъ, а дочку не примаютъ. Куда мнѣ съ ней, хошь въ гробъ, или туркамъ продать…

Онъ стоялъ на самой дорогѣ съ своими ребятишками, а я смотрѣлъ на него и удивлялся его смѣлости.

Люди удивляются путешествіямъ Кука и Пири, но, право, меньше риска уѣхать на сѣверный полюсъ, чѣмъ пуститься въ Муганскую степь съ малыми дѣтьми по чужому письму, безъ гроша въ карманѣ, съ продажей зипуна, вмѣсто послѣдняго рессурса.

Вотъ они, путники безъ компаса…

Что годъ, то ихъ больше. И пути ихъ безразсуднѣе. И все ѣздятъ они и на что-то надѣются. Ходятъ пѣшкомъ по скалистымъ дорогамъ и не бросаются въ пропасти. Голодаютъ и не топятся. Не убиваютъ и не убиваются. Только тихонько просятъ; «Подайте милостыню»…

Настоятелю, отцу Іерону, восемьдесятъ лѣтъ. Волосы у него пушистые, бѣлые, а глаза молодые. Руки старчески худыя, а движенія порывистыя.

Я видѣлъ его въ первый разъ въ шесть часовъ утра возлѣ электрической станціи. Искусственный водопадъ далъ течь, и ее надо было задѣлать. Отецъ Іеронъ много суетился и указывалъ посохомъ рабочимъ, куда и какъ надо класть известку.

Но когда онъ проходилъ изъ трапезы въ церковь для поздней обѣдни, имъ можно было залюбоваться. Онъ былъ высокій, прямой, какъ пальма. Черная мантія лежала на немъ ровными складками. Сзади него шла свита монаховъ, но изо всѣхъ онъ былъ самый красивый, самый иконописный.

Онъ много разсказывалъ намъ объ основаніи обители:

— Здѣсь мѣста древле-христіанскія. Сюда явились апостолы въ шестой годъ послѣ Благовѣщенія. Этотъ жребій вынулся сперва Богородицѣ, но потомъ Господь явился ей въ бдѣніи и сказалъ: «Я выбираю тебѣ другой жребій». Тогда послали Андрея и придали ему Симона Кананита, того самого, который былъ женихомъ въ Канѣ Галилейской. Симонъ жилъ здѣсь годъ, а апостолъ Андрей прослѣдовалъ въ Россію…

Отецъ Іеронъ разсказывалъ намъ эти старыя преданія такъ безыскусственно и просто, какъ будто дѣло шло о совсѣмъ недавнихъ вещахъ.

— «Я былъ монахомъ на Старомъ Аѳонѣ, — разсказывалъ отецъ Іеронъ. — Ко мнѣ явился старецъ во снѣ и послалъ меня: „Ступай на Кавказъ, построй тамъ монастырь“. Когда мы пріѣхали, Богъ знаетъ, что было. Мѣста дикія, даже абхазцами брошенныя; скалы, непроходимый лѣсъ, безъ топора ни шагу… Я вырубилъ мѣсто въ скалѣ, поставилъ шалашъ. Жилъ въ родѣ собаки. Сколько однихъ скорпіоновъ, — но миловалъ Господь. Братія поднялись на меня, роптали, уговаривали: „Что ты думаешь здѣсь сдѣлать? Здѣсь гиблое мѣсто. Гнилая лихорадка“. Прислали на меня оттуда, съ Аѳона, казначея, настоятеля. Всѣ противъ меня… Я имъ говорю: „Мысленными глазами вижу храмъ, серебряныя главы, слышу благовѣстъ, толпы народу“. — „Что ты думаешь? — говорятъ. — Теперь благочестіе падаетъ. Старыя обители разрушаются, а ты хочешь новую создать въ этой пустынѣ. Неслыханное дѣло“. — Я имъ говорю:. „Смотрите шире. Кавказъ не всегда будетъ спать. Когда-нибудь проснется, и мы вмѣстѣ съ нимъ. Пусть же мы будемъ, какъ дѣвы неспящія съ свѣтильникомъ неугасимымъ“.

Вычистилъ мѣсто, заложилъ маленькую церковь. Старая башня была Генуэзская, видѣли небось, ее приспособилъ для жилья. Дороги стали прокладывать, весь камень на рукахъ перетаскивали. Тогда Господь благословилъ наши труды. Стали притекать изъ Россіи даянія. Когда я затѣялъ строить нагорный монастырь, братія сказали: „У насъ денегъ нѣтъ, Ты, если хочешь, строй“. А у меня тоже не было никакихъ денегъ. Только московскій купецъ ***, спасибо, прислалъ первые 500 рублей. И что же, Господь помогъ, выстроили и куполами накрыли…»

О настоящемъ отецъ Іеронъ говорилъ менѣе охотно. — «Что намъ вашъ міръ, — сказалъ онъ категорически. — Мы построили храмъ; наше дѣло небесное. А міръ отдѣленъ отъ насъ пропастью. Живемъ далеко, отъ васъ къ намъ и не переѣхать». Отецъ Іеронъ говорилъ духовно, метафорически. Но слушатели, или, по крайней мѣрѣ, слушательницы, поняли его въ буквальномъ смыслѣ. — А если желѣзная дорога, — заикнулась одна. — По морю, правда, трудно ѣздить…

— Я отвергаю ее, — твердо возразилъ отецъ Іеронъ. — Не дай Богъ. Придетъ и принесетъ хаосъ, приблизитъ соблазны. Живите сами, какъ знаете. Молитесь, помните Бога, главное, блюдите посты. Желудокъ вредитъ человѣку, скоромная пища. Въ мірѣ думаютъ о брюхѣ, а забываютъ о душѣ. — Отецъ Іеронъ всталъ съ мѣста въ знакъ того, что аудіенція окончена и сталъ давать гостямъ прощальное благословеніе. — Ты чѣмъ занимаешься? — спросилъ онъ одну изъ нашихъ дамъ, однако не ту, которая заговорила о желѣзной дорогѣ.

Дама немного оробѣла.

— Я учительница, сказала она, собравшись съ духомъ.

Отецъ Іеронъ легонько постучалъ ей пальцемъ по лбу: «Богу учи!»

Другой столпъ Ново-Аѳонскаго монастыря — это Отецъ Тиверій, смотритель монастырскихъ садовъ. Ново-Аѳонскіе сады во многихъ отношеніяхъ лучшіе на всемъ побережьѣ.

На каждомъ шагу попадаются рѣдкія пальмы, латанія, причардія, саговая, финиковая, съ листьями, похожими то на огромные вѣера, то на большія кудрявыя перья. Апельсинныя и лимонныя деревья, усѣянныя плодами, пробковый дубъ, дынное дерево. Въ спеціальной литературѣ извѣстна даже новая разновидность апельсина, вырощенная отцемъ Тиверіемъ, которая такъ и называется «Батюшкинъ апельсинъ».

Отца Тиверія не было дома. Онъ явился только къ вечеру, когда мы уже возвращались изъ садовъ. Подъ свѣжимъ впечатлѣніемъ только что видѣннаго, публика обступила его и стала осыпать похвалами и разспросами. Онъ все молчалъ и смотрѣлъ исподлобья. Былъ онъ человѣкъ лѣтъ пятидесяти, коренастый, въ очкахъ. Волосы у него были сѣрые, съ просѣдью, какъ будто пескомъ присыпаны, пыльная борода. Ноги его такъ крѣпко стояли на землѣ, какъ будто, наравнѣ съ деревьями, пустили корни въ эту плодородную почву.

— Скажите, отецъ Тиверій, а за что вы получили золотую медаль?

Лицо отца Тиверія внезапно оживилось: — Вы говорите о той медали, которую я получилъ отъ Святѣйшаго Синода съ правомъ ношенія на Анненской лентѣ?

— Нѣтъ, батюшка, мы о сельско-хозяйственной выставкѣ.

Гости знали изъ путеводителя, что отецъ Тиверій получилъ на сельско-хозяйственной выставкѣ золотую медаль за образцы плодоводства.

Отецъ Тиверій покачалъ головой: — Что выставка, я ихъ много видалъ…

Понемногу мы разговорились. Отецъ Тиверій обнаружилъ въ области садоводства обширныя познанія и огромный опытъ. Къ нѣкоторому моему удивленію онъ относился къ собственнымъ успѣхамъ очень трезво и даже не безъ примѣси скептицизма.

— Здѣшній край — грунтовая теплица, — говорилъ онъ. — Море и высокія горы. Вѣчная влажность. Въ чемъ сухость нужна, то не можетъ развиться. Маслина, напримѣръ. Я насадилъ двѣнадцать тысячъ деревьевъ, а собралъ тысячу пудовъ маслинъ. Едва на посолку хватило, не то что на масло. При томъ же, думается мнѣ, здѣсь по берегу старинныя греческія поселенія, какъ же греки маслинъ не развели. Для нихъ маслина — это первое условіе. Около Гагровъ есть въ лѣсахъ одичалыя маслины, но только жалкія такія, скудныя. Онѣ въ счетъ не идутъ. Даже наши хваленые апельсины и лимоны съ годами водянѣютъ, вкусъ теряютъ. Вотъ мандарины японскіе — эти могутъ идти, въ какомъ хочешь мѣстѣ будутъ доходъ давать. Я насадилъ тоже тысячи четыре. Видѣли ихъ? На нихъ пріятно посмотрѣть…

Мандарины отца Тиверія были на заглядѣнье. Маленькіе, почти карликовые и до самой земли усыпанные плодами. Даже питомники и школы молодыхъ разсадокъ, вытянутые прямыми рядами и такіе веселые съ виду, дѣйствительно похожіе на школьниковъ, разсаженныхъ по партамъ, уже приносили плоды.

— Нашъ климатъ очень похожъ на японскій, — говорилъ отецъ Тиверій, — влажность и солнце. Оттого всякія декоративныя растенія удаются прекрасно; вѣчно-зеленые кустарники; зимніе и лѣтніе цвѣты. Вотъ посмотрите на эти желтыя розы «Маршалъ Ніель»…

Высокая бесѣдка, обвитая зеленью, была вся осыпана крупными желтыми цвѣтами. А снизу отходила шпалера другихъ розъ, мелкихъ и темнопурпуровыхъ, какъ кровь.

— Самыя нѣжныя пальмы у насъ преуспѣваютъ. Взгляните: Scaripha australis, по самому имени, южной породы. А она у насъ зимуетъ безъ всякой покрышки. Табакъ самый дорогой. Въ другихъ мѣстахъ такого и не найдешь. Овощи всякіе. Но съ фруктами опять хлопоты. Чужія породы не прививаются. Много паразитовъ, напримѣръ, на яблоки — кровяная тля. Зато могутъ прекрасно идти абхазскіе сорта, яблоки, груши, старинныя, на мѣстѣ вырощенныя, которыя прошли сквозь естественный подборъ и человѣческій выборъ.

Отецъ Тиверій сталъ вдаваться въ подробности, но меня интересовалъ вопросъ болѣе общій. Откуда отецъ садоводъ набрался мудрости? Гдѣ источникъ этихъ обширныхъ и точныхъ познаній?

— Скажите, отецъ Тиверій, — спросилъ я осторожно, — вы выписываете журналы по садоводству? — Лицо монастырскаго садовода внезапно измѣнилось. Губы его презрительно сморщились. Даже рѣчь стала другая, какая-то простонародная.

— Свѣтскіе журналы садоводства? Нѣтъ, не выписываю. На что? Въ Россіи пальмовъ нѣтъ, лимоновъ это, или цитроновъ. Напримѣръ, я сажаю, а они смотрятъ, да расписываютъ. На что мнѣ читать?

— Быть можетъ, изъ Италіи?..

— Какая Италія, — сказалъ отецъ Тиверій съ той же непонятной враждой. — Я былъ на старомъ Аѳонѣ. Тамъ обучался. Такая же Италія. На что мнѣ книги? Въ книгахъ добра нѣту. Я въ Палестину ѣздилъ. Въ Яффѣ видѣлъ сады апельсинные. Турки устроили тоже безъ книгъ, абы какъ, безъ всякаго порядка. А какъ родитъ… Не по-нашему. Солнце у нихъ, орошеніе старинное, воды сколько угодно, бѣжитъ по желобамъ. Сколько впитаетъ сама земля. Удобреніе — овечій пометъ…

— Что намъ наука, — закончилъ отецъ Тиверій. — Овечій пометъ — лучше всякой науки.

Онъ однако выговаривалъ правильно мудреныя латинскія названія. Этому, по крайней мѣрѣ, нельзя было научиться отъ турокъ.

— Скажите, отецъ Тиверій, — перешелъ я на другую тему, — у васъ есть въ сосѣдствѣ русскіе поселки?

— Какъ же, — сказалъ отецъ Тиверій, — вонъ за семь верстъ по тракту село Петропавловка. Еще Баклановка.

— Они перенимаютъ что-нибудь у васъ?

Отецъ Тиверій покачалъ головой.

— Зачѣмъ имъ перенимать? Они не займаются. У петропавловцевъ надѣлъ десять десятинъ на душу. Они занимаются сѣномъ. Греки, армяне, — они понимаютъ здѣшнее хозяйство, фрукты, табакъ. Вотъ я сдалъ армянамъ пять десятинъ яблокъ за семьсотъ пятьдесятъ рублей. А табакъ въ пять разъ доходнѣе. Русскій этого не понимаетъ. Русскій хочетъ рожь сѣять, а рожь приноситъ пятьдесятъ рублей съ десятины. Учиться не хочетъ. Зачѣмъ тутъ горы, — говоритъ, — Кавказская сбруя. Начальство не смотритъ. Какъ будто начальство должно имъ горы выпрямить…

Мы помолчали. — Вы бы хоть школу устроили, что ли, — сказалъ я.

— У насъ есть школа своя, — возразилъ отецъ Тиверій, — абхазскихъ сиротъ, для возвращенія къ Христу. Мы — монастырь.

— А развѣ русскихъ ребятишекъ вы не принимаете? — спросилъ я съ нѣкоторымъ удивленіемъ. Я вспомнилъ вчерашняго екатеринославскаго переселенца и его дѣтей, уцѣлѣвшихъ отъ муганской лихорадки.

— Позвольте вамъ сказать, — началъ отецъ Тиверій, съ той же рѣзкостью — къ намъ изъ Россіи приходятъ только босяки. Отчего же правительство не велитъ собрать всѣхъ бѣгающихъ дѣтей и учить ихъ ремеслу, чтобы они имѣли свой кусокъ хлѣба? Тогда бы они не ходили босячить по нашей землѣ. Приходится взять для иного билетъ на монастырскій счетъ, чтобы онъ только уѣхалъ…

Я ничего не сказалъ. Отецъ Тиверій, только что высмѣивавшій петропавловскихъ переселенцевъ, теперь выразилъ тоже упованіе на всесильное начальство.

— Или другіе монастыри отчего не дѣлаютъ? Развѣ только нашъ одинъ?..

— Вѣдь вы знаете, что дѣлаютъ другіе монастыри, — возразилъ я.

Отецъ Тиверій пожалъ плечами.

— А намъ что? Мы существуемъ для Царствія Небеснаго.

Я слышалъ то же самое утромъ отъ отца настоятеля. Но въ твердыхъ устахъ этого хмураго работника тѣ же слова прозвучали иначе, холодно и жестоко.

— Видѣли въ соборѣ старшую братію, — спросилъ отецъ Тиверій. — Каждую ночь ихъ будятъ въ два часа къ ночной службѣ. По келіямъ ходятъ, засматриваютъ. Боленъ, не боленъ — иди. Стой въ церкви, молись Богу. До того стоятъ, у стариковъ ноги оплываютъ.

Я вспомнилъ линію черныхъ фигуръ у лѣваго притвора. Онѣ стояли въ узкихъ деревянныхъ «формахъ» недвижныя, какъ статуи. Иныя слегка опирались локтями на гладкія перильца. Онѣ походили издали на темныя иконы естественной величины.

Отецъ Тиверій посмотрѣлъ мнѣ въ глаза. — Вы что думаете. — Мы здѣсь въ саду тоже правило читаемъ, какое полагается… Послѣ трудовъ. Нельзя пропустить, на совѣсти будетъ лежать. Келейный канонъ. Все исполняемъ нужное Богу…

Въ его лицѣ было что-то гордое, стальное, неприступное. Я вспомнилъ это характерное выраженіе. Я видѣлъ его лѣтъ восемь тому назадъ въ лицѣ Ивана Подовинникова, духоборскаго эконома. Тоже искусный дѣлецъ, торговый пріемщикъ духоборческой общины, онъ говорилъ мнѣ такимъ же тономъ о «славѣ духоборскаго народа», и за его отрывистой рѣчью чуялась та же стальная стѣна, отдѣлившая «Царствіе Небесное» отъ нашего грѣховнаго міра.

Я однако не сталъ говорить объ этомъ сходствѣ. Оно не могло бы понравиться суровому ново-аѳонскому монаху.

— Я смолоду любилъ сады, — говорилъ отецъ Тиверій. — Когда жилъ въ міру, я служилъ въ городѣ, а въ деревнѣ у себя развелъ маленькій садикъ. Потомъ пріѣхалъ домой, а его весь выдергали.

— Кто выдергалъ?

— Сосѣди. Яблони съ корнями повытаскали. Даже яблоковъ не было. Изъ простого озорства. Вотъ тутъ и разводи сады. Прошлымъ лѣтомъ я съѣздилъ домой. Я самарскій, Кузнецкаго уѣзда. По Волгѣ прокатился, къ своимъ заглянулъ. Такъ даже огурцовъ не сажаютъ. — «Отчего не сажаете?». — Какъ сажать? Сосѣдскіе парни, большіе женихи, еще не дозрѣлое такъ съ плетями и повыдергаютъ…

Мы продолжали говорить о русскихъ поселенцахъ на Кавказѣ и между прочимъ коснулись интеллигентскихъ колоній. Отецъ Тиверій улыбнулся съ тѣмъ же пренебреженіемъ.

— Не склеилось у нихъ. Криница разрушилась. Въ колоніи «Белла» тоже не все ладится. Развѣ можетъ стоять община на свѣтской основѣ, на равенствѣ. У насъ дисциплина, неравенство…

Высокій монахъ, уже не молодой, въ короткой шведской курткѣ поверхъ длиннаго подрясника, подошелъ къ отцу Тиверію. Это былъ одинъ изъ его многочисленныхъ помощниковъ.

— Благослови, отецъ, идти въ виноградникъ.

— Господь благословитъ.

Отецъ Тиверій, почти не глядя, протянулъ руку. Монахъ низко склонился и почтительно поцѣловалъ ее.

— Вотъ чѣмъ держится наша община, — сказалъ отецъ Тиверій.

На высокой горѣ у Иверской часовни, въ каменной нишѣ, подъ стекломъ собрана груда костей и череповъ изъ старыхъ могильниковъ. Надъ нишею надпись въ родѣ четверостишія:

На слѣдующее утро мы уѣзжали изъ монастыря. Было очень рано. Солнце только что вышло изъ за высокихъ восточныхъ горъ и ласково смотрѣло на насъ своимъ огромнымъ сіяющимъ глазомъ. Темные кипарисы и пепельныя маслины остались сзади. Тяжкій звонъ большого соборнаго колокола плылъ намъ вдогонку и становился все глуше и невнятнѣе. А море журчало внизу и смѣялось навстрѣчу.

Суровый бѣлый монастырь на высокой скалѣ остался далеко за нами, какъ будто осколокъ загробнаго царства. Кругомъ насъ былъ снова прекрасный, грѣшный, веселый міръ земли, гдѣ не нужно носить черныхъ клобуковъ и цѣловать чужихъ рукъ, гдѣ люди дерутся и мирятся, и помогаютъ другъ другу, живутъ и умираютъ, но не разгораживаются заживо каменной могильною стѣной. Худая ссора — лучше добраго мира на кладбищѣ.

II.

Сочи.

Солнце и море. Днемъ и ночью окно мое открыто настежь, и на разсвѣтѣ солнце входитъ сперва розовымъ лучомъ, потомъ золотистымъ. Отъ зеркала падаетъ на бѣлый простѣнокъ у двери яркая цвѣтная полоска, какъ будто радуга играетъ. И за окномъ растутъ кипарисы и пальмы и стелется свѣтлое море.

Конецъ сентября. Тихо, безоблачно, жарко. Гдѣ-то далеко на сѣверѣ осень, и вѣтеръ и холодъ. А здѣсь безконечное лѣто. Море, какъ теплая ванна. Вѣтеръ не дунетъ. Купаешься утромъ и въ полдень, и хочется еще купаться.

Солнце и море. Двѣ яркія стихіи. Они не знаютъ ни ущербовъ, ни пораженій. Солнце свѣтитъ каждое утро, — его не погасишь. Море каждый день ударяетъ о берегъ, — его не своротишь съ дороги. И если задремлетъ оно, то дремлетъ по собственной волѣ и нѣжится и ласково лижетъ нагрѣтые камни.

Между камнями шныряютъ мелкіе черные крабы. Мой спутникъ быстро схватилъ одного и поднялъ на воздухъ. Крабъ извивался и рѣзалъ клешнями вправо и влѣво.

— Дайте ему камень!

И тотчасъ клешня замкнулась, и камень повисъ.

— Видишь, какой цѣпкій.

Камень былъ въ три раза шире самого краба.

— Теперь не выпуститъ, пока самого не раздавишь…

— Намъ бы такую цѣпкость, — сказалъ мой спутникъ полушутливо…

Я живу здѣсь четыре недѣли. Въ августѣ солнце было враждебная сила. Когда мы выѣхали изъ Новороссійска, зной какъ будто накрылъ насъ сверху багровой пеленою. Дышать было нечѣмъ. Все было горячо и влажно. Жаркій вѣтеръ потянулъ со стороны Батума, волны запѣнились и забѣлѣли, и мѣстами заострились чернымъ перомъ пробѣгающихъ дельфиновъ.

— Будетъ буря! — сказалъ помощникъ капитана, — дельфины заиграли…

Но буря пришла только черезъ три дня, когда мы были на берегу въ Сочи.

Въ этотъ день пароходы прошли мимо и не передали почты. Море грохотало, и сѣрые хохлатые валы лѣзли на берегъ до самаго подъема и стучали круглыми камнями о твердыя ступени лѣстницы въ Ермоловскомъ паркѣ. Громъ грянулъ, и пролился ливень. Въ полдня выпало больше дождя, чѣмъ въ Петербургѣ за мѣсяцъ, и море запестрѣло широкой каймою мутнаго ила и желтой рѣчной глины. Горныя рѣчки шумѣли, вода въ цистернахъ поднялась на полтора аршина. — Съ тѣхъ поръ на морѣ тихо. Дельфины подходятъ къ самому берегу, и два грека, купальщика съ сосѣдней дачи, уплываютъ далеко впередъ, — издали не всегда разберешь, чья голова чернѣетъ въ влажныхъ зеленыхъ завиткахъ мелькающей зыби.

Небо ясно, а солнце садится въ тонкую тучку, и тихо накаляется и таетъ. Нѣтъ словъ описать эти великолѣпныя краски. Глядишь — и нельзя оторваться, и нельзя наглядѣться досыта.

На морѣ золото и пламя, а небо ярко-зеленое на склонѣ, и въ зенитѣ голубое, тучи свернулись, какъ бѣлыя башни, и заходящее солнце яснѣетъ, какъ куполъ. Послѣдній лучъ брызжетъ сквозь синюю воду влажно-зеленою искрой и гаснетъ. Море и небо темнѣютъ четкимъ чеканнымъ рельефомъ, какъ на картинѣ Рериха, и темно-багровыя пятна облаковъ тяжело пылаютъ, словно червленые щиты и паруса передъ «Боемъ».

Марсъ восходитъ надъ ближней горой, какъ красный фонарь, и въ Адлерѣ за тридцать верстъ мигаетъ маякъ. Въ кустахъ мелькнулъ крылатый свѣтлякъ, и въ травѣ у дороги ночные сверчки завели свои пѣсни. Ихъ двѣ породы. Одни стрекочутъ назойливо часто, другіе уныло и нѣжно, какъ будто играютъ на крошечныхъ флейтахъ.

Въ морской сторонѣ тучи наплываютъ и густѣютъ и всю ночь переблескиваютъ мгновенныя зарницы, какъ будто кто высѣкаетъ искры изъ огромнаго огнива. Но утро выходитъ, какъ прежде, ясно и тихо.

Почта приходитъ четыре раза въ недѣлю, если море не помѣшаетъ.

У насъ нѣтъ ни пристани, ни мола. Чуть посильнѣй прибой, турецкія фелюги уже не выходятъ навстрѣчу пароходу. Газеты доходятъ на пятый день и часто совсѣмъ не доходятъ. Мы живемъ въ этомъ зеленомъ раю, какъ будто въ тридесятомъ государствѣ, и даже не знаемъ хорошенько, что это — Азія или Европа? По картѣ Европа, но вѣдь Кавказскія горы загородили намъ сѣверъ и наши рѣки текутъ къ югу и въ городскихъ кофейняхъ черные турки въ красныхъ фескахъ пьютъ крѣпкій кофе изъ маленькихъ чашекъ и цѣлый день перебрасываютъ кости. Зато порою читаешь и не вѣришь. Правда ли, что выборы въ Петербургѣ, и Меньшиковъ, и теріокскій процессъ и союзъ русскаго народа? Правда ли, что мнѣ самому тоже придется скоро уѣхать на сѣверъ и снова судиться въ третій разъ по всѣмъ надоѣвшему дѣлу?

Впрочемъ, и здѣсь у свѣтлаго моря есть свои политическіе счеты.

— У союзниковъ въ чайной вымазали дегтемъ ворота, — разсказываетъ спутникъ. — Послѣ того они вывѣску сняли…

Отъ самаго Новороссійска мѣстная политика кружится, и льнетъ, и жужжитъ, какъ неотвязная муха.

— На три мѣсяца меня припаяли, на самую Пасху…

— Какъ припаяли?

— По-вашему сказать: посадили.

— За что посадили?

— За статью въ газетѣ, по правдѣ сказать, — за одну запятую. Были грабежи и разбои. Пріѣхалъ новый начальникъ. И они прекратились, а потомъ начались снова. Я и написалъ: «Прекратившіяся было избіенія со вступленіемъ новаго начальника, — снова возобновились».

А наборщикъ переставилъ запятую:

«Прекратившіяся было избіенія, — со вступленіемъ новаго начальника снова возобновились». За эту запятую меня и припаяли. Я ходилъ объясняться. «Подите, — говорятъ. — Знаемъ мы, какія у васъ запятыя!»..

Ходишь по окрестнымъ холмамъ, и слушаешь недавніе разсказы. — Съ этой горки стрѣляла въ декабрьскіе дни старинная пушка, которая послѣ попала подъ судъ вмѣстѣ съ «Республикой Сочи». Горка зовется Батарейкой… На этомъ камнѣ три дня валялся трупъ имеретина Эрквани. Его разстрѣляли вмѣстѣ съ другими.

— Мы просили позволить убрать его тѣло, — разсказываетъ спутникъ, — но сотникъ сказалъ: «Не троньте! У насъ воспитательныя цѣли. Пусть полежитъ, чтобъ другіе боялись»…

Впрочемъ, въ горныхъ селахъ за «Красной Поляной» крестьяне не вѣрятъ, что умеръ Эрквани.

— Живъ, — говорятъ, — прячется въ горномъ ущельѣ и придетъ въ свое время…

Здѣсь на югѣ и кровь у людей горячѣе. Никто ничего не забылъ. Всѣ помнятъ и ждутъ и вѣрятъ:

— Придетъ въ свое время…

Весь этотъ край огромная теплица. Только вмѣсто стеклянной крыши высокое небо. Сосны вырастаютъ въ одинъ годъ на три слоя и рядомъ распускаются пальмы. Зрѣетъ персикъ и мандаринъ, лѣтніе и зимніе фрукты; табакъ, кукуруза и хлопокъ.

Сады зеленѣютъ зимою и лѣтомъ. Черные дрозды бродятъ въ виноградникѣ стадами, какъ цыплята, клюютъ виноградъ и пьянѣютъ. И каждое утро на лавровишневый кустъ надъ моимъ окошкомъ прилетаетъ Синяя Птица. У нея длинный клювъ и розовыя перья подъ глазами. Никто не можетъ сказать, какой она породы.

Горные склоны покрыты дремучими лѣсами. Троеобхватные буки и дубы, каштаны, орѣхи. Красный тисъ и самшитъ — кавказская пальма. Его древесина тверже слоновой. На ней рѣжутъ гравюры, какъ будто на мѣди. Все обвито ліаной, поросло держидеревомъ и колючкой. Безъ топора въ этой чащѣ не сдѣлаешь и шагу. И въ каждомъ ущельѣ раскинулись дикія рощи фруктовыхъ деревьевъ, яблоки, груши, инжиръ, алча и кислица. Это старые сады бывшихъ черкесскихъ ауловъ. Послѣ войны черкесы ушли, но сады остались. До сихъ поръ эти одичалые фрукты поступаютъ въ сборъ и на рынокъ, приносятъ владѣльцамъ доходъ и уходятъ въ Россію.

Послѣ черкесовъ пришли христіанскіе поселенцы. Потомъ у нихъ тоже отобрали земли и роздали знатнымъ особамъ. Идешь по шоссе, а на воротахъ имѣній такъ и мелькаютъ надписи: графъ Шереметевъ и князь Оболенскій, Витте, Щегловитовъ и Ермоловъ, полковникъ Вонлярлярскій, генералы Куропаткинъ и Ванновскій, и даже Худековъ и Суворинъ. Полный списокъ военныхъ и штатскихъ генераловъ.

Они заняли весь берегъ и для насъ ничего не осталось. Впрочемъ, рѣшетки разставлены рѣдко. Только войти невозможно, а видно все, бананъ, олеандръ и драцену. Розы изъ барскаго сада пахнутъ сильно и сладко. Намъ осталось идти по дорогѣ и нюхать.

Эти чудныя земли единственный солнечный уголъ, который достался на долю огромной Россіи. Шестьсотъ верстъ побережья отъ Анапы до Батума и сзади Кавказскія горы, всѣ въ бѣлыхъ вершинахъ и въ густо-зеленыхъ ущельяхъ.

Если бы эти земли достались иностранцамъ, они провели бы желѣзную дорогу, и дачники шли бы стадами, какъ сельди въ морѣ.

Нѣмцы расчистили бы дѣвственный лѣсъ и на дикихъ полянахъ устроили мѣсто закуски и вездѣ бы валялись бумажки, пустыя бутылки и коробки отъ сардинокъ.

Но эти земли наши, и никто не построилъ желѣзной дороги и ѣхать сюда далеко и трудно. Петербургскій дачникъ вмѣсто «Красной Поляны» уѣзжаетъ въ Мустамяки и зябнетъ даже въ іюлѣ.

Зато здѣсь царствуютъ патріархальные нравы. Мужчины и дамы купаются рядомъ, безъ будокъ и безъ костюмовъ, — мужчины больше направо и дамы больше налѣво. И въ промежуткѣ голый туземецъ выѣзжаетъ въ море вмѣстѣ съ буйволами и арбою и ныряетъ въ воду и ищетъ.

Такъ ищутъ жемчугъ въ тропическихъ заливахъ. Но онъ выноситъ наружу вмѣсто жемчуга камень. Цѣлый день онъ таскаетъ булыжникъ и мокнетъ и нагружаетъ повозки и увозитъ ихъ въ гору. Этимъ камнемъ мостятъ потомъ шоссейную дорогу.

Вечеромъ въ Нижнемъ Паркѣ не видно модныхъ нарядовъ. Ибо сюда пріѣзжаютъ люди попроще, кто не боится качки на морѣ и у кого мало денегъ. Послѣ ужина вмѣсто азартной рулетки въ здѣшнемъ курортѣ мирно играютъ въ «англійскіе дурни». Ложатся съ курами, встаютъ съ пѣтухами. Въ девять часовъ вездѣ темно и тихо. Только море не спитъ и полощетъ мелкіе камни внизу подъ горою. Да собаки залаютъ вверху, быть можетъ, почуявъ шакала. Ибо шакалы порою подходятъ къ другому Верхнему Парку и плачутъ, какъ дѣти. Впрочемъ, шакалы опасны только для куръ и индѣекъ.

Тихое Сочи, городъ осенняго солнца…

III.

Красная Поляна.

Лѣтъ пятнадцать тому назадъ, какъ-то на базарѣ въ Сочи примѣтили незнакомаго старика. Онъ принесъ на продажу фруктовъ и бѣлаго меда. Надо замѣтить, что на всемъ Черноморскомъ побережьѣ медъ темный и слегка горьковатый. По словамъ старожиловъ, это происходитъ отъ цвѣтовъ каштана, съ которыхъ пчелы берутъ раннія весеннія взятки. Но у старичка медъ былъ свѣтлый и чистый, какъ слеза.

Къ старику стали приставать, разспрашивать, но онъ отнѣкивался, продалъ свой медъ и убрался прочь. За нимъ послали погоню и выслѣдили его черезъ ближайшія горы къ дому. Такъ будто бы былъ открытъ новый и неизвѣстный поселокъ на «Красной Полянѣ». Онъ былъ основанъ греками изъ Трапезунда, отличался здоровымъ климатомъ, обиліемъ стариковъ и дѣтей и — о, ужасъ! — не платилъ никакихъ налоговъ. Это непростительное упущеніе было тотчасъ же исправлено. Въ поселкѣ появился урядникъ и сталъ спрашивать паспорта. Потомъ провели новое шоссе и отобрали у поселенцевъ землю.

Вышеприведенный разсказъ я слышалъ на базарѣ въ Сочи. Не знаю, сколько въ немъ правды, но одно несомнѣнно: поселокъ на Красной Полянѣ долгое время оставался совершенно неизвѣстенъ. Кавказъ скрываетъ не мало такихъ невѣдомыхъ угловъ, еще ожидающихъ казеннаго Колумба. Такъ, не далѣе, какъ въ 1903 году, досужій путешественникъ открылъ въ юговосточномъ Дагестанѣ, въ ущельѣ Кудіалъ-Чая цѣлый невѣдомый народъ (2,100 чел.), говорящій на непонятномъ языкѣ и мало знакомый даже ближайшимъ сосѣдямъ.

Красная Поляна — это неширокая котловина, со всѣхъ сторонъ окруженная высокими горами. Почва котловины чрезвычайно плодородна. Здѣсь раньше былъ старинный черкесскій аулъ, но съ 1864 г. черкесы ушли въ Турцію. Трапезундскіе греки пришли уже послѣ русско-турецкой войны. На Черноморскомъ побережьѣ много выходцевъ изъ Трапезунда, грековъ и армянъ. Они разводятъ табакъ на арендованныхъ земляхъ, казенныхъ и частныхъ. Арендная плата доходитъ до 25–30 руб. за десятину, но все-таки табачныя плантаціи приносятъ прекрасную прибыль. Табакъ родится хорошо и при томъ высшаго качества. Въ хорошій годъ арендаторъ можетъ получить съ десятины до 300–400 рублей чистаго дохода.

Краснополянскіе греки однако не разводили табаку. Они сѣяли кукурузу, собирали фрукты въ старинныхъ черкесскихъ садахъ, пряли овечью шерсть и вообще вели натуральное хозяйство.

Новое шоссе отъ морского берега въ Красную Поляну стоило огромныхъ денегъ, но удалось на славу. Послѣ того начальство возымѣло блестящую мысль основать въ Красной Полянѣ зимній курортъ — климатическую станцію. Климатъ Красной Поляны дѣйствительно прекрасный. Онъ подходитъ къ швейцарскому Давосу. Лѣтомъ и зимой совсѣмъ не бываетъ вѣтра. Снѣгъ ложится на землю широкими ровными хлопьями, какъ бѣлый пухъ, и на южныхъ склонахъ горъ даже въ январѣ есть прекрасныя солнечныя прогулки для зимующихъ больнымъ. Въ то время было рѣшено проводить по берегу желѣзную дорогу, и весь край былъ наканунѣ великихъ перемѣнъ. Въ Сочи и Сухумѣ цѣны на землю росли съ каждымъ днемъ. Деньги сыпались, какъ изъ мѣшка. Было это наканунѣ японской войны.

Устройство курорта началось съ того, что у краснополянскихъ грековъ отобрали, какъ сказано, пашни и сады и только по особой милости оставили имъ усадьбы. Въ видѣ возмѣщенія, имъ отвели новые участки въ трехъ верстахъ отъ Поляны, по рѣкѣ Бѣшенкѣ. Участки были горные съ крутыми склонами, поросшіе лѣсомъ и мало пригодные для земледѣлія. Греки сразу разорились, какъ будто по волшебству. Даже исчезли старики и дѣтей стало меньше.

Старыя воздѣланныя земли на Красной Полянѣ были отведены подъ новый городъ Романовскъ… Были размежеваны городскіе участки, проведены улицы, намѣчены площади. На склонахъ горъ были разбиты двухдесятинные участки для подгородныхъ дачъ. Однимъ словомъ, все было готово, оставалось только подать знакъ и крикнуть: «сарынь на кичку», какъ вдругъ разразилось: Ялу, Портъ-Артуръ, Цусима…

Съ тѣхъ поръ прошло четыре года, но городъ Романовскъ уже пріобрѣлъ характеръ почти археологическій. На городскихъ пустыряхъ, въ пустомъ бурьянѣ, я наткнулся на столбъ. На столбѣ была дощечка съ полустертой надписью: Улица шест… Шаговъ за двѣсти была другая дощечка съ надписью: площадь. Дальше попадались еще улицы, площади, переулки, заброшенные, безлюдные, какъ будто это былъ не Романовскъ, а Помпея. На краю «города» стояла высокая жердь съ надписью: «Санаторія». Высоко, на скалѣ, красовался Охотничій Домикъ. Тамъ было сорокъ комнатъ, прекрасно отдѣланныхъ, но ни одного стула. На гладкихъ дубовыхъ полахъ были насыпаны груды яблокъ и грушъ, и на изящной верандѣ висѣли пеленки. Это жена сторожа просушивала гардеробъ своего малолѣтняго сына. Офицеръ-смотритель былъ въ далекой отлучкѣ гдѣ-то въ Сухумѣ, и съ веранды открывался великолѣпный видъ на окружавшія горы. Все было такъ тихо, задумчиво, спокойно. Дачный городъ Романовскъ минулъ, какъ сонъ, какъ чудная греза, въ стилѣ Louis XIV. На верховьяхъ рѣки Ялу, среди знаменитыхъ лѣсовъ, на Квантунскомъ полуостровѣ, на сѣверномъ Сахалинѣ, много осталось такихъ государственныхъ сновъ и археологическихъ развалинъ. Сны разсѣялись и развалины распались, и наступило утро ненастное, безденежное…

Мы ѣхали ущельемъ рѣки Мзымты до поздняго вечера. Дорога лѣпилась по карнизу, дерзко высѣченному въ сѣрой скалѣ. Съ лѣвой стороны были крутые навѣсы, какъ будто готовые каждую минуту обрушиться внизъ на голову путникамъ. Послѣ недавняго ливня попадались оползни, уходившіе въ пропасть. Нашему грузному дилижансу было довольно трудно перебираться черезъ нихъ. Но съ правой стороны за рѣкою склоны были мягче и лѣсистѣе. Иногда на поворотахъ мы въѣзжали въ густую чащу, гдѣ каждая пядь мощеной дороги была взята у дикаго лѣса съ бою, огнемъ и желѣзомъ. Тяжелые стволы лежали другъ на другѣ, какъ сдвинутые трупы, и гнили, никому ненужные. Въ одномъ мѣстѣ старый дуплистый дубъ свалился прямо на шоссе. Видно, пастухи или бродяги разложили огонь у корней и прожгли древесину до самого дупла. Наши ямщики стали съ остервенѣніемъ рубить на части огромный стволъ и откатывали прочь тяжелые обрубки, какъ негодный хламъ. Пусть пропадаютъ, лишь бы только проѣхать!.. Лѣсъ молча смотрѣлъ на эту торопливую работу. Только кленовыя сѣмечки на легкихъ крылышкахъ тихо садились на землю, похожія на бабочекъ. Ущелье становилось все уже. Казалось, еще немного, и двѣ горныя стѣны сомкнутся вмѣстѣ. Но вдругъ дорога ушла внутрь скалы и стала туннелемъ. Потомъ начался перевалъ черезъ гряду Ацку. Мы поднимались выше и выше. Въ одномъ мѣстѣ мы въѣхали въ облако. Оно повисло прямо на лѣсныхъ верхушкахъ, ярко освѣщенныхъ солнцемъ. Воздухъ какъ будто наполнился иглами, тонкими, мокрыми, блестящими. Тамъ и сямъ облако рѣдѣло, и иглы сливались въ воронку, прозрачную и радужную. Она плавно вращалась въ полѣ зрѣнія, будто катилась впередъ, и въ центрѣ ея былъ заключенъ яркій оранжевый лучъ. Лучъ этотъ тянулся отъ солнца до самаго глаза. Мы двигались дальше, онъ двигался вмѣстѣ съ нами, какъ золотая стрѣла.

Послѣ перевала по камнямъ запрыгала буйная рѣчка Бѣшенка. Въ трехъ верстахъ отъ Красной Поляны она скатывалась намъ навстрѣчу шумливымъ водопадомъ. Мы смотрѣли на нее сверху при свѣтѣ луны. Водопадъ былъ похожъ на Иматру, въ уменьшенномъ размѣрѣ. Низко надъ водою повисъ узенькій мостикъ, причудливой и смѣлой постройки, деревянный и уже разрушенный.

Въ Красной Полянѣ насъ встрѣтили только собаки.

— Куда заѣхать? — спросили ямщика.

— Попробуемъ къ грекамъ.

Мы подъѣхали къ высокому бѣлому дому и долго стучались, не получая отвѣта. Потомъ перелѣзли черезъ заборъ и отворили калитку. Сѣрыя кавказскія овчарки, крупныя, какъ волки, просто задыхались отъ злости и все норовили забѣжать сзади, но мы храбро подвигались впередъ сомкнутой лавой, отмахиваясь палками.

Наконецъ изъ окна показалась голова, потомъ высунулся человѣкъ, очень косматый и совершенно голый.

— Что надо?

— А гдѣ хозяинъ? — крикнулъ ямщикъ и прибавилъ ругательство.

— А чертъ его знаетъ, гдѣ! — философски отвѣтилъ голый.

— Заѣхать можно?

— Вотъ домъ, — сказалъ голый, указывая широкимъ жестомъ внутрь, — а самовара нѣту…

Въ это время изъ другого окна показалась вторая фигура, женская, тоже голая, въ чемъ мать родила. Ямщикъ плюнулъ:

— Уйдемъ лучше отсюда!

— Развѣ въ гостиницу заѣдемъ, — прибавилъ онъ послѣ долгаго раздумья.

— Да, да, въ гостиницу, — подхватили пассажиры.

Ямщикъ покачалъ головой.

— Ой, худо въ гостиницѣ, — сказалъ онъ загадочнымъ тономъ…

Въ гостиницѣ мы нашли комнаты, клоповъ и самоваръ, но ѣды не было. Впрочемъ, послѣ нѣкоторыхъ переговоровъ хозяинъ принесъ намъ полъ-краюхи хлѣба и пять яицъ.

— Больше яицъ нѣту во всей деревнѣ, — мрачно заявилъ онъ.

— Какъ нѣту?

— А вы что думаете? Здѣсь вамъ не Ростовъ, — сурово заявилъ хозяинъ.

Въ его глазахъ Ростовъ-на-Дону былъ высшимъ словомъ городской цивилизаціи.

— Дайте намъ поѣсть, — вопіяли пассажиры.

Хозяинъ посмотрѣлъ на насъ усталыми глазами.

— Паспортъ, — сказалъ онъ неожиданно.

— Какой паспортъ? Мы завтра уѣдемъ.

— Паспортъ, — повторилъ хозяинъ болѣе настойчиво. Онъ притащилъ огромную домовую книгу. На каждаго новаго человѣка полагалось по три листа записей.

— А завтра понесу уряднику въ прописку.

— Во всѣхъ домахъ, по всѣмъ поселкамъ заведены такія книги, — разсказывалъ хозяинъ, — кто ни заглянетъ — хотя бы нищій зашелъ или охотникъ ночевать попросился — штрафъ… А еще хотятъ завести адресные листки…

Кстати сказать, въ городѣ Новороссійскѣ дѣйствительно заведены адресные листки. Я захватилъ одинъ съ собою и пожертвую его въ полицейскій музей въ Петербургѣ. Въ немъ восемнадцать графъ, и надо ихъ записывать и вдоль, и поперекъ и даже вверхъ ногами. За листками надо ходить въ участокъ, и каждый листокъ стоитъ три копейки. Я ручаюсь, что цѣлое паспортное бюро не въ состояніи правильно заполнить всѣ эти графы. До сихъ поръ не было ни одного листка, написаннаго правильно. Но на оборотѣ стоитъ угроза: «Виновные въ неисполненіи подвергаются денежному штрафу до трехъ тысячъ рублей, или аресту до трехъ мѣсяцевъ…»

— Теперь еще ничего, — разсказывалъ хозяинъ. — Этотъ урядникъ не такой злой. Въ прошломъ году вотъ былъ урядникъ! Сидитъ подъ окномъ, караулитъ. Только дилижансъ на улицу, онъ сейчасъ шапку на голову, ружье на плечи и въ горы. Грекъ, напримѣръ, соберетъ паспорта, понесетъ.

— «Гдѣ урядникъ?» — «По дѣламъ службы ушелъ». — «Примите паспорта». А жена говоритъ: — «Моего дѣла нѣтъ. Приди, когда самъ будетъ». Черезъ часъ опять придетъ: — «Гдѣ урядникъ?» — «По дѣламъ службы ушелъ». Извѣстно, жена наученная, даже дѣти малыя, всѣ тоже наученныя. Грекъ непривычный плюнетъ и домой пойдетъ. А на утро, чѣмъ свѣтъ, урядникъ заявится. «Паспорта не прописаны? Протоколъ!» Или плати по таксѣ три четвертака за паспортъ. До чего дошло: греки стали выгонять пріѣзжихъ пассажировъ. «Ну васъ къ черту! Съ вами только безпокойство!» Когда приходятъ дилижансы, то прежде посмотрятъ: если урядникъ дома, тогда пускаютъ. А если ушелъ «по дѣламъ службы», — не пустятъ ни за что, хоть ночуй на улицѣ…

Такъ разсказывалъ хозяинъ гостиницы.

Все это кажется сказкой; но я могу назвать имена и даты. Мнѣ говорилъ одинъ почтенный дачевладѣлецъ, что какъ-то цѣлая компанія пріѣзжихъ до поздняго вечера не могли найти себѣ пристанища въ поселкѣ. Урядника не было дома, и никто не хотѣлъ рисковать протоколомъ и штрафомъ. «Я поручился, что штрафа не будетъ, — говоритъ разсказчикъ, — тогда пустили ихъ».

Прописка паспортовъ проникла въ самыя дикія ущелья Сѣвернаго Кавказа, со всѣми своими атрибутами: штрафами, протоколами, тюрьмой. Мнѣ горько жаловался одинъ молодой помѣщикъ, живущій совсѣмъ піонеромъ въ дикомъ ущельѣ, верстахъ въ двадцати отъ берега:

— Я живу въ глуши. Медвѣди заборы ломаютъ. Кабаны посѣвы вырываютъ. Двѣ зимы въ палаткѣ зимовалъ, вонъ какой ревматизмъ нажилъ; рабочіе временные, кочевые; пастухи полудикіе на верхнихъ пастбищахъ. И каждаго прописывай въ теченіе сутокъ. А до урядника ѣхать десять верстъ верхомъ. Весною рѣки разольются, совсѣмъ нѣтъ проѣзда. Что же вы думаете? Пять протоколовъ составили, оштрафовали меня на триста рублей и еще угрожаютъ…

Хозяинъ гостиницы долго работалъ перомъ.

— Много ли было пріѣзжихъ за этотъ сезонъ? — полюбопытствовалъ одинъ пассажиръ.

Хозяинъ покачалъ головой.

— Если бы Государственная Дума взяла во вниманіе и ассигновала миллі-онъ рублей…

Онъ протянулъ слово «миллі-онъ» довольно вкусно, но потомъ не докончилъ и махнулъ рукой. Мы даже сконфузились и поспѣшили перевести разговоръ на другую тему. Прекрасные дни Аранжуэца и сверхсмѣтныхъ ассигновокъ, увы, миновали почти безвозвратно…

Мы встали рано утромъ и пошли по деревнѣ искать себѣ пищи.

— Если хотите обѣдать, — совѣтовалъ намъ начальникъ почтовой конторы, — пойдите къ духанщику. А духанщикъ пойдетъ къ мяснику и съ вечера закажетъ часть баранины. Тогда на другой день можете имѣть шашлыкъ…

— Нельзя ли хоть фруктовъ, — спрашивали дамы, — орѣховъ что ли?

Красная Поляна славится грецкими орѣхами. Насъ стали водить изъ дома въ домъ и, наконецъ, подвели къ огромному орѣховому дереву, стоящему на площади.

— Вотъ орѣхи!

Дерево дѣйствительно было усыпано орѣхами.

— А какъ достать ихъ? — спрашивали дамы.

— Полѣзайте и нарвите, — невинно совѣтовали греки.

— Мы бы заплатили, — сказали пассажиры.

— Даромъ нарвите, — настаивали греки.

Основы натуральнаго хозяйства были, очевидно, еще въ полной силѣ. Даже стражникъ, стоявшій подъ деревомъ, поощрялъ нашихъ дамъ къ самодѣятельности:

— Это ничего, рвите; здѣсь денегъ не возьмутъ.

Но дерево было высокое и скользкое, какъ мачта.

День былъ пасмурный. Тяжелыя тучи лѣниво тащились взадъ и впередъ съ одной горы на другую, спускались внизъ и брызгали дождемъ. Но гдѣ-нибудь въ просвѣтѣ облаковъ вдругъ обнажался клочекъ голубого неба, и яркій солнечный лучъ круглымъ пятномъ перебѣгалъ съ вершины на вершину, прыгалъ, какъ золотой зайчикъ, и словно плясалъ на темнозеленыхъ склонахъ.

— Это все оттого, что вѣтру мало, — объясняли греки. — Зимою еще чуднѣе. Снѣгъ ложится, какъ перина. По три дня изъ дому не выходимъ. Потомъ выгоняемъ буйволовъ тропы топтать. Самыя узкія тропы. Если человѣкъ и буйволъ встрѣтятся, то разминуться негдѣ. Надо взлѣзать на голову буйволу и перелѣзать черезъ спину.

— Послѣ обѣда (впрочемъ, обѣда не было) небо немного прояснилось. Мы стали подниматься по тропинкѣ на гору. Миновали кокетливую дачу. Прошлымъ лѣтомъ ее построилъ гвардейскій офицеръ, и его молодая жена сама перетаскала вверхъ на собственныхъ плечахъ дранку для крыши.

На первомъ уступѣ мы остановились и посмотрѣли внизъ.

Картина была поразительная, рѣдкая даже на Кавказѣ. Прямо подъ нами, глубоко внизу лежала Красная Поляна, плоская и рѣзко очерченная, какъ днище ящика. Съ четырехъ сторонъ стояли зеленыя стѣны, и синее небо вверху было, какъ крыша. Все кругомъ было торжественно тихо. Горнымъ безвѣтреннымъ воздухомъ глубже и легче дышалось. Вся Красная Поляна была, какъ огромный санаторій, устроенный самою природой подъ открытымъ небомъ и совершенно безлюдный.

Лѣтъ черезъ пятьдесятъ, когда дачники, наконецъ, раскупятъ «городскіе» участки и дѣти трапезундскихъ грековъ построятъ гостиницы, здѣсь, можетъ быть, дѣйствительно будетъ климатическая станція…

IV.

Гагры.

Климатическая станція Гагры составляетъ поселеніе автономное и управляемое особыми законами.

Въ пяти верстахъ отъ курорта, въ поселкѣ «Новыя Гагры», поставлена даже застава для всѣхъ фургоновъ и дилижансовъ, ибо подъѣзжать къ резиденціи въ дилижансахъ строго воспрещено. Нашу «линейку» тоже остановили и заставили насъ переложить свой багажъ на другую линейку, мѣстнаго происхожденія. Впрочемъ, она была похожа на нашу, какъ двѣ капли воды, только подушки на ней были изорваны и желѣзныя пружины торчали наружу и больно кололись.

Съ насъ взыскали заставную пошлину по пятиалтынному съ души и пропустили далѣе.

Мы ѣхали по узкому берегу и по дорогѣ постоянно встрѣчали явные слѣды благодѣтельнаго начальственнаго попеченія. Напримѣръ, огромные плакаты: «Строго воспрещается касаться руками телеграфныхъ проводовъ. Можетъ послѣдовать смерть». Я насчиталъ такихъ плакатовъ четырнадцать. И на каждомъ мостикѣ съ обѣихъ сторонъ тоже по объявленію, еще и на трехъ языкахъ, на русскомъ, грузинскомъ и татарскомъ: «Осторожно, крутой поворотъ, а въ сорока шагахъ мостъ», — какъ будто извозчики сами не знаютъ. А если бы даже они и не знали, такъ всѣ они безграмотны и объявленій не читаютъ. Въ видѣ разнообразія, въ паркѣ глубокія канавы съ текущей водой остались безъ ограды. Поперекъ турникеты и просто дощечки. Ночью, того гляди, сверзишься внизъ.

Къ слову сказать, въ Абхазіи на всѣхъ мостахъ тоже развѣшаны надписи, и непремѣнно русскія, хотя и въ мѣстной передѣлкѣ: «Ѣшала шагами». Жаль только, что мостовъ мало, и быстрыя горныя рѣки у самаго устья часто приходится почти переплывать вмѣстѣ съ тарантасомъ по сомнительному броду.

На полудорогѣ, въ имѣніи «Отрадномъ», у водоема съ позолоченной надписью: «Памяти Константина», намъ попались первые дачники, толстый купецъ и дѣвица въ шляпѣ колесомъ и съ кодакомъ въ рукахъ. Но дальше до самаго поселка было безлюдно и тихо. Намъ встрѣтилась такъ называемая «ванная конка», въ своемъ родѣ единственная на всемъ побережьѣ. Она проведена на двѣ версты, отъ гостиницы къ морскимъ ваннамъ… Кондукторъ ѣхалъ съ вагономъ, одинъ одинешенекъ, безъ публики, будто по казенной надобности. И сзади у него (у вагона, а не у кондуктора) былъ прилѣпленъ почтовый ящикъ желтаго цвѣта, тоже, очевидно, пустой.

Въ самомъ поселкѣ народу было довольно. Все офицеры и даже генералы разнаго оружія. Вездѣ попадались стражники, жандармы, казаки синіе и красные, солдаты въ хаки. Впрочемъ, три большія казенныя гостиницы были наполовину пусты. Въ гостиницахъ вездѣ электричество, чистое бѣлье, серебро, пуховыя подушки, прислуга идеально вышколенная, не хуже, чѣмъ въ Государственной Думѣ. Лакеи изъ бывшихъ военныхъ, а горничныя молодыя, здоровыя, какъ будто на подборъ.

И почти на лету: «Слушаю-съ, подаю-съ, точно такъ…»

Правда, въ тонкомъ полотнѣ оконныхъ занавѣсокъ попадаются клопы, и даже сколопендры, а двери обломаны. Но вѣдь на Кавказѣ бываетъ и не то. Построены гостиницы изъ дерева, крыты картономъ, все это въ странныхъ перильцахъ и балкончикахъ особаго стиля. Его можно было бы назвать стилемъ спичечныхъ коробокъ. Дерево высохло до крайности, — кажется, только стоитъ искрѣ упасть, и все вспыхнетъ, какъ костеръ.

Даже всевосхваляющій путеводитель Москвича отмѣчаетъ съ своей стороны: «Зданіе временной гостиницы подобно грандіозной коробкѣ спичекъ, откуда въ случаѣ несчастья никто не спасется». И еще: «Простѣнки такъ тонки, что слышишь невольно не только разговоръ сосѣдей, но даже то, что сосѣду снится».

На берегу играла музыка. Провожали на пароходъ важнаго генерала. Когда мы спустились внизъ, пароходъ уже отчалилъ. Только казенный прожекторъ все еще ловилъ уходящую палубу своимъ ослѣпительнымъ лучомъ. И въ этомъ яркомъ ореолѣ выступала мундирная фигура внушительнаго вида, какъ ангелъ въ оперѣ «Демонъ».

Знатная публика столпилась на деревянныхъ мосткахъ, которые называются пристанью, и мостки качались. При обратномъ слѣдованіи ветхая доска внезапно выскочила изъ-подъ самыхъ, что ни на есть, сановныхъ ногъ, и произошло смятеніе. Услужливые стражи подскочили и стали выдергивать скамейки изъ-подъ зрителей, даже изъ-подъ дамъ, торопясь очистить мостки. И на твердой землѣ зачѣмъ-то задержали и обыскали двухъ брюнетовъ туземнаго вида, но, ничего не найдя, отпустили ихъ съ миромъ обратно.

Музыка сыграла «отвальную» и поднялась наверхъ, и снова заиграла. Въ кустахъ, подъ полотняными навѣсами и у искусственныхъ гротовъ зажглись цвѣтные фонарики. Журчали ручьи и мерцали болотистые пруды, Богъ знаетъ, зачѣмъ устроенные. Повсюду развернулась вечерняя тишь, искусственная красота и скука, привычная въ Гаграхъ…

Законы, на основаніи которыхъ управляются Гагры, пишутся на мимеографѣ и ежедневно вывѣшиваются въ назиданіе публикѣ. Въ моемъ распоряженіи имѣется цѣлая коллекція. Приведу нѣкоторые, наиболѣе выдающіеся.

1) «Приказаніе по гагринской климатической станціи, № 179, 21 мая 1909 г.:

a) Съ 21 мая сего года плата поденнымъ рабочимъ по станціи назначается по девяносто копеекъ за рабочій день.

b) Въ раіонѣ гагринской климатической станціи, въ особенности около гостиницъ, развелось слишкомъ много кошекъ. Предписываю владѣльцамъ кошекъ надѣвать на нихъ ошейники. Кошки безъ ошейниковъ будутъ уничтожаться».

2) «Приказаніе по гагринской климатической станціи № 342, 9 октября 1909 г.

a) Исключаются изъ списковъ два осла, за № 8 и 11, изъ которыхъ одинъ пропалъ, а второй разбился о камни, сорвавшись со скалы.

b) Штрафуется на три рубля офиціантъ Никита Ладный за оскорбительный и дерзкій отвѣтъ завѣдывающей рестораномъ».

И еще:

«Производятся изъ телятъ въ коровы за достиженіемъ надлежащаго возраста № 6 и 10, о чемъ объявляется по управленію поселка», и проч., и проч.

Всѣ приказы подписаны: «Вр. и. д. начальника гагринской климатической станціи полковникъ такой-то.

Съ подлиннымъ вѣрно: Дѣлопроизводитель такой-то».

Гагры — это узкая полоска земли по берегу моря, у подножія высокихъ и отвѣсныхъ горъ и такое же узкое ущелье по рѣкѣ Жуекварѣ. На всемъ побережьѣ Кавказа это самое тѣсное и узкое мѣсто. Можно только удивляться, почему именно оно выбрано для казеннаго курорта. Конечно, ущелье представляетъ великолѣпную стратегическую позицію, и съ древнихъ временъ здѣсь находилась Понтійская крѣпость, потомъ римская, византійская, генуэзская, абхазская. Въ русское время ущелье служило для перевода краденыхъ лошадей изъ Черноморья въ Закавказье и обратно. Но вѣдь курорты устраиваются не съ стратегическими цѣлями и не для борьбы съ конокрадствомъ. Одно основаніе этого курорта стоило 3¹/₂ милліоновъ рублей, а ежегодная ассигновка достигаетъ до 150.000, не считая различныхъ прибавокъ.

Въ прежнее докурортное время эти живописныя горы въ дикомъ запустѣніи природы и старыхъ развалинъ были повиты сонной меланхоліей и угрюмой красотой, въ стилѣ картины Беклина «Островъ мертвыхъ». Слѣды этой красоты сохранились и до сихъ поръ. На самомъ берегу застыли вѣковые тополя, еще генуэзцами посаженные, какъ гигантскія колонны, въ три и четыре обхвата. Старая церковь VI вѣка сложена изъ рванаго камня. Въ прежнее время ея грубыя стѣны были обвиты лозою и ліанами, и на самой вершинѣ свода росло старое фиговое дерево.

Ущелье Жуеквары повсюду заросло самшитомъ и букомъ и засыпано цвѣтами. А мѣстами оно такъ узко, что для берега и лѣса не остается ни пяди свободной, и все ущелье превращается въ коридоръ между каменныхъ стѣнъ, весною наполненный бѣшеной пѣнистой влагой, а осенью забросанный круглою галькой по обнаженному ложу рѣки.

Въ настоящее время на всю эту красоту наведенъ лоскъ казарменно-промышленнаго вида.

Пятиверстная полоска земли между Старыми и Новыми Гаграми разбита на узкія дачки въ 250 квадратныхъ саженей. Дачи розданы разнымъ владѣльцамъ, военнымъ и штатскимъ, и застраиваются тѣсно, какъ Новая Деревня въ Петербургѣ. Прекрасное ущелье занято длинными бараками для помѣщенія рабочихъ — квартиръ на четыреста, и на самомъ берегу Жуеквары красуется обширный свинарникъ съ номерами и отдѣленіями. Всѣ служащіе и рабочіе имѣютъ право держать здѣсь собственныхъ свиней. Учрежденіе это безусловно полезное, но гулять мимо него не особенно пріятно.

Чтобы нѣсколько скрасить унылый видъ и хаосъ рабочаго поселка, земля передъ бараками нарѣзана длинными ломтиками на палисадники каждой семьѣ. Въ этихъ палисадникахъ разводятъ горохъ и крыжовникъ, огурцы и астры, но самое видное мѣсто занимаютъ тѣ же неизбѣжные плакаты на дощечкахъ, густо насаженные всюду:

«Первый призъ за осеннюю выставку 1905 г.», «третій призъ за весеннюю выставку 1908 года»…

Ибо заботливое начальство осенью и весной обходитъ палисадники и щедрою рукой раздаетъ поощрительные призы, часы, подстаканники, чеканные пояса. На иныхъ палисадникахъ цвѣты засохли и исчезли, и остались только палки съ дощечками и надписями, какъ нѣкій словесный казенный садъ.

Главное ощущеніе въ Гаграхъ — тѣсно до крайности вездѣ, въ крѣпости и за крѣпостью. Даже дворецъ Ольденбургскаго принца нависъ надъ базаромъ, и скалы стесаны природой и искусствомъ въ уровень со стѣнами, и мимо дворца не осталось прохода.

Эта тѣснота нисколько не скрашивается зебрами, которыя мѣстами бродятъ въ казенныхъ имѣніяхъ, какъ будто лошади въ пестрыхъ фуфайкахъ, не оживляется ничуть ихневмонами, попугаями, мартышками, которыя были не очень давно привезены съ большими издержками, и потомъ разбѣжались или разлетѣлись невѣдомо куда. Зебры, положимъ, даже награду получили въ Адлерѣ на выставкѣ плодоводства…

Публика въ Гаграхъ по преимуществу военная. Все аксельбанты, воротники съ золотомъ, красные чекмени. Штатскіе сплошь петербуржцы, а къ сѣверу, въ Сочи, больше москвичи, а изъ петербуржцевъ развѣ кадеты или, въ крайнемъ случаѣ, лѣвые октябристы.

Лѣтомъ въ Гаграхъ собирается много народа. Но жить въ Гаграхъ скучно. Даже путеводитель говоритъ; «Здѣсь постоянно уныло и тоскливо. Пріѣхавшій сюда не задерживается. Въ Гагры хорошо ѣздить лѣчиться тишиной».

Скучно жить въ Гаграхъ и вдобавокъ голодно. Казенный ресторанъ приготовляетъ пищу суконнаго свойства. Прислуги въ ресторанѣ не хватаетъ. Пока подадутъ, не дождешься. А цѣны, какъ на французской Ривьерѣ, въ Монако или въ Ниццѣ. Такіе ресторанные порядки были, должно быть, въ Харбинѣ во время войны. Если на то пошло, то лучше обѣдать въ татарскомъ отдѣленіи народной столовой. Салфетки не дадутъ, зато хоть перцу навалятъ больше, чѣмъ нужно, фасоли, помидоровъ, бараньяго жира.

Вся жизнь въ Гаграхъ казенная, — даже мелкія лавочки и турецкія кофейни получаютъ субсидію, а другія, напротивъ, платятъ за мѣсто на базарѣ по 30 рублей въ мѣсяцъ. Зато и цѣны совсѣмъ небывалыя, вдвое и втрое противъ сосѣднихъ прибрежныхъ мѣстечекъ. А торговцы кричатъ: «Ну и мѣсто. Попался сюда на лѣто. Больше никогда не пріѣду».

Ко всему этому надо прибавить климатъ, до крайности влажный, особенно лѣтомъ. За своими высокими стѣнами, на берегу моря, подъ жаркимъ солнцемъ, станція Гагры стоитъ, какъ грунтовая теплица. Для насъ, непривычныхъ, весь климатъ устроенъ какъ будто навыворотъ. Лѣтомъ безоблачно, ясно, тепло. А сырость такая, что все покрывается плѣсенью. У дверей косяки разбухаютъ и рамы у оконъ. Зимой постоянные ливни. Рѣки и ручьи выходятъ изъ всякихъ границъ. Низины затоплены. А въ воздухѣ сухо. Деревянныя двери трескаются, въ комнатѣ сохнетъ табакъ.

Лѣтомъ и зимой малярія. И съ утра до вечера нечего дѣлать. Даже флиртомъ заниматься слишкомъ душно. Испарина возьметъ. Скучныя горы…