За пять часовъ ѣзды отъ Тифлиса по Карсской желѣзной дорогѣ въ узкомъ ущельѣ рѣки Дебеды лежитъ Алавердскій заводъ. На этомъ мѣстѣ еще армянскіе цари добывали мѣдь десять вѣковъ тому назадъ. Теперь здѣсь работаетъ французская компанія.

Каждый день заводъ переводитъ 400 пудовъ руды, 500 пудовъ кокса. И вверху надъ заводомъ лежитъ большое село Санаинъ.

Наконецъ, тутъ же, у завода, черезъ рѣку Дебеду переброшенъ каменный мостъ девятаго вѣка.

До сихъ поръ этотъ мостъ лучше всѣхъ другихъ, и нагруженныя арбы пріѣзжаютъ сюда верстъ за двадцать по каждому берегу. На мосту стоитъ плита съ надписью: «Царица Нани построила въ память своего мужа». Русскіе инженеры, однако, разошлись съ царицей Нани и построили станцію верстъ за десять дальше. Произошла одна изъ обычныхъ строительныхъ исторій. Французу, директору завода, предложили уплатить 20,000 рублей. Онъ отказался. Спорили семь мѣсяцевъ. Послѣ того мѣсто у завода оказалось неудобнымъ для станціи.

Черезъ два года заводъ построилъ себѣ полустанокъ на собственный счетъ, и это обошлось ему гораздо дороже. Такъ наказывается строптивость.

Подобныя исторіи не переводятся на Руси. Новая Эриванская дорога обошла городъ Эривань и прошла по болоту. Къ Эривани выстроили вѣтку, а на дорогѣ каждый годъ размываются дамбы, и все идетъ къ лучшему въ лучшемъ изъ министерствъ путей сообщенія…

Ущелье рѣки Дебеды лежитъ въ самомъ сердцѣ Малаго Кавказа. Она прыгаетъ съ камня на камень, лѣнится, разливается струями и сбѣгаетъ каскадами внизъ къ матери своей Курѣ. Горы Малаго Кавказа ниже цѣпей главнаго хребта. Ихъ очертанія мягче. Онѣ образуютъ террасы, покрытыя камнями и густымъ буковымъ лѣсомъ. Ихъ широкія вершины покрыты альпійскими лугами, наполовину изъ цвѣтовъ, по поясъ человѣку. Когда мы топтали эти луга, утопая въ некошенной травѣ, одинъ изъ моихъ спутниковъ обернулся и сказалъ: «Это первые наши ковры. Отсюда учились ткачи», ибо чѣмъ выше въ горы, тѣмъ ярче цвѣты и тѣмъ гуще затканы луга золотомъ, лазурью и багрянцемъ.

Мы поднялись изъ завода по узкой тропинкѣ пѣшкомъ въ село Санаинъ. Сзади молодой парень изъ рѣчного поселка несъ на спинѣ наши вещи. Тропинка была такая крутая, что камни вырывались изъ-подъ ногъ, и мы хватались руками за кусты, чтобы не съѣхать обратно внизъ. Насъ было цѣлое общество. Іованнесъ Аріарани, архитекторъ изъ Баку, и другой Іованнесъ, Туріанцъ, одинъ изъ самыхъ популярныхъ армянскихъ поэтовъ. Мы звали ихъ Іованнесъ Малый и Іованнесъ Большой. Четвертымъ, кромѣ меня, былъ Рубенъ Шавердовъ, лорійскій уроженецъ, родомъ изъ села Ихатъ, гдѣ всѣ крестьяне — дворянскаго рода; половина — Заваровы, другая половина — Шавердовы.

Каждый изъ моихъ спутниковъ представляетъ особый типъ армянской интеллигенціи.

Аріарани — пламенный націоналистъ, человѣкъ мрачный и рѣшительный. У него есть вторая фамилія, Иитхатанцъ, татарскаго корня; въ переводѣ она означаетъ: «Изъ рода храбрыхъ». Онъ учился въ Петербургѣ, прекрасно говоритъ по-русски, хотя нѣтъ-нѣтъ да и скажетъ: «У меня щеколды болятъ» (вмѣсто щиколодки).

Онъ хорошо знаетъ и цѣнитъ русскую литературу. Впрочемъ, кавказскіе націоналисты питаются все же русскими поэтами. Они понимаютъ и цѣнятъ Лермонтова тоньше и лучше насъ. Они перевели его на всѣ свои нарѣчія по два и по три раза и цитируютъ его на каждомъ шагу.

Я познакомился съ Аріарани въ Баку. Онъ сказалъ мнѣ: «Я поѣду съ вами. Кстати, въ это лѣто я еще не имѣлъ отпуска. Я долженъ вамъ показать армянскую сельскую жизнь. У васъ въ Россіи почему-то воображаютъ, что армяне живутъ въ городахъ и состоятъ изъ торговцевъ. На дѣлѣ восемьдесятъ процентовъ армянскаго народа живутъ въ селахъ, пашутъ землю или разводятъ скотъ».

Спасибо ему и его друзьямъ. Мы провели вмѣстѣ очаровательную недѣлю. Ходили пѣшкомъ изъ одного горнаго села въ другое, спускались въ лощины, купались въ горныхъ ручьяхъ подъ водопадами, ночевали въ старыхъ монастыряхъ, въ лѣтнихъ шатрахъ по нагорнымъ пастбищамъ и подъ открытымъ небомъ. Говорили съ пастухами и съ горными стрѣлками, и съ попами, и съ народными учителями, со стариками и съ молодыми. Я увидѣлъ мирную жизнь бодраго сельскаго народа, крупныя семьи, патріархальный бытъ, старые плуги и молотильныя доски, жирнохвостыхъ барановъ, ручныхъ, какъ собаки.

Мы знаемъ объ этой жизни меньше, чѣмъ о Дагомеѣ. Мы посылаемъ ей въ видѣ культурнаго дара своихъ окружныхъ приставовъ, которые собираютъ дани и саломъ, и масломъ, и года черезъ три вывозятъ въ тяжелыхъ фургонахъ домашнія вещи, кавказское серебро и персидскіе ковры.

Іованнесъ Туріанцъ путешествуетъ налегкѣ. Въ карманахъ у него ни кошелька, ни часовъ, ни даже носового платка. Вещи свои онъ забываетъ на ночлегахъ. Онъ беззаботенъ, какъ птица небесная. У него огромная семья, одиннадцать человѣкъ дѣтей, и онъ питается стихами, боюсь, больше въ духовномъ, чѣмъ въ матеріальномъ смыслѣ, ибо всего армянскаго народа на Кавказѣ милліонъ съ четвертью; книги имѣютъ тиражъ въ 1,500 экземпляровъ и роковымъ образомъ должны приносить убытокъ. Армянская литература существуетъ благодаря щедрому патріотизму и жертвамъ армянской интеллигенціи. Въ прошломъ году бакинское издательство заплатило Туріанцу за изданіе стиховъ 1,800 рублей, по 75 рублей съ листа. Гонораръ для Кавказа неслыханный. Я боюсь, что будетъ трудно выручить эти деньги отъ продажи стиховъ.

Впрочемъ, Туріанцъ не думаетъ ни о приходахъ, ни о расходахъ. Онъ весь въ настоящемъ, душа нараспашку. Живетъ на улицѣ, среди пріятелей. Изъ его домашней жизни разсказываютъ слѣдующій анекдотъ. Въ одно утро онъ всталъ съ веселой ноги и увидѣлъ, что жена поставила на плиту большой котелъ. Ему почему-то вообразилось, что она варитъ хашъ, — національное блюдо изъ бараньяго потроха, головы и ножекъ. Онъ вышелъ на улицу, встрѣтилъ пріятеля и пригласилъ его къ обѣду.

Потомъ другого, третьяго: «Будетъ хашъ. Только вина захватимъ».

Вино въ Тифлисѣ дешевое.

Не довольствуясь этимъ, онъ разослалъ съ полдюжины пригласительныхъ записокъ. Къ двумъ часамъ Іованнесъ Большой съ пріятелями является домой. Жена съ ужасомъ смотритъ на нежданыхъ гостей. Потомъ раздаются звонки и являются другіе…

— Ну что ты смотришь? Давай хашъ.

— Какой хашъ? Я поставила въ котлѣ воду для стирки…

— Покойный католикосъ, Мкртычъ Хриміанъ шутилъ со мной, — разсказывалъ Туріанцъ. — Женѣ моей говорилъ: «Этотъ, навѣрное, не помнитъ, какъ зовутъ его дѣтей. Думаетъ, должно быть, что это лишнихъ одиннадцать стихотвореній». Покойный Мкртычъ любилъ армянскихъ поэтовъ…

И всѣ эти интеллигенты, люди довольно безбожнаго образа мыслей, стали наперерывъ хвалить и поминать добромъ покойнаго католикоса.

— У этого старца было великое сердце, — сказалъ Аріарани, — и душа демократа. Онъ былъ для насъ, какъ для васъ Левъ Толстой…

У Аріарани тоже шестеро дѣтей. Шавердовъ опять въ другомъ родѣ. Онъ холостой, безъ личныхъ интересовъ, маленькій, кроткій, очень упорный и крѣпкій, какъ сталь. Дѣйствіемъ такихъ людей совершилось возрожденіе армянскаго народа. Этотъ тихій человѣкъ не знаетъ, что такое опасность. Онъ постоянно странствуетъ. Во всѣхъ армянскихъ областяхъ поприще его дѣятельности: въ Закавказьѣ, и въ Турціи, и въ Персіи. Для дорійскихъ крестьянъ онъ является судьею и оракуломъ. Они перехватываютъ его на каждомъ перекресткѣ, уводятъ его въ сторону и совѣтуются съ нимъ о своихъ семейныхъ дѣлахъ.

Рубенъ Шавердовъ знаетъ множество старыхъ крестьянскихъ исторій этого края, то страшныхъ, то трогательныхъ, то смѣшныхъ. Вотъ онъ лежитъ у костра на спинѣ и долго смотритъ въ небо. Потомъ приподнимается и, опираясь на локоть, начинаетъ разсказывать:

— Видите эти огни на той сторонѣ ущелья?! Это Ахпатъ, армянское село, но помѣщики были грузины, князья Баратовы. Это случилось въ 1827 году Крестьянинъ Елизбаровъ не представилъ во-время буйволовъ для княжеской пашни. Тогда князь велѣлъ запречь его самого вмѣсто буйвола. Ночью собрался весь родъ Елизбаровыхъ. Это были гордые крестьяне. Ихъ было восемнадцать мужчинъ. Они рѣшили смыть оскорбленіе кровью. Ночью они ворвались въ княжескій домъ и перерѣзали весь родъ Баратовыхъ. Только одинъ младенецъ остался въ люлькѣ. Елизбаровскія жены выпросили ему пощаду, и старый Гиргоръ Елизбаровъ согласился, но сказалъ: «Вотъ я оставляю для васъ живого змѣеныша. Но изъ него вырастетъ змѣя, и она будетъ жалить весь нашъ родъ». Окончивъ свое дѣло, Елизбаровы сѣли на коней и съ женами и дѣтьми ушли черезъ горы въ Эривань, къ татарскому хану. Въ то время Эривань была подвластна персамъ. На слѣдующій годъ Россія объявила войну Персіи. Елизбаровы сначала сражались въ персидскихъ рядахъ, потомъ одинъ изъ нихъ оказалъ русскимъ услугу. Тогда елизбаровскій родъ получилъ охранную грамоту отъ генерала Паскевича и вернулся на родину въ Ахпатъ. Выросъ младенецъ Баратовъ и сталъ княземъ. Елизбаровы снова стали его крѣпостными. Такъ сбылось слово стараго Гиргора. Когда умиралъ Гиргоръ, — сто лѣтъ ему было безъ малаго, — онъ призвалъ къ себѣ своего старшаго сына и сказалъ ему: «Я слыхалъ — есть земли, въ которыхъ нѣтъ рабства. Быть можетъ, когда-нибудь въ нашей землѣ тоже не будетъ. Въ то время придите на мою могилу и крикните: „Гиргоръ, рабства не стало“. И кости мои услышатъ». Въ 1865 году, когда упало крѣпостное право, дѣти Елизбарова пришли на могилу Гиргора и плакали; зарѣзали барана, лили кровь и кричали: «Гиргоръ, рабства не стало».

Мы всѣ молчали. Только дымъ отъ костра поднялся кверху тонкимъ и чернымъ столбомъ. Костеръ разгорѣлся, брызнули искры, и стало свѣтлѣе. И горы подступили ближе, — широкія, темныя, крутыя, обрывистыя горы. Было тихо и немного душно. Ущелье было какъ широкій черный ящикъ, прикрытый сверху небомъ. И звѣзды на небѣ были, какъ свѣтлые гвозди на крышѣ.

Рубенъ Шавердовъ повернулся къ костру и сказалъ:

— Я выросъ въ такомъ ущельѣ. Въ то время люди зимою всѣ вечера проводили въ хлѣвахъ. Въ одномъ углу ребятишки и бабы. Сказочникъ придетъ, ударитъ въ мѣдныя струны и затянетъ былину. Въ другомъ углу буйволы. Они дышатъ и грѣютъ… Холодно зимой. Одинъ разъ я вышелъ на дворъ и говорю: «Отчего никто не положитъ крышу на эти горы? Былъ бы общій хлѣвъ и буйволы грѣли бы»…

Село Санаинъ лежитъ на высокой террасѣ подъ крутымъ склономъ, поросшимъ буками. Ночью, когда смотришь впередъ черезъ ущелье, верстъ за десять мелькаютъ огни селенія Ахпата. А налѣво, въ углу ущелья чуть мерцаютъ еще огни, — это селеніе Ворнакъ.

Эти села лежатъ по среднему ярусу горныхъ склоновъ. Кругомъ лѣпятся скудныя пашни, а вверху надъ лѣсами стелются сочные альпійскіе луга, гдѣ лѣтомъ пасутся овцы и пастухи живутъ въ палаткахъ, и женщины приготовляютъ кислое молоко — мадзунъ, овечій сыръ и масло.

Когда мы стали подходить къ селенію, насъ прежде всего встрѣтили стада. Сѣрый оселъ, кавказскій длинноухій соловей, поднялъ голову и затянулъ свою жалобу, громкую, отчаянную, меланхолическую, какъ будто ревъ парохода, смѣшанный съ крикомъ утопленника. Буйволы шли по тропинкѣ, низко уставивъ щирокорогія головы. И въ ущельѣ разсыпалось стадо свиней, мелкихъ, проворныхъ, очень похожихъ на дикаго горнаго вепря. Множество бѣлыхъ поросятъ, маленькихъ, быстрыхъ, сновали взадъ и впередъ, какъ бѣлыя мыши, и взапуски съ ними бѣгали быстроглазые ребятишки, босые, въ лохмотьяхъ.

Села эти полупастушескія. Пашни здѣсь скудныя, даютъ урожай самъ — три, самъ — четыре. Крестьяне сѣютъ рожь и полбу. Хлѣба едва хватаетъ на полгода. Люди живутъ скотомъ и платятъ подати отъ стадъ. Но несмотря на пышность альпійскихъ луговъ, весною безкормица. Крестьяне рубятъ огромные буки въ частныхъ — и даже въ казенныхъ лѣсахъ и подкармливаютъ скотъ древесными побѣгами. Впрочемъ, помимо того, лѣсъ дѣвать некуда. Нѣтъ дорогъ и нѣтъ вывоза.

Санаинъ и Ахнатъ это старинныя армянскія села.

Каждому болѣе тысячи лѣтъ. Въ томъ и другомъ селѣ есть старые монастыри IX вѣка.

Монастыри эти большіе, грузные, сложены изъ огромныхъ глыбъ сѣраго тесанаго камня.

У нихъ перекрестныя арки особаго армяно-грузинскаго стиля и башни тяжелой своеобразной красоты.

Кровли, вмѣсто черепицы, покрыты широкими каменными плитами. Куполы тоже каменные, выведены конусомъ.

Внизу расположены обширныя полуподземныя залы. Постройка такая прочная, что, несмотря на запустѣніе, стоитъ почти безъ поврежденія.

Кто строилъ эти храмы? Каждый изъ нихъ окруженъ могильными плитами. На одной стоитъ сокращенная помѣтка: Θκ, что означаетъ сокращенное Θκνορ — царь. А имя изгладилось.

На стѣнѣ Ахпатскаго храма высѣченъ барельефъ. Онъ представляетъ строителей храма, двухъ братьевъ, мѣстныхъ владѣтельныхъ князей армяно-грузинской династіи Багратидовъ. Одинъ изъ нихъ въ коронѣ, другой въ чалмѣ. Оба маленькіе, приземистые. Они возносятъ вверхъ платформу, на которой стоитъ модель храма, похожая на самоваръ.

Въ то время здѣсь были князья и были строители. Тертадъ, строитель собора въ древней армянской столицѣ Ани, въ XI вѣкѣ былъ вызванъ въ Константинополь для ремонта Святой Софіи. На Алавердской горѣ были старинныя копи, здѣсь добывалась мѣдь и также серебро. Теперь эти копи попали въ руки французской компаніи. Она построила заводъ съ высокими трубами, и крестьяне жалуются, что сѣрный дымъ изъ плавильни (отъ сѣрнистой мѣди) наполняетъ ущелье, портитъ сады и заслоняетъ солнце.

Монастыри давно заброшены. Только въ какомъ-нибудь углу прилаженъ алтарь, и по стѣнамъ развѣшаны грубыя иконы, мѣстнаго и русскаго издѣлія, лежитъ рваный молитвенникъ и горитъ свѣча.

При каждомъ монастырѣ живетъ хранитель-монахъ. Онъ собираетъ доходы съ монастырскихъ земель и посылаетъ ихъ въ Эчміадзинъ, въ церковную казну.

Бакинскій архитекторъ затащилъ насъ внутрь и заставилъ любоваться на тяжелыя колонны, циклопическіе своды и перекрестныя арки армянскаго стиля. Теперь отъ этого стиля ничего не осталось. Крестьяне строятъ кругомъ свои низкія сакли безъ всякаго стиля.

Въ великолѣпныхъ залахъ набросаны мусоръ и всякая рухлядь, рогожи, бочки и винныя бутылки. Въ одной изъ этихъ залъ я нашелъ хлѣбный закромъ. Онъ былъ сколоченъ изъ сосновыхъ досокъ и по формѣ походилъ на гробъ. Это, дѣйствительно, былъ наружный деревянный гробъ. Въ немъ привезли съ сѣвера другой гробъ, свинцовый, а въ свинцовомъ гробу было тѣло одного изъ князей Аргутинскихъ. Теперь гробъ наружный сдѣлался закромомъ. Онъ былъ засыпанъ доверху монастырскимъ хлѣбомъ, и голуби влетали въ узкія окна подъ крышей и клевали зерно.

Рубенъ Шавердовъ долго стоялъ и смотрѣлъ на старыя стѣны, потомъ сказалъ:

— Есть еще и теперь монастыри жилые. Въ Турціи, на границѣ Ванскаго и Діарбекирскаго вилайетовъ, въ горномъ проходѣ высоко стоитъ монастырь Пткиванкъ. Проходъ опасенъ зимою. Внизу кругомъ живутъ разные народы: армяне, турки и курды. Разбойники и воры. Но священныхъ стадъ Птки никто не тронетъ. Каждую зиму отъ Чернаго моря до Месопотаміи всѣ народы даютъ сборъ на монастырь, христіане и мусульмане, ибо зимою это общее убѣжище путниковъ. Приди и живи день, и два и три, отдохни и возьми запасовъ. И въ лѣтнее время никто не пройдетъ мимо, не пообѣдавъ въ монастырѣ, ибо это тяжелая обида святому имени Птки…

Кругомъ старыхъ монастырей тѣснились крестьянскія сакли. Темныя онѣ были и грязныя. У нихъ были плоскія крыши, земляные полы и никакой утвари. Кругомъ не было дорогъ, только вьючныя тропы. Многія изъ нихъ были недоступны даже коню. Старые каменные водоемы были еще полны воды, и крестьянки ходили къ нимъ за водой съ грубыми кувшинами, выдолбленными изъ дерева.

Впрочемъ, кромѣ крестьянъ, въ этихъ селахъ уцѣлѣли дворянскіе роды. Ибо здѣсь никогда не было турецкаго владычества. Этотъ округъ много вѣковъ принадлежалъ Грузинскому царству. Недалеко отъ Санаина, высоко на скалѣ, виситъ село Акури, родовое гнѣздо князей Лорисъ-Меликовыхъ. Весь этотъ округъ зовется Лори. Лорисъ-Меликъ означаетъ: князь изъ Лори.

Санаинъ это родовое село князей Аргутинскихъ. Они тоже размножились. Въ селѣ 50 дворовъ крестьянскихъ, а 47 княжескихъ, все князья Аргутинскіе. Всякіе есть между ними, садовники и генералы, гласные въ Тифлисѣ и пастухи на горныхъ пастбищахъ. Но все-таки крестьяне арендуютъ землю у своихъ сосѣдей по улицѣ, князей Аргутинскихъ.

Я видѣлъ одного крестьянина, онъ снималъ участокъ земли, размѣромъ въ одну десятину. Этотъ участокъ принадлежалъ 23 владѣльцамъ. Это быль новый для меня видъ черезполосицы. Одинъ арендаторъ и 23 князя-хозяина. По обычаю, крестьянинъ долженъ давать помѣщику ¹/₄ урожая. Но онъ возражалъ резонно: «Кому же изъ васъ платить? Я не знаю. А потомъ вы всѣ придете ко мнѣ за обычными подарками»… И онъ не платилъ ничего.

Жизнь въ этихъ селахъ до сихъ поръ патріархальная, мирная и скудная. Семьи большія, старинныя.

Скотъ стерегутъ крупныя сѣрыя овчарки, похожія на волковъ. Бываетъ и такъ, что овчарка дичаетъ и начинаетъ душить баранту (стадо). Приходится пристрѣлить ее.

Крестьяне молотятъ хлѣбъ тяжелыми молотильными досками, усаженными внизу осколками камней, какъ будто въ двѣнадцатомъ вѣкѣ. И на утоптанномъ дворѣ хозяинъ вѣетъ зерно лопатой, день и два, и три, наберетъ три мѣшка. Мѣшки ковровые, домашняго тканья.

Женщины пекутъ хлѣбъ въ цилиндрическихъ ямахъ, смазанныхъ глиной. Лѣтъ 50 тому назадъ Гакстгаузенъ, путешествуя по Кавказу, написалъ, что армяне запекаютъ въ свой хлѣбъ вшей. Ему сказали, что они вытряхиваютъ рубахи надъ горящей печью. Армянскій патріотическій журналъ «Ас-гасыръ», издававшійся въ Бомбеѣ, въ Индіи, вступилъ съ нимъ въ негодующую полемику. Насчетъ хлѣба Гакстгаузенъ, дѣйствительно, ошибся. Но рубахи свои армянскіе крестьяне до сихъ поръ вытряхиваютъ надъ печами и надъ кострами, гдѣ придется. Это, впрочемъ, общечеловѣческое. Я видѣлъ эту процедуру у многихъ племенъ Восточной Европы и Азіи, у пастуховъ, охотниковъ и пахарей.

Горцы ѣдятъ и пьютъ умѣренно. Но въ эти ущелья часто является голодъ. Въ одной саклѣ мнѣ показали нѣсколько кусковъ лепешки… Она была проткана плѣсенью, чернѣе земли и горше полыни.

— Вотъ какимъ хлѣбомъ вы кормите насъ въ голодные года, — сказалъ хозяинъ.

Оказалось, что въ прошломъ году былъ голодъ, и это была правительственная ссуда съ разсрочкой на три года.

Мнѣ было стыдно смотрѣть на это подобіе пищи. Даже самарскій голодный хлѣбъ выглядѣлъ лучше.

Весь Зангезурскій округъ совсѣмъ отказался отъ этой ссуды. 50,000 пудовъ пришлось увезти обратно. Крестьяне сказали: «Такую муку даете на три года. Будете потомъ взыскивать съ процентами, съ плетьми. Не надо ничего».

Милое населеніе горныхъ армянскихъ селеній!.. Дѣвушки съ черными глазами и пышными волосами. Имена у нихъ тоже пышныя: Ргача-Огнеокая, Кохоръ-Драгоцѣнный-Камень, Вартуги-Розовый-Цвѣтъ. И когда идутъ къ фонтану, онѣ пугливо закрываютъ длиннымъ платкомъ ротъ и подбородокъ, но смотрятъ лукаво изъ-подъ прикрытія. А когда идутъ съ фонтана, съ кувшиномъ на головѣ, выступаютъ медленно и стройно, какъ живыя статуи.

Мужчины высокіе, въ рваныхъ бешметахъ и кожаныхъ лаптяхъ съ цвѣтными покромками. И ходятъ они легкой походкой, какъ будто на пружинахъ. Впрочемъ, въ горахъ такой походкой ходятъ всѣ люди и кони, бараны и даже ослы.

Рано утромъ мы сѣли верхомъ на лошадей и уѣхали въ горы. Дорога то уходила въ лѣсъ, то выбѣгала на край скалы и вилась надъ пропастью, зигзагъ за зигзагомъ. И на одномъ поворотѣ подъ нами внизу широко открылась долина рѣки Дебеды и рельсы дороги. У рельсъ стояли двѣ пушки и строились солдаты. Они проходили къ Карсу, къ турецкой границѣ. И, къ моему изумленію, Аріарани, армянскій націоналистъ, остановилъ коня и сталъ съ увлеченіемъ цитировать:

— Нравится вамъ? — спросилъ я.

— Да, нравится. Тоже и въ этомъ есть русская сила:

Русская сила спасла насъ отъ турокъ. Все это было, и мы не забыли.

Но на другомъ поворотѣ мы снова остановились, и Аріарани сказалъ:

— Все это было, но теперь есть и другое. Мы не можемъ забыть также и того, какъ отбирали у насъ имущества церковныя. Я какъ теперь помню: у насъ въ Баку колоколъ гудитъ, въ церковной оградѣ толпа, и ее разстрѣливаютъ. Кругомъ море народное. Реветъ, напираетъ, а пробиться нельзя. Стѣна желѣзная… Чего они хотѣли? Лойальный народъ, отъ Карса до самой Бухары. Въ Турціи христіанское меньшинство, — вѣрный союзникъ.

Я слушаю, и мнѣ неловко. Я стараюсь перемѣнить тему разговора. Навстрѣчу намъ изъ-за поворота дороги выходитъ пѣшеходъ. Онъ высокъ и статенъ. У него черные усы. И черезъ плечо переброшено старое ружье на сыромятномъ ремнѣ.

— Какой красавецъ, — говорю я. — Это изъ здѣшняго народа?

Іованнесъ Малый окидываетъ его критическимъ взглядомъ.

— Былъ бы хорошій борецъ, — замѣчаетъ онъ.

— А вы любите борьбу?

— Да, очень. У насъ въ Баку армянскій борецъ Микыртычевъ боролся за чемпіонатъ съ русскимъ борцомъ Зайкинымъ. И когда одолѣвалъ русскій, вся публика ревѣла: «Ногу!» Это будто бы противникъ нашему ногу подставляетъ незаконно. Теряется отъ этого борецъ. Затѣмъ и кричимъ… Даже всѣ татары ревѣли вмѣстѣ съ нами. Кавказскій борецъ… Я тоже ревѣлъ вмѣстѣ съ другими, — прибавилъ онъ съ улыбкой. — Кажется, за это время я посѣдѣлъ отъ напряженія еще на десять волосковъ.

Я перевожу глаза на его косматую полусѣдую голову.

— Неужели вы такой націоналистъ? Русскіе интеллигенты не бываютъ такіе.

— Если бы я былъ русскій, — говоритъ онъ медленно, — я бы тоже не былъ такой. Маленькая нація, что она можетъ? Оттого насъ трудно понимать. Русскій народъ — великій народъ; что ему сдѣлается? Какія бури ни будутъ, онъ выдержитъ. А мы — маленькій народъ, задавленный… Еще чуть толкнуть — и мы, быть можетъ, упадемъ. Никто насъ не понимаетъ. Вотъ еврея и поляка я понимаю. Но ихъ все-таки больше. Насъ всего милліонъ съ четвертью, да въ Турціи два милліона. Какъ это мало! Больше половины народа погибло въ рѣзнѣ за десять вѣковъ. Къ русскимъ нельзя отнестись пренебрежительно, а къ намъ можно. Это и больно. Оттого назови меня армяшкой, да лучше убить меня!..

Бѣдные маленькіе народы…

Гостепріимство въ этихъ ущельяхъ тоже старинное. Мы поднялись на горныя пастбища по утомительной дорогѣ, усталые, голодные до-нельзя. И сперва пастухи встрѣтили насъ съ тревогой. Внизу въ долинѣ происходила военная экзекуція, точнѣе говоря, странствовалъ казачій отрядъ, истреблявшій свѣжую баранину и кахетинское вино. Пастухи опасались, не имѣетъ ли нашъ приходъ отношенія къ новымъ реквизиціямъ. Но потомъ они разглядѣли лица моихъ спутниковъ, успокоились и развеселились. Они привели насъ къ главному шатру, достали сыра, хлѣба и вина и зарѣзали барана. И долго угощали варенымъ и жаренымъ, печенымъ и даже сырымъ мясомъ и не отставали, и въ заключеніе въ видѣ упрека за наше городское безсиліе и малую емкость разсказали лукавый разсказъ стараго времени.

— Жилъ царь Гераклій. Онъ ѣздилъ по гостямъ и ѣлъ много. И когда просили его, то онъ приневоливалъ себя и съѣдалъ по теленку. Послѣ обѣда клали его въ коверъ и трясли, и катали, чтобъ лучше уминалось. И дали ему прозвище: Гераклій Телятникъ…

Мы, впрочемъ, чувствовали себя немногимъ лучше стараго царя Гераклія.

Послѣ обѣда горное гостепріимство угрожало зайти еще дальше. Хозяева стали предлагать намъ подарки, ковры, на которыхъ мы сидѣли, и посуду, изъ которой мы ѣли. Но одинъ изъ моихъ спутниковъ, народный учитель, улыбнулся и отвѣтилъ тоже разсказомъ, такимъ же стариннымъ и такимъ же лукавымъ.

— Къ одному мелику (владѣтелю) пришелъ ашукъ — пѣвецъ, и сталъ воспѣвать его подвиги на своей многострунной лютнѣ саазъ. Обрадовался меликъ и сказалъ: «Ступай же на мою конюшню и выбери себѣ любого коня». Ашукъ пошелъ, но конюхи вытолкали его въ шею. Пѣвецъ пришелъ къ мелику съ жалобой: «Ты сказалъ, а они не даютъ». Удивился меликъ: «Я сказалъ, а ты повѣрилъ. Ты мнѣ сказалъ пріятное слово, и я тебѣ сказалъ пріятное слово. А больше ничего».

Всѣ разсмѣялись, и восточное гостепріимство на время унялось.

Эти горные пастухи были во-истину легкомысленные люди. Даже только что минувшую татарскую войну они склонны были разсматривать скорѣе какъ праздникъ.

— Сколько за эти два года наши съѣли татарскаго краденаго мяса, а татары нашего, бѣда! За всю жизнь столько не съѣли… Даже стада уменьшились.

Однако подъ мирнымъ покровомъ этой идилліи, въ горныхъ ущельяхъ и въ селахъ, идетъ борьба, глухая и глубокая. Освободительная волна подняла и вынесла вверхъ всѣ обиды, соціальныя и даже личныя. Иные изъ этихъ счетовъ сведены, а другіе сводятся. Конечно, больше всего обидъ крестьянскихъ. Онѣ древнія, застарѣлыя. И за обѣдомъ на чистомъ воздухѣ можно услышать другіе разсказы, кровавые, грозные.

Одинъ изъ крестьянъ, старикъ, разсказывалъ мнѣ: «Дѣды мои и дядья были джюрдами (крѣпостными) дворянъ Улановыхъ. Когда были они на гумнѣ, пришелъ Улановъ и сталъ звать на полевую работу. Они сказали: „У насъ свой хлѣбъ“. Тогда Улановъ разсердился и ударилъ палкой моего дѣда, а дѣдъ схватилъ вилы и проткнулъ его. Потомъ бросилъ все свое и ушелъ черезъ ущелье въ Персію. Послѣ вернулся, когда рабства не стало».

Въ Ахпатѣ помѣщики, какъ сказано выше, были грузинскіе князья. Ихъ ссоры съ крестьянами дотянулись до настоящаго времени.

Четыре года тому назадъ, наканунѣ Японской войны, опять разыгралась трагедія. Верхнія пастбища, на которыхъ насъ принимали мирно и радушно, принадлежатъ помѣщику. Крестьяне арендуютъ ихъ всѣмъ селеніемъ, потомъ разверстываютъ между собой арендную плату по числу головъ скота.

Помѣщикъ сталъ повышать аренду и довелъ ее вмѣсто прежнихъ 500 р. до 2,500 р. Крестьяне отказались отъ аренды и объявили ее подъ бойкотомъ. Началась обычная исторія, штрафы, потравы. Помѣщикъ выписалъ стражниковъ, осетинъ и аджарцевъ — грузинскихъ горцевъ, мусульманъ. Крестьяне рубили господскій лѣсъ. Въ аджарцевъ стрѣляли. Явилась военная экзекуція. Стали описывать крестьянскій скотъ. Одна баба обхватила свою корову за шею и поволоклась вмѣстѣ съ нею за коннымъ стражникомъ. Кончилось это по русскому обычаю стрѣльбой. Семь человѣкъ было убито, въ томъ числѣ двѣ женщины. Двѣнадцать крестьянъ и священникъ были арестованы. Они просидѣли два года и судились въ Тифлисѣ въ 1905 году, но были оправданы.

Владѣлецъ въ это время устраивалъ раціональную разработку своихъ великолѣпныхъ лѣсовъ, сталъ проводить колесную дорогу, сдѣлалъ большія затраты, но послѣ этой исторіи махнулъ рукой и продалъ все имѣніе другому, армянскому нефтепромышленнику.

Крестьяне жаловались также и относительно лѣсовъ. Они говорили, что, когда строили желѣзную дорогу, всѣ отчуждаемые участки, въ томъ числѣ и крестьянскіе надѣльные, оказались помѣщичьими. Часть этихъ земель была подъ лѣсами. Помѣщику достались не только всѣ выкупныя деньги, но также прекрасныя орѣховыя деревья съ крестьянской земли.

У армянскихъ владѣльцевъ съ армянскими крестьянами отношенія вообще мягче. Но ахпатскіе крестьяне продолжаютъ жаловаться.

— Какъ намъ не жаловаться, — говорятъ крестьяне, — у насъ земли нѣтъ. Законный надѣлъ, по положенію 1866 года, былъ десять съ половиной десятинъ на дымъ. Но было также условіе, что если пашенъ не хватитъ, то крестьяне получаютъ, по соглашенію, половину помѣщичьей пахотной земли. Такъ мы получили по четыре десятины на дымъ. Подати платили подымно, записывались по три двора на одинъ дымъ. Теперь у насъ считается сорокъ дымовъ и сто-тридцать дворовъ. Теперь новыя пашни расчищены, но все помѣщичьи, а у насъ по полторы десятины на дворъ, даже по полдесятины у самыхъ многосемейныхъ. Да еще платимъ помѣщику отъ урожая четверть. Въ прошломъ году добились, понизили до шестой частя, а теперь опять на прежнее приходитъ…

Народный учитель тутъ же сдѣлалъ подсчетъ, что на долю крестьянина остается дохода: семь копеекъ въ день.

Седьмая часть всей земли Ахпата принадлежитъ монастырю. На этой землѣ сидятъ монастырскіе крестьяне. У нихъ нѣтъ надѣловъ. Они разверстываютъ между собою землю, по скольку придется. До революціи они тоже платили четверть урожая. Но съ тѣхъ поръ крестьянскіе платежи на всѣхъ церковныхъ земляхъ понизились до 1/6 и до 1/8. Такимъ образомъ, Ахпатскіе крестьяне платятъ не одинаково. Вдобавокъ, всѣ участки расположены черезполосно. Въ бытность мою въ Ахпатѣ помѣщикъ и монастырь затѣяли обмѣнъ участковъ для исправленія черезполосицы. Предстояло обмѣнять 18 десятинъ земли, на которыхъ сидѣли 12 дворовъ. Пріѣхалъ міровой посредникъ, русскій, недавно назначенный. Среди этихъ сложныхъ аграрныхъ отношеній онъ чувствовалъ себя какъ будто въ лѣсу. Монастырскіе крестьяне, видя, что ихъ участки переходятъ къ помѣщику, объявили себя хизанами. Хизаны — приселенцы на чужихъ земляхъ. Но съ 1891 года запрещено прибавлять имъ платежи. Помѣщичьи крестьяне въ свою очередь, переходя къ монастырю, стали требовать полный надѣлъ. Когда я уѣзжалъ, этотъ обмѣнъ еще не кончился.

Армянская церковь считается національной, однако отношенія между крестьянами и церковью въ это бурное время установились странныя. Часть духовенства сочувствуетъ преобразовательнымъ стремленіямъ, но старики жалуются: «Крестьяне бойкотируютъ церковь. Даже въ воскресенье некому свѣчки купить…»

Стали заводить новые гражданскіе браки. Вмѣсто того, чтобы платить благочинному за разрѣшеніе 10–15 рублей, какъ полагается здѣсь, новобрачные просто придутъ въ церковь, поцѣлуютъ крестъ и уйдутъ. Потомъ празднуютъ. Я уже не говорю о запустѣніи монастырей, которые имѣли прежде по нѣскольку сотъ монаховъ. Ахпатскій монастырь даже имѣлъ 800, а въ Санаинскомъ монастырѣ въ XIII вѣкѣ была схоластическая школа подъ руководствомъ ученаго монаха Григорія Магистра. Теперь отъ Магистра и его учениковъ остались только старыя могильныя плиты.

Я спросилъ армянскаго архіепископа: — Отчего запустѣли ваши монастыри?

Онъ покачалъ головой и сказалъ: — Увы, время мѣняется. У васъ есть въ Россіи Троицкая Лавра. Берегите ее, чтобы она тоже не опустѣла.

Только покойнаго католикоса, Мкртыча Хриміана, весь народъ и вся интеллигенція поминаетъ добрымъ словомъ.

Спутники мои наперерывъ говорили мнѣ: «У этого старца было великое сердце и душа демократа. Онъ былъ для насъ, какъ для васъ Левъ Толстой».

И самый безбожный изъ всѣхъ разсказывалъ съ умиленіемъ о своемъ посѣщеніи популярнаго патріарха: «Когда я вошелъ къ нему и увидѣлъ его старость, невольно всталъ на колѣни передъ его сѣдинами и взялъ его бѣлую тонкую руку и прижалъ къ устамъ».

Зато духовенство восхищается покойнымъ Хриміаномъ меньше мірянъ. Когда стали собирать на памятникъ Хриміану, иные іереи болѣе клерикальнаго направленія отказывались давать и говорили: «Онъ намъ разрушилъ наши древніе устои». Но въ дѣйствительности, напротивъ, Мкртычъ старался возстановить въ полной силѣ древній устой армянской церкви, народовластіе.

Пустые монастыри служатъ теперь, между прочимъ, заѣзжими домами для путниковъ. Каждый желающій можетъ прожить здѣсь три дня. Туземные путники вообще не прихотливы. Они странствуютъ верхомъ, а больше пѣшкомъ, ночуютъ на землѣ, подъ голову кладутъ «камень помягче», по мѣстной поговоркѣ. И, приходя въ монастырь, они спятъ въ оградѣ подъ открытымъ небомъ.

Мы тоже зашли въ монастырь и спали въ оградѣ на свѣжемъ сѣнѣ, среди старинныхъ могильныхъ плитъ. Полная луна заглядывала намъ въ лицо, и монастырское стадо вело противъ насъ правильный приступъ.

Стадо это составляется изъ доброхотныхъ пожертвованій. Крестьяне приносятъ ягнятъ, а ягнята потомъ вырастаютъ въ барановъ. Раньше бараны считались сотнями, теперь же ихъ было — увы! — только восемь. Эти бараны, должно быть, особенно любили пріѣзжихъ. Они бѣгали за нами повсюду, какъ будто собаки, во время обѣда входили въ трапезную, требуя подачки, а ночью сталкивали насъ съ мѣста рогами и безъ церемоніи выдергивали изъ-подъ насъ сѣно.

Хранителемъ Ахпатскаго монастыря былъ Вартапедъ Керопъ, фигура во вкусѣ Рабле. Онъ угощалъ насъ холоднымъ виномъ и кизилевой водкой, маслянистой, краснаго цвѣта. Намъ онъ наливалъ вина, но когда очередь доходила до его стакана, бутылка кончалась, и онъ поневолѣ доливалъ свой стаканъ водкой. Потомъ выпивалъ до-суха и крякалъ, и въ его сѣрыхъ глазахъ мелькали золотистыя искры.

Одинъ изъ моихъ спутниковъ разсказывалъ:

— «Въ 1906 году мы пріѣхали въ этотъ монастырь. Насъ было трое. Хранителемъ былъ въ то время Вартапедъ Рафаилъ. О, бойкій старикъ, его, весь округъ знаетъ, толстый, высокій, веселый. И вдругъ мы видимъ его въ полномъ уныніи! Что такое? „Соціалы“ рѣшили его бойкотировать. А село было за соціалъ-демократами. Отняли у него прислугу, постановили не продавать ему пищи и не приносить воды изъ колодца. Спрашиваемъ его: „За что?“ а онъ прямо не говоритъ, а только бормочетъ: „Проклятая баба, стрекотуха“…

Вина у него много, а хлѣбъ заплѣсневѣлый, и воды не хватаетъ. Фонтанъ далеко. Онъ самъ таскаетъ понемногу, да брюхо мѣшаетъ. Говоритъ: „Ради Бога, помирите какъ-нибудь“. Мы пошли, помирили, упросили. Они дали ему прислугу, только не прежнюю, другую, воды принесли и продали барашка. Обрадовался. Шашлыкъ жаритъ, самоваръ ставитъ, завтракъ, обѣдъ, а вино безъ конца. Бокалъ у него двухстаканный изъ пальмоваго дерева. Выпьетъ, скажетъ тостъ, пѣсню споетъ, подброситъ бокалъ вверхъ и поймаетъ на ладонь. Мы не успѣвали за нимъ. Анекдоты такіе разсказываетъ, что зачихаешь, какъ отъ крѣпкаго табаку.

Все время ругаетъ „соціаловъ“, да какъ! А мы говоримъ: „Вотъ этотъ изъ нашихъ тоже соціалъ“. Остолбенѣлъ. Но потомъ помирились. Оба они кахетинцы, пьютъ здорово.

На другой день съ утра то же самое.

— Нѣтъ, — говоримъ, — мы не можемъ. Мы уѣзжаемъ.

А у него семь бутылокъ початыхъ.

— Что жъ, — говоритъ, — дѣлать? Я выпью за ваше здоровье…

И выпилъ всѣ. Тогда уѣхали мы»…

— Вартапедъ Керопъ не имѣлъ столкновеній съ соціалами. Времена были другія. Зато онъ имѣлъ еще худшія непріятности отъ горныхъ анархистовъ. Они наложили на него дань въ пятьсотъ рублей, и онъ заплатилъ. А между тѣмъ, я видѣлъ у него надъ кроватью винтовку. Патронъ былъ вложенъ и курокъ поднятъ.

Я полюбопытствовалъ, какого онъ мнѣнія объ освободительномъ движеніи. Отецъ Керопъ разсыпался въ похвалахъ:

— Конечно, эти анархисты, разбойники, они не понимаютъ. Думаютъ, что дѣло въ деньгахъ. Народу нужны не деньги, а свобода.

Горные анархисты — это ново даже на Кавказѣ. Раньше «экспропріаторы съ идеей» водились только по большимъ городамъ, но потомъ они появились и въ горныхъ ущельяхъ. Теперь всѣ уста были полны разсказами объ ихъ подвигахъ. Въ началѣ это была простая разбойничья шайка изъ трехъ человѣкъ, подъ предводительствомъ Зубяна, бѣглаго каторжника. Но потомъ къ нимъ присоединился Вермишевъ, молодой рабочій съ Алавердскаго мѣднаго завода. О Вермишевѣ вообще отзываются довольно благопріятно. Онъ былъ совсѣмъ юноша, способный во всемъ, хорошій работникъ. Но на заводѣ была забастовка, и его хотѣли арестовать. Онъ ушелъ въ горы. Тамъ онъ встрѣтился съ Зубяномъ и присталъ къ шайкѣ. Онъ тотчасъ же предложилъ ей реформу:

— Не будемъ грабить бѣдныхъ, не станемъ зря убивать. Назовемъ себя анархистами, сдѣлаемъ печать. Будемъ богатымъ посылать письма, брать выкупъ. А убивать будемъ только нашихъ враговъ.

Размѣры выкупа Вермишевъ назначилъ напередъ отъ 500 до 3.000 р.

— Такъ, — говорилъ онъ, — штрафуютъ и генералъ-губернаторы.

Съ тѣхъ поръ горные анархисты въ этомъ небольшомъ и бѣдномъ округѣ успѣли собрать до 8.000 рублей. Они взяли тысячу рублей у священника въ Окури. Пострадавшій пастырь давалъ крестьянамъ деньги на проценты. Они отобрали у него векселя, изорвали ихъ въ клочки и пустили по вѣтру.

Въ селѣ Санаинъ въ то лѣто жилъ на дачѣ тифлисскій архіепископъ, Гарегинъ Сатуніанцъ, видный, представительный и также угодный начальству, съ хорошими связями и даже съ надеждой поставить свою кандидатуру на выборахъ католикоса.

Горные анархисты сдѣлали дерзкую попытку похитить архіепископа среди бѣла дня изъ его резиденціи въ людномъ селѣ.

Мы пріѣхали дня черезъ два послѣ этого случая. Почтенный прелатъ, волнуясь, разсказывалъ намъ подробности этого случая: Какъ анархисты пришли и стали вызывать его будто бы къ благочестивымъ людямъ, ожидающимъ на дворѣ. А потомъ схватили его за полы и стали тащить. Хотѣли стрѣлять въ него, побили его спутника, епископа, и онъ спрятался въ чуланъ, а архіепископъ вырвался и заперся въ кабинетѣ. Потомъ схватилъ ружье и сталъ стрѣлять изъ окна. Разбойники увели его молодого племянника. Но онъ выдалъ себя за прислужника, они повѣрили и отпустили его.

Храбрѣе всѣхъ держала себя большая домашняя собака. Она бросилась на разбойниковъ и схватила одного. Но они выстрѣлили въ нее и ранили ее въ бокъ.

Послѣ того они ушли и съ околицы села послали архіепископу заказъ со встрѣчнымъ пастушонкомъ:

— Пусть пришлетъ пятьсотъ рублей, не то убьемъ. Скажи: «никого не жалѣемъ, собаку только жалѣемъ. У васъ только она одна, какъ надо, человѣкъ».

Послѣ этого случая консисторія прислала стражниковъ, а начальство — казаковъ. По этому поводу крестьяне говорили мнѣ, почесывая въ затылкѣ:

— Стражниковъ мы содержимъ, а они въ монастырѣ сидятъ, никуда не выходятъ. Мы сами сторожимъ безъ платы на нашемъ кормѣ. Вотъ такъ дѣла!..

Начальство оцѣнило головы Зубяна и Вермишева въ 2,000 руб., «для пользы дѣла», какъ сказано въ приказѣ. Но пользы отъ этого пока не видно. Разбойники скрываются въ горахъ. Въ разныхъ селахъ у нихъ есть сообщники, которые носятъ имъ пищу и передаютъ вѣсти. Платятъ они щедро и вообще денегъ не жалѣютъ.

Враговъ своихъ они караютъ свирѣпо.

Такъ, напримѣръ, они убили не очень давно троихъ братьевъ, крестьянъ изъ села Чачканъ, которые хотѣли ихъ выдать мѣстному приставу, и будто бы даже съ одного изъ убитыхъ содрали кожу. Потомъ они заманили въ засаду и самого пристава и ранили его въ плечо. Пришлось ампутировать руку.

Съ богатаго крестьянина Араева, мѣстнаго ростовщика, они потребовали выкупъ. И, въ наказаніе за неуплату, напали на его стада, убили восемь кобылъ, застрѣлили собакъ, изрѣзали шатры и отогнали барановъ…

На зиму разбойники уходили на югъ въ Нахичевань и тамъ жили въ покоѣ.

Населеніе относится къ разбойникамъ какъ-то двойственно. Съ одной стороны, они грабятъ только богатыхъ, чужихъ или своихъ, разница не велика.

Мнѣ разсказывалъ одинъ старый крестьянинъ, какъ эти анархисты перехватили на дорогѣ экипажъ одной тифлисской купчихи:

— Высадили ее чинно, благородно. Дочь-красавица съ нею, они отпустили ее домой честно. Провожатый былъ съ ними, его тоже отпустили. А купчиху потихоньку увели вверхъ въ горы и посадили въ пещеру. И черезъ три дня взяли за нее три тысячи рублей.

Надо было слышать, съ какой интонаціей произносились эти эпитеты: чинно, благородно, честно, потихоньку.

Конечно, разбойники убиваютъ своихъ враговъ, но по кавказскимъ понятіямъ это самое естественное дѣло. Это ихъ частные счеты, и никому не слѣдуетъ вмѣшиваться. Но съ другой стороны, населеніе тоже страдаетъ отъ этихъ непрерывныхъ военныхъ дѣйствій. Напримѣръ, у того же Араева въ табунѣ была чужая лошадь. Разбойники заодно убили и ее. Хозяинъ ея пришелъ къ Араеву съ претензіей: «Убили за твои грѣхи. Ты заплати». Слово за слово. Выхватили револьверы, стали стрѣлять, убили чужого ребенка, шедшаго по улицѣ, нѣсколько человѣкъ ранили.

Населеніе разбойниковъ боится и не знаетъ, что съ ними дѣлать.

Крестьяне разсказывали мнѣ довольно откровенно:

— Мы имъ говорили. «Вы хотите разорить насъ. Сколько тысячъ вы набрали, куда дѣвали?» — «А кто знаетъ, — говорятъ. — Тому, другому давали. Теперь ничего нѣтъ». — «Уходите отсюда», — говоримъ. — «Не уйдемъ, — говорятъ. — А если на зиму уйдемъ, на будущее лѣто опять придемъ»…

Противъ этихъ запутанныхъ и трудныхъ отношеній начальство нашло премудрое средство, военную экзекуцію.

Казачій отрядъ въ 200 человѣкъ вмѣстѣ съ офицеромъ былъ отправленъ не то чтобы ловить преступниковъ, а принуждать населеніе къ ихъ поимкѣ и выдачѣ.

Мясо и хлѣбъ для отряда доставляютъ крестьяне.

Я видѣлъ этотъ отрядъ внизу у полотна желѣзной дороги. Лошади стояли у коновязей, и казаки сидѣли у костровъ и жарили куръ, а у вагоновъ стоялъ большой столъ, покрытый бѣлой скатертью и уставленный тарелками и бутылками. Начальникъ станціи гостепріимно угощалъ на чистомъ воздухѣ казачьихъ офицеровъ. Въ то же самое время, несмотря на страдную пору, была собрана противъ разбойниковъ крестьянская облава. Изъ одного села Акури было послано въ нарядъ 25 человѣкъ. Я встрѣтилъ человѣкъ шесть въ духанѣ у станціи. Это были рослые молодцы, но почти безъ оружія.

— Начальство велѣло намъ взять оружіе, — говорили они. — А мы говоримъ: «Откуда его взять? Вы вѣдь насъ обезоружили». А они говорятъ: «Откуда хотите. Продайте барановъ и купите винтовки. Небось, по приказу своихъ комитетовъ покупали, когда хотѣли». Мы стали просить казенныя берданки, да они не дали.

Въ концѣ концовъ эти воины поневолѣ вышли въ поле съ старыми пищалями, съ турецкими ружьями системы Пибоди и Мартини, которыя остались здѣсь еще со временъ русско-турецкой войны.

Одинъ изъ моихъ спутниковъ подумалъ и сказалъ: — А вѣдь они подъ конецъ отберутъ у васъ это оружіе.

— Ну, ничего, — успокоительно говорили крестьяне, — это самое плохое.

Они разсказали мнѣ, что всѣ хорошіе стрѣлки остались дома. Ибо хорошему стрѣлку неприлично вступаться въ такое дѣло. Пожалуй, стрѣлять доведется.

Мимо выстрѣлить, только славу испортить. Попасть — человѣка убить и враговъ нажить.

Ловить такой облавой горныхъ разбойниковъ это все равно, что ловить бреднемъ комара. Вдобавокъ, по нѣкоему молчаливому соглашенію разбойниковъ, ихъ пособниковъ, населенія и даже полиціи, облава была направлена въ такія мѣста, гдѣ разбойниковъ не было и быть не могло. Судьба пострадавшаго пристава была у всѣхъ на памяти.

Разумѣется, облава никого не изловила. И начальство подъ конецъ разсердилось и, дѣйствительно, отобрало у крестьянъ ихъ жалкія пищали и ржавыя винтовки, — ибо Кавказъ долженъ быть разоруженъ…

Все вышло, какъ полагается, и все осталось по старому. Населеніе на своемъ мѣстѣ, разбойники на своемъ и начальство на своемъ.

Я подробно разсказалъ этотъ случай, ибо онъ очень типиченъ для современнаго Кавказа. Всѣ эти подметныя письма, похищенія, выкупы, облавы, съ участіемъ полиціи и безъ онаго, больше всего похожи на какой-то нелѣпый, кровавый, трагическій водевиль. Они происходятъ только потому, что въ жизни нѣтъ никакого творчества, или ему не даютъ развернуться. Кто можетъ, — грабитъ: тифлисскіе охранники, или горные анархисты, или даже общій союзъ охранно-анархическій.

Для армянскаго населенія, какъ я уже говорилъ, болѣе героическій характеръ имѣла война съ татарами, ибо она захватила всѣ классы и пробудила въ народѣ рѣшимость стоять до послѣдняго.

Я встрѣтилъ на Алавердскомъ заводѣ шушинскаго дружинника. Онъ разсказывалъ мнѣ подробности пятимѣсячныхъ уличныхъ сраженій, которыя выдержалъ этотъ несчастный городъ, когда женщины и дѣти гибли въ огнѣ и все населеніе сидѣло безъ хлѣба, какъ въ новомъ Портъ-Артурѣ. Но любопытнѣе этихъ подробностей было настроеніе сражавшихся.

— Во время второй рѣзни, — разсказывалъ дружинникъ, — мы сидѣли вверху впереди своего города, а татары сидѣли внизу впереди своего. Между нами была полоса горящихъ домовъ, куда не ходили ни мы, ни они. Настала ночь. Татары перестали стрѣлять. Вышла луна и смотрѣла намъ въ лицо. Мы сидѣли и ждали. И вотъ, изъ татарскаго города снизу донесся голосъ, тонкій, высокій, какъ плачъ. Пѣлъ татаринъ, должно быть, на кровлѣ высокаго дома. И оттого голосъ его катился далеко и ясно. Онъ прославлялъ павшихъ татаръ и армянъ и проклиналъ живыхъ, которые третій мѣсяцъ дерутся и не могутъ дойти до конца. И наши дружинники молчали и слушали и плакали.

Здѣсь въ Лорійскомъ округѣ все обошлось гораздо благополучнѣе. Одинъ изъ моихъ спутниковъ, Іованнесъ Туріанцъ, извѣстный армянскій поэтъ, горійскій уроженецъ и патріотъ, разсказывалъ мнѣ:

— Когда началась смута, начальство устранилось, приставъ уѣхалъ. Мы остались сами. Кругомъ насъ татарскія села лежатъ, какъ кайма. Я подумалъ, собралъ двѣ сотни всадниковъ, хорошихъ, вооруженныхъ, сдѣлалъ бѣлый флагъ и поѣхалъ по татарскимъ селамъ. Пріѣдемъ, встанемъ на площади, затрубимъ въ трубу и соберемъ народъ. Я рѣчи говорилъ о мирѣ. И татары выходили и тоже говорили. Одна татарка вышла подъ чадрой и такъ говорила за миръ, что всѣ плакали. А послѣ рѣчей праздникъ устроимъ, джигитовку, барановъ жаримъ. Всякое бывало. Одинъ разъ изъ селенія Куртахъ помѣщикъ прислалъ жалобу противъ крестьянъ. Одинъ потравилъ поле, другой согналъ свою скотину съ кочевья на его поле, третій согналъ, весь хлѣбъ потравили. Я взялъ двадцать-пять всадниковъ, пріѣхалъ. Собралъ крестьянъ и говорю при нихъ дружинѣ: «Ребята, пообѣдайте, поотдохните, а къ вечеру идите на поле, какую скотину найдете, загоните въ ограду. Будемъ разбирать дѣло». Вечеромъ вышли на поле, а крестьяне смѣются: «Черта съ два найдешь хоть одну».

Въ сущности говоря, Іованнесъ Туріанцъ больше года былъ Лорійскимъ исправникомъ, разсылалъ приказы, даже получалъ офиціальныя бумаги. Стражники и казаки, оставшіеся въ Лори, писали ему просьбы о защитѣ и пропитаніи.

Его хотѣли потомъ отдать подъ судъ, но мирный характеръ его дѣятельности былъ слишкомъ очевиденъ для всѣхъ.

До сихъ поръ Іованнесъ Туріанцъ остается однимъ изъ самыхъ популярныхъ людей въ Дорійскомъ округѣ.

Даже горные разбойники прислали ему обидчивый упрекъ: «Зачѣмъ ты отослалъ свою семью въ Гзехъ, а своимъ одиннадцати дѣтямъ велѣлъ не отходить далеко отъ деревни? Кровная обида. Думаешь, кто-нибудь посягнетъ на твоихъ дѣтей? Правда, три года тому назадъ ты вздулъ меня, такого-то, но вздулъ за дѣло».

Общіе итоги убытковъ армяно-татарской рѣзни по послѣднему подсчету таковы: въ четырехъ губерніяхъ пострадало 7 городовъ и 252 селенія, 119 армянскихъ и 133 татарскихъ. Было разрушено или потерпѣло ущербъ 14,680 домовъ, — армянскихъ 7,560, татарскихъ 7,120. Имущество истреблено до 10 милліоновъ, на вооруженіе истрачено до 5 милліоновъ. Такую цѣну, не считая цѣны крови, заплатили два племени за свою вражду и за свое послѣдующее примиреніе.

Я описывалъ условія жизни армянскаго сельскаго народа. На фонѣ этихъ условій выросла и развилась интеллигенція, демократическая и націоналистическая, мрачная и рѣшительная. Она мало похожа на насъ, уже и нетерпимѣе, зато не знаетъ рефлексовъ и колебаній, знаетъ только одну дорогу и одну цѣль. Она создала литературу при населеніи въ милліонъ съ четвертью, въ предѣлахъ Закавказья, создаетъ и расширяетъ школу, не жалѣя усилій.

Однако армянская школа до сихъ поръ не можетъ наверстать послѣдствія недавнихъ запрещеній и вернуться къ размѣрамъ, которые она имѣла до конфискаціи имуществъ. Армяне съ горечью вспоминаютъ, что закрытіе школъ произошло еще при министрѣ Деляновѣ, который былъ, какъ извѣстно, армянинъ. Вотъ оно, бюрократическое безпристрастіе…

Впрочемъ, теперь почти каждый мѣсяцъ вырастаютъ новыя школы.

Интеллигенція много работаетъ и не забываетъ обидъ старыхъ и новыхъ: и ненавидитъ она лучше и постояннѣе насъ.

Мой добрый пріятель, инженеръ Аріарани, говорилъ мнѣ:

— Лѣтъ пятьдесятъ тому назадъ мы всѣ поголовно были русскими патріотами. Русская сила спасала насъ отъ турокъ, а армянскіе генералы помогали Россіи завоевывать Кавказъ и Азіатскую Турцію. Лазаревъ, Аргутинскій, Лорисъ-Меликовъ, Теръ-Гукасовъ. И никто не хотѣлъ писаться на янцъ, всѣ писались и назывались по-русски на овъ: Акоповъ, Мелконовъ. Съ того времени много воды утекло и много крови. Вы думаете, мы забыли, какъ ванскихъ бѣженцевъ ловили на русской границѣ и возвращали назадъ въ Турцію подъ курдское копье? Случалось, даже офицеры жалѣли и плакали: ничего не подѣлаешь, приказъ…

— Недавно въ клубѣ я заспорилъ съ русскимъ инженеромъ, коллегой, изъ истинно-русскихъ. Сталъ припирать его къ стѣнѣ. — «Зачѣмъ, говорю, это было нужно: лойяльный народъ превращать въ нелойяльный?» А онъ усмѣхнулся такой нехорошей усмѣшкой и говоритъ: «За то мы вамъ рыло наклеили». Вотъ ихъ политика. Армяшки, жиды, полячишки, чухна. Вездѣ враги, даже именъ человѣческихъ у нихъ нѣтъ для насъ. Было время, вся турецкая Арменія встала бы, какъ одинъ человѣкъ и потянула къ Россіи. Зачѣмъ вы пропустили и отбросили насъ? Въ исторіи нельзя отбрасывать. А теперь въ Турціи конституція, и въ турецкомъ парламентѣ будетъ больше армянскихъ депутатовъ, чѣмъ въ нашей третьей думѣ…

Въ исторіи нельзя отбрасывать…