Жестокие казни Дракулы производили особенно ошеломляющее впечатление из-за того, что прежде в румынских землях существовала довольно мягкая система наказаний. Действовавшее там церковное право предусматривало, к примеру, за убийство пять лет поста и ежедневное чтение 150 молитв «Отче наш», за воровство из храма — 50 ударов розгами и три года поста. В городах не было ни тюрем, ни постоянных палачей. Самое тяжкое преступление, заговор против князя, наказывалось отсечением головы с конфискацией имущества — но без всяких репрессий в отношении родных.

Такое положение в условиях постоянных войн и мятежей неизбежно вело к разгулу преступности, с которой Дракуле, желающему навести порядок в стране, пришлось бороться самыми суровыми способами. Инструменты для этой цели он мог позаимствовать в Трансильвании, где в 1453 году было введено магдебургское право, предусматривающее смертную казнь — причем весьма изощренную и болезненную — за 53 вида преступлений. Турки, творившие массовые расправы над «неверными», также внесли свой вклад в ужесточение нравов: именно их приход открыл в Румынии эпоху кровавых казней и пыток, которыми отличились многие местные правители. То же сажание на кол стало привычным настолько, что еще в 1785 году «цивилизованные» австрийцы казнили этим способом вождей крестьянского восстания в Трансильвании. Но это был явный пережиток — пик суровости наказаний Европа пережила как раз в XV–XVI веках, на переходе от средневековья к новому времени.

Написанные на исходе этой эпохи слова Шекспира «распалась связь времен» с гениальной простотой выражают суть случившегося. В условиях распада привычных родственных, идеологических, вассальных связей одни европейцы кинулись в водоворот религиозных и гражданских войн. Другие, обездоленные бурными экономическими сдвигами, занялись разбоем, воровством и нищенством — все это серьезно угрожало покою и безопасности не только простых обывателей, но и самого государства. Поэтому многие правители, вовсе не бывшие патологическими садистами, вынуждены были массово обезглавливать, вешать, топить нарушителей закона. Особенно свирепым было преследование нищих и бездомных, которые в отдельных регионах составляли до 10 процентов населения. Печально знаменитые «законы против нищих» Генриха VIII Английского унесли до 100 тысяч жизней. Особой свирепостью отличалось законодательство в Центральной Европе, в том числе в Венгрии и Трансильвании. Там широко применялись такие виды казни, как сдирание кожи, сваривание в кипящем масле, ослепление, четвертование, колесование, заливание в рот и уши расплавленного свинца, а также, как уже говорилось, сажание на кол. Дракула выделялся разве что тем, что его казни совершались демонстративно, даже театрализованно — явно не для удовлетворения кровожадной натуры воеводы, а для примера его незаконопослушным подданным.

Стоит отметить и то, что поступки воеводы вполне соответствовали политической философии Ренессанса, когда правители, прежде хотя бы теоретически соотносившие свои действия с христианскими нормами, стали руководствоваться только собственной волей и страстями. «Государь» Макиавелли еще не был написан (он появится только в 1517 году), но основные его нормы уже воплощались в жизнь европейскими монархами. Вспомним, что еще при жизни Дракулы французский король Людовик XI держал своих врагов в железных клетках, медленно убивая их голодом, а вскоре после смерти господаря Ричард III Английский прикончил юных сыновей своего предшественника, чтобы захватить трон. На Руси в те годы великий князь Василий II и его противники «вынимали очи» друг другу в борьбе за трон. Итальянские государи, щедрые покровители художников и ученых, зверствовали еще пуще — неаполитанский король Ферранте, к примеру, мумифицировал казненных врагов в причудливых позах и показывал их трупы гостям. Тиран Римини Сиджисмондо Малатеста, прозванный «двуногим зверем», грабил церкви, убил двух своих жен (одну заколол кинжалом, другую отравил), насиловал собственных дочерей и даже зятьев. Чуть позже на всю Европу прославились кровавые дела семейства Борджиа, особенно поразительные из-за того, что глава этой семьи был римским папой, непогрешимым наместником Христа. На этом мрачном фоне деяния валашского князя выглядели не исключением, а скорее правилом.

Как ни странно, он был не одинок и в ославленном на века обычае обедать и пить вино среди казненных — что и стало главным поводом для его обвинения в вампиризме. То же самое делал «белый рыцарь» Янош Хуньяди, однажды приказавший накрыть себе стол на поле битвы среди умирающих турок. Тем же занимались венгры после победы над турками у Кеньермезё в 1479 году, причем их командир Пал Кинижи потом еще и плясал на вражеских трупах, держа при этом в зубах отрубленную голову турка. По легендам, такие же пиры среди мертвецов устраивал Иван Грозный со своими опричниками, но это ничем не подтверждается — как, впрочем, и пирушки Влада. Стоит отметить, что подобные же пиры гонителей христиан на фоне казненных (в том числе посаженных на кол) мучеников нередко изображались на иконах, что могло стать примером как для самого валашского воеводы, так и для сочинителей баек о нем.

Авторы, пишущие о Дракуле — как в его времена, так и сейчас, — часто рисуют фантастическую картину царства смерти, в которое превратились его владения. Красноречивее всех оказался турецкий хронист Турсун-бег: «Тараклу был безжалостен к своим подданным, как злейший тиран. Если в какой-нибудь деревне кто-либо совершал преступление, этот изверг карал всех жителей вместе с их женами и малолетними детьми, сажая их на колы. В своей столице Агач-Хиссар (Тырговиште), где он жил в деревянной крепости, он посадил большой сад, протянувшийся на шесть лиг и окруженный стеной с воротами по обеим сторонам. Перед этими воротами он велел сажать на кол венгров и мятежных валахов с молдаванами. За пределами крепости рос лес, и на каждой ветви каждого дерева висело не менее чем по одному повешенному. И он запрещал снимать их и хоронить, угрожая повесить рядом всех, кто попытается это сделать»[53].

Конечно, этот сад из «Тысячи и одной ночи» выдуман — на самом деле казни обычно совершались рядом с господарским дворцом в Тырговиште. Этот дворец на краю города не раз разрушался и восстанавливался, и до наших дней дожили только его развалины, раскопанные и частично отреставрированные в течение XX века. Дворец начал строить Мирча Старый, но при Дракуле он был обновлен и окружен стеной; воевода построил также 27-метровую башню Киндия (Рассветная), с верхушки которой, как говорят, любил наблюдать за казнями. В наши дни башня заботливо отреставрирована, и на трех ее этажах работает музей Дракулы. С нее хорошо виден фундамент дворца, где в подвалах находились тюрьма и камера пыток. На несохранившемся первом этаже дворца располагался тронный зал, где проходили важные церемонии, а на втором этаже — жилые покои и домовая церковь. Дворец был невелик, и большие приемы устраивались во дворе — его контуры тоже сохранились. Судя по ним, там могло уместиться максимум 50–60 колов с посаженными на них людьми, но никак не сотни и тем более не тысячи.

Не менее важно несоответствие во времени. Сажание на кол одного человека даже при большой сноровке палачей занимало не меньше получаса, а казнь сотен жертв растянулась бы на несколько суток. Такое если и происходило, то не больше трех-четырех раз за все правление Дракулы — ведь ему, помимо казней, нужно было заниматься укреплением обороны, строительством, приемом послов, решением судебных дел и прочими обязанностями правителя, о которых говорит его обширная переписка. При этом даже фантазер-турок признает, что на кол отправляли прежде всего мятежников, воров и разбойников, а их в небольшой стране не могло быть слишком уж много — даже если их действительно казнили с женами и детьми. Народный фольклор так и говорит: честным людям при Дракуле бояться было нечего, он казнил только преступников и изменников-бояр. При всей сомнительности таких утверждений их передавали из поколения в поколение сами румыны, в то время как «черную легенду» о воеводе конструировали в основном иностранцы, знакомые с положением в Валахии большей частью понаслышке.

Нет, не зря Дракула подозрительно относился к чужеземцам, поголовно видя в них шпионов! Все авторы пишут, что среди его жертв было много немцев, венгров, турок. Часто его гнев обрушивался на цыган, которые не только были чужаками, но и пользовались репутацией воров и чародеев. Не только памфлеты, но и румынские предания повествуют, как господарь сварил троих цыган живьем и заставил весь табор есть их мясо. Но не просто так, а чтобы заставить цыган (в другой версии татар) сражаться против турок:

«Пришли в его страну около трех сотен цыган. И он взял трех самых главных из них, зажарил их на огне и заставил остальных цыган их съесть, говоря: “Или вы все съедите друг друга, пока никого не останется, или отправитесь сражаться с турками”. И они все согласились биться с турками, когда он только пожелает. Он же нарядил их всех в коровьи шкуры вместе с их лошадьми, и когда они двинулись на врага, турецкие лошади испугались и понесли, и цыгане погнались за ними. Не сумев сдержать своих лошадей, турки въехали в глубокую реку и все утонули»[54]. Так цыгане оказались невольными помощниками Дракулы, хотя в других легендах, как и в романе Брэма Стокера, они помогают ему вполне добровольно.

Об этом эпизоде пишет и Бехайм, считающий, однако, что цыгана (одного, по его версии) воевода велел повесить за воровство. А когда другие цыгане заявили, что королевский указ запретил их вешать, Дракула вполне в духе своей «зломудрости» распорядился сварить его в котле. Отношение своего героя к иностранцам мейстерзингер обобщает в таких словах:

В истории, однако, остались факты неприязненного отношения Дракулы только к туркам и трансильванским саксам, причем в обоих случаях для этого имелись веские причины. В марте 1457 года он отправил в Брашов и Сибиу очередные письма с требованием выгнать из этих городов претендентов Дана и Влада Монаха. Письмо городскому совету Сибиу за вежливыми формулами скрывало целый список претензий: «Приветствую от всей души знатных мужей, дальновидных и осмотрительных господ, благородных отцов, братьев, друзей и соседей наших. Вы хорошо знаете и помните все соглашения и клятвы, заключенные между нами и подкрепленные договорами. Пока мы живы, они никоим образом и никогда не должны нарушаться, поэтому у нас, и у вас хранятся грамоты с их изложением.

С нашей стороны нет и не было никакого намерения навредить вам. Однако мы узнали, что вы втайне от нас вступили в сговор с людьми валашского священника, называющего себя сыном воеводы. Мы узнали также, что ваши сограждане Петер Гереб де Вингарт, а также Петерман, сын покойного Петермана, готовятся вступить в вечное владение нашими таможнями в Рукере и Брэиле, которые им подарил и обещал этот священник. Вспомните и о случае, когда мы в наших странствиях прошли через ваши земли вопреки вашему запрету. Тогда вы сговорились и устроили так, чтобы благородные господа Иоанн Гереб де Вингарт и Николаус де Визакна подстерегли нас в городе Джод и попытались убить. Этим вы желали добиться любви господаря Владислава.

Благодарение Господу, моя власть простирается всюду без помощи других людей. С вами мы заключили добрый и нерушимый мир, но если вы окажетесь врагами, то будете враги. Теперь мы вполне понимаем, каким образом вы хотели добиться, чтобы тот валашский священник, что называет себя сыном воеводы, унаследовал то, что по праву принадлежит мне. И если он еще что-то против меня предпримет, то лишь потому, что вы ему это постоянно советуете. То же касается и земель Амлаша, которые он грозится захватить: он может сделать это по своей воле и одновременно по вашему желанию. Вследствие сложившихся обстоятельств мы настоятельно просим вас, чтобы вы ради Бога и заповедей католической веры, а также ради братства и дружбы между нами ответили нам письмом или по-другому уведомили, желаете ли вы оставаться верными соглашениям и положениям, закрепленным в грамотах, что хранятся у нас и у вас. Но даже если вы не захотите нас уведомить, мы сможем дать вам отпор и править дальше.

Дано в Тырговиште в понедельник после дня блаженного папы Григория (14 марта. — В. Э.) года…

Влад, воевода, брат, сын и слуга ваш во всем.

Знатным мужам, дальновидным и осмотрительным господам — Освальду, главе города, судьям и советникам Германштадта, одного из семи саксонских городов, нашим друзьям и соседям, которых мы искренне уважаем»[55].

Как видно, Дракула считал городские власти Сибиу виновными не только в поддержке Влада Монаха, но и в уже упомянутом покушении на него, вдохновители которого постоянно жили в этом городе. Один из них, Петер Гереб, граф де Рошия, несколько раз был мэром Сибиу; другой, Петерман де Лонго-Кампо, прежде жил в Валахии, а теперь владел половиной герцогства Амлаш. Господаря особенно разгневало то, что претендент обещает передать саксам валашские таможни, дававшие казне княжества немалую часть доходов. Дело было не в самом Владе Монахе, которому тогда было около тридцати — он, как показали последующие события, был человеком не слишком деятельным, не отличавшимся жестокостью и коварством. За его спиной стояли бежавшие в Трансильванию сторонники Владислава, связанные и с саксами, и с венгерским двором. Даже расправившись со всеми врагами внутри страны, господарь всегда мог ждать удара от изгнанников, которым так упрямо и недальновидно помогали его немецкие «друзья и соседи».

На послания Дракулы патриции обоих городов вновь ответили глухим молчанием. В следующем месяце, сразу после расправы над боярами, он с конным войском вторгся в Трансильванию. Вторжение было согласовано с новым союзником Михаем Силади, который объявил войну саксонским городам. Дело в том, что Силади хотел посадить на трон Венгрии племянника, Матьяша Корвина, а немцы поддерживали своих соплеменников Габсбургов. Узнав о нападении Дракулы, Брашов и Сибиу в панике затворили ворота, и валахи несколько дней беспрепятственно грабили окрестные деревни. Господарь приказал преподать саксам урок, и его подчиненные старались как могли. Сочинители кровавых анекдотов о Дракуле упорно игнорируют хронологию, но похоже, что именно той весной были уничтожены немецкие деревни Кастенхольц, Нойдорф, Хольцмайна и другие в окрестностях Сибиу. На колы там никого не сажали — просто сожгли селения вместе с жителями, которых заперли в их домах. Об этом пишет Бехайм, которому можно и не верить, но подобные экзекуции Дракула не раз совершал и позже.

По сообщению того же Бехайма, многие саксы были угнаны в Валахию и там все-таки посажены на кол, но последнюю деталь поэт, похоже, присочинил. Скорее всего, пленные были заложниками, ради возвращения которых городской совет Брашова осенью 1457 года начал переговоры с Владом и Михаем Силади. 23 ноября в Праге умер злополучный Ласло V, оставив венгерский трон вакантным. Его советники продолжали держать в тюрьме главного претендента, четырнадцатилетнего Матьяша Корвина, но знать все громче требовала его освобождения. В этой неспокойной обстановке Дракула и брашовяне предпочли оперативно достичь соглашения. Саксы обязались выгнать из города Дана и впредь не поддерживать врагов воеводы, а взамен получили пленников и все торговые привилегии, которыми пользовались прежде. Дракулу такое положение не устраивало и он собирался изменить его, но позже. 1 декабря он писал городскому совету Брашова:

«Знайте, что я исполню всё, что велел мой господин и старший брат Михай Силади, и клянусь поддерживать мир с вами и открыть для ваших людей все пути к нам, чтобы они покупали и продавали свободно, без забот и убытка, как будто находятся в своей стране. Пускай и наши люди свободно, без всякого ущерба, приходят к вам, как приказал мой господин и старший брат Михай Силади. Но я согласен на это только до тех пор, пока он пребудет в мире с вами — то же буду делать и я»[56]. В дополнение к свободе торговли Брашов согласился изгнать Дана и выплатить 10 тысяч Силади, который быстро становился самой влиятельной политической фигурой Венгрии. В январе 1458 года он то уговорами, то угрозами заставил венгерских дворян признать Матьяша Корвина королем на съезде в Ракошмезе. Через месяц новый король был освобожден и привезен в Буду, а Силади стал на ближайшие пять лет его опекуном.

Совсем еще мальчик, Матьяш был блестяще образован и наделен острым умом. Довольно скоро он избавился от опеки магнатов и правил единовластно, виртуозно сталкивая между собой феодальные группировки. Венгрия при нем из дикой европейской окраины превратилась в оплот Ренессанса; в Буду, прозванную «дунайской жемчужиной», потянулись художники, скульпторы, архитекторы из Италии и Германии. Королевская библиотека Корвиниана славилась на всю Европу. Стараясь скрыть свое «низкое» румынское происхождение, Матьяш отрекся от фамилии Хуньяди, приказав придворным историкам вывести его от римского рода Корвинов — на самом деле, это прозвище, означающее «ворон», произошло от родового герба, на котором был изображен ворон с кольцом в клюве. Была и другая версия, выводившая род короля от древних гуннов, а самого Матьяша объявлявшая «новым Аттилой», которому суждены великие завоевания.

Честолюбивый юноша действительно был намерен сделаться императором и покорить Восточную Европу, а потом и Азию. Великим замыслам мешали слабое здоровье и полное отсутствие полководческих талантов, которое отчасти компенсировалось умом и коварством. Осуществление своих планов Матьяш начал с создания первой с римских времен постоянной армии — «черного войска» чешских и немецких наемников, хорошо оснащенного пушками и аркебузами. Этому воинству, которое возглавил беглый гетман чешских гуситов Ян Искра, через несколько лет суждено будет сыграть роковую роль в судьбе Дракулы.

Но вначале приход Матьяша к власти обрадовал валашского господаря. Его союзник Михай Силади не скрывал ненависти к туркам и вдохновлял молодого короля на новый крестовый поход, чтобы сокрушить османскую мощь и снова водрузить крест на берегах Босфора. Эти планы поддерживал новый римский папа Пий II, Энео Сильвио Пикколомини, мечтавший лично повести флот европейцев на Константинополь, как Нестор на Трою. Родившийся в 1405 году аристократ из Сиены, поклонник античности и отец нескольких внебрачных детей, в 25 лет решил сделать духовную карьеру и быстро стал секретарем папской курии, а потом и советником императора Фридриха III. В 1458 году его избрали папой, но он по-прежнему проводил ночи за сочинением эротических стихов и своих «Комментариев» — единственных за всю историю папских мемуаров, где среди прочего говорится и о Дракуле. Интересуясь всем на свете, Пий II знал ситуацию во всех уголках Европы и один из немногих сознавал, какую опасность несет Османская империя. Крестовый поход стал его «идеей фикс», ради которой он мог пожертвовать здоровьем, деньгами и даже папским авторитетом.

Вдохновленный Дракула был готов встать в ряды крестоносцев — хотя он не носил, как его отец, регалии ордена Дракона, кто мешает ему вступить в другой рыцарский орден или даже основать свой собственный? Теперь, когда в союзниках у него были венгры и молдаване, он чувствовал себя невероятно сильным, готовым на любые подвиги. В конце концов, ему не было еще и тридцати…

Соглядатаи доносили султану Мехмеду II, что его вассал Влад собирает армию и возводит укрепления. Построив крепость Поенари, он также обновил укрепления Тырговиште, выстроив новые стены и уже упомянутую сторожевую башню Киндия. Господарь также основал к югу от столицы новый город Бухарест (Букурешть) — впервые он упоминается в дарственной от 20 сентября 1459 года. Возможно, Дракула хотел перенести туда столицу, поскольку сразу стал строить посреди городка свой дворец, остатки которого сохранились до сих пор, и при помощи саксонских мастеров окружил его мощными стенами. Бухарест должен был стать форпостом против турок, центром оборонительной системы, в которую входили также монастыри Снагов и Комана. Обе обители, расположенные на островах в болотистой местности вокруг Бухареста, были прекрасными природными бастионами, обе получили от господаря щедрые пожертвования и обе позже стали причастны к тайне его могилы и посмертной участи.

Вообще страна, которая, казалось бы, должна обезлюдеть от массовых казней, при Дракуле процветала. Точных данных у нас нет, но складывается впечатление, что в его правление население росло, строились новые деревни, а города расширяли свои границы. Тех, кто основывал поселения на новом месте, господарь освобождал от налогов на 20 лет — сохранились грамоты на этот счет, выданные деревням Албутеле и Владая. Помимо городов и крепостей, были построены новые церкви в Тыргшоре, Балтени, Константинешти. По предположению ученых, именно в правление Дракулы началась разработка железных и серебряных шахт в предгорьях Карпат. Все это не только укрепляло страну, но и давало работу тысячам бедняков — похоже, Влад боролся с бедностью не только путем массового сжигания нищих… Много позже румыны, задавленные гнетом турок и их прислужников-бояр, с тоской вспоминали «золотые дни воевод Мирчи и Влада».

Представление о повседневной работе господаря, известной потомкам куда меньше, чем войны и казни, дают 14 сохранившихся грамот Дракулы. Все они посвящены обыденным, даже скучным темам — чаще всего земельным пожалованиям и урегулированию споров, связанных опять-таки с землей. Некоторые грамоты дополнены особым, необычным на первый взгляд пунктом. Например, дарение земель своим приближенным Стеву и Андрею с сыновьями в 1459 году он завершил так: «Если тот, кто после моей смерти унаследует престол Валахии — будь то мой сын, иной родственник или, по нашим грехам, кто-то другой из нашего рода — умножит, сохранит и обновит эту мою волю, пусть Бог вознаградит его. Если же он не обновит или отменит ее, пусть Бог накажет его и истребит тело его в этом мире, а душа его в ином мире пребудет в обществе Иуды, Каина и прочих, о ком сказано: кровь его на вас и на детях ваших. Да будет так ныне и вовеки, аминь!»[57] Эти проклятия отражают тот факт, что в Валахии, как и других восточноевропейских странах, воля одного правителя была не обязательна для других. В итоге каждый господарь после прихода к власти должен был подтверждать — или не подтверждать — пожалования и привилегии, данные его предшественниками, на что уходило немалое время, особенно в условиях постоянной смены правителей.

Почти каждая грамота воеводы завершается списком приближенных, участвовавших в ее подписании: по таким спискам можно судить об изменении состава правящего класса. Мы уже сравнивали Дракулу с Иваном Грозным — хотя эти люди, как и их страны, были очень разными, но действовали они в похожих условиях. Потому и методы у них были похожи, хотя о правлении Дракулы мы знаем несравнимо меньше — можно лишь строить догадки. Известно, что отличившихся воинов он переводил в категорию «храбрецов» (viteazi), выдавая им щедрое жалованье и позволяя сражаться не в пешем, а в конном строю. Они занимали важные места не только в армии, но и в администрации, потеснив представителей старых боярских фамилий.

О подозрительном отношении Дракулы к боярам можно судить уже по тому, что высшие чиновники при нем менялись почти каждый год; если в 1457 году логофетом был боярин Опря, то через год эту должность уже занимал Казан. Спэтаром Дракулы вначале был Молдовян, потом эту должность занял уже упоминавшийся Драгомир Цакал, но и он не задержался надолго. Храбрый и преданный воеводе Драгомир просто оказался плохим стратегом и был заменен более способным кандидатом, не утратив при этом доверия Дракулы. Однако дело было не только в практической пользе — похоже, Влад постоянно устраивал перетряски среди высших сановников, переводя их с одной должности на другую, чтобы они не успели обрасти связями и сторонниками. Если прежние (и последующие) господари держали рядом с собой почти исключительно бояр, то при Дракуле возросла роль незнатных придворных. Одним из них был Раду, называвший себя персидским словом Фарма, «грамотей» — он был бессменным секретарем воеводы, исполнявшим самые ответственные его задания.

О том, что Дракула привлек к управлению страной новых людей, наиболее внятно пишет Лаоник Халкокондил: «Придя к власти, он сперва создал корпус телохранителей, постоянно охранявших его. Потом он приказал тайно схватить тех лучших людей его страны, кто, по его мнению, замышлял измену, и убил их посредством сажания на кол вместе с их сыновьями, женами и слугами, так что один убил больше людей, чем все, о ком мы слышали. Чтобы укрепить свою власть, он умертвил за короткое время двадцать тысяч мужчин, женщин и детей. Он также окружил себя множеством храбрых и преданных воинов и слуг, которым передавал деньги, имущество и должности тех, кого он убил. Тем самым он совершенно изменил всё положение дел в Дакии»[58].

Это выглядит пропагандистским преувеличением, однако при Дракуле явно наметилась тенденция, начавшаяся еще при Мирче Старом: привлекать к управлению страной не только «больших бояр», занятых в основном делами своих поместий, но и «меньших», богатство и положение которых целиком зависели от воли господаря. Этот отчасти напоминает политику русских царей, опиравшихся на дворян в борьбе с родовитым боярством. Однако в Валахии дворяне — и правители — в итоге потерпели поражение, когда турки сделали соглашателей-бояр своей главной опорой.

Единственное известное нам описание окружения Дракулы принадлежит Михаэлю Бехайму — естественно, резко негативное. Двор воеводы в поэме мейстерзингера предстает как «образец кощунства и разврата», где в чести только тот, кто может выдумать для забавы воеводы какое-нибудь еще неслыханное злодеяние. При этом там все завидуют друг другу, норовя отправить недруга в опалу, а еще лучше — на казнь:

Главной опорой Дракулы была его личная гвардия, составленная в основном из наемников — что-то вроде русского опричного войска. Можно догадаться по аналогии, что эти головорезы, набранные со всей Восточной Европы («татарин, турок и мадьяр», по словам того же Бехайма), отличались не столько на войне, сколько в казнях врагов господаря. Кстати, между палачами — напомним, что их называли «армаши» — делилась часть имущества казненных, в то время как другая часть поступала в государственную казну. Это неизбежно порождало злоупотребления, доносы и гибель невинных. Впрочем, еще раз скажем, что на сей счет можно только гадать — в отличие от Ивана Грозного, Дракула не вел списков казненных им людей. Мы знаем по именам лишь немногих его жертв и совсем не знаем палачей — никому не ведомо, кто был валашским Малютой Скуратовым или Басмановым, и какая участь их постигла. Их-то, в отличие от самого Дракулы, народ никогда не идеализировал и доброй памяти о них не сохранил.

Число «опричников» Влада достигало четырех тысяч человек, а в его дружине, состоящей большей частью из «храбрецов», служило примерно столько же. Вместе они образовывали «малое войско» (oastea mica), которое в случае войны превращалось в «большое» (oastea таге) путем прибавления боярских дружин и народного ополчения. Даже в случае полной мобилизации валашская армия не превышала 40 тысяч человек — большей частью необученных и плохо вооруженных. Это означало неминуемое поражение в схватке с агрессивными соседями, прежде всего с турками, которые в одной только Румелии (европейской части Османской империи) могли легко собрать пятидесятитысячное войско. Выходом могло стать еще более широкое привлечение наемников, к которому в ту эпоху начали прибегать государи всей Европы. Но для этого требовались деньги. Конфискация собственности опальных бояр, если она и состоялась, не решила проблему. Повышать налоги до бесконечности было невозможно, а торговля, которая могла приносить в казну неплохой доход, находилась в руках немецких купцов, освобожденных от пошлин.

Отношения Дракулы с Трансильванией после прошлогоднего военного конфликта пока что были мирными. Господарю даже вернули Амлаш и Фэгэраш со всеми их доходами. Однако условия мирного договора не соблюдались: свободно торгуя на всей территории Валахии, саксы по-прежнему не допускали румынских купцов на свои рынки, а тем более в другие страны Европы. Вдобавок они снова впустили в Брашов Дана III Данешти, вокруг которого понемногу объединялись все изгнанники из Валахии. 3 марта 1458 года Матьяш Корвин направил городскому совету Брашова письмо, в котором требовал отказаться от враждебного отношения к Дракуле — в противном случае они сами будут виноваты в «зле и ущербе», которые им причинит воевода. Король предупредил, что в случае конфликта не собирается заступаться за саксов, которые «испытывают его терпение».

У Матьяша хватало других проблем: он никак не мог короноваться, поскольку священная корона святого Стефана находилась в руках императора Фридриха III, который запросил за ее возвращение огромные деньги. Скрепя сердце король начал собирать деньги на выкуп — а попутно превращать Буду в «северные Афины», выписывая из Италии архитекторов, поэтов и художников. Ему не хотелось воевать ни с Дракулой, ни тем более с турками, хотя османская угроза никуда не делась: об этом постоянно твердил королю его дядя Михай Силади. В январе 1458 года умер, не оставив преемников, сербский деспот Лазарь, сын Георгия Бранковича, на чьи владения претендовали как венгры, так и турки. Вскоре разразился конфликт между матерью покойного Лазаря Еленой Палеолог, стоявшей на стороне венгров, и воеводой Михаилом Ангеловичем, который, как брат османского великого везира Махмуд-паши, защищал интересы турок. Сторонники Елены арестовали воеводу и отправили в Венгрию; узнав об этом, султан Мехмед бросил на Сербию тридцатитысячную армию во главе с тем же Махмуд-пашой. За три месяца турки разорили страну дотла, лишив ее независимости почти на четыре века. В руках у христиан остались только Белград и крепость Смедерево, которую оккупанты так и не смогли взять.

В мае Силади, не спросив короля, обратился к папскому послу, кардиналу Сент-Анджело, с предложением объявить новый крестовый поход и пообещал предоставить для этой цели 10 тысяч венгерских всадников. Матьяш, давно уставший от воинственного дяди, воспользовался этим caмовольством, чтобы убрать его с поста регента и отослать в Трансильванию. Там обиженный Силади сговорился со своим прежним врагом, воеводой Миклошем Уйлаки, и начал вооружать собственную армию. Узнав об этом, король стал искать поддержки как у саксов, так и валашского воеводы, к которому 10 сентября отправил своего посла Бенедикта Бойтора. Дракула вовсе не хотел враждовать со своим давним покровителем Силади, поэтому принял посла холодно — вероятно, именно его он угрожал посадить на кол, как описано в памфлетах. В итоге Бойтор уцелел, но привезенные им предложения господарь не принял, обещав подумать.

Узнав от Силади о готовящемся крестовом походе, Дракула воспринял его как желанный повод покончить с зависимостью от турок. Возможно, именно тогда он впервые выступил против них, хотя об этом сообщает только письмо некоего венецианского купца из Константинополя, написанное осенью 1458 года. Там говорится, что армия Махмуд-паши, возвращаясь из Сербии, захватила придунайскую крепость Турну-Северин, которая находилась на румынских землях, но принадлежала Венгрии. «Волей Господа там оказался Дракула, — пишет венецианец, — а с ним войско из 5000 венгров и валахов. Узнав, что произошло, он погнался за ними и настиг рано утром, так что из 18 тысяч турок менее чем восьми тысячам удалось бежать, а все остальные были утоплены или изрублены в куски, а все угнанные люди освобождены. Махмуд-паша, опасаясь венгерской армии, бежал в Софию. Тотчас же он направил посланника к султану, предупредив его, что пришли венгры с огромной армией. Новость облетела всю страну и людей охватил страх: счастливым считался тот, кому удалось уйти в Анатолию. Когда султан, который еще утром был в Морее, а к вечеру успел захватить Коринф, узнал эту новость, то спешно бросил все и вернулся в Адрианополь»[59].

Похоже, венецианец что-то напутал — такое значительное поражение турок никак не могло ускользнуть от внимания историков, и вряд ли после него Дракула сохранил бы расположение мстительного Мехмеда II. Махмуд-паша Ангелович тоже не подвергся никакому наказанию и продолжал оставаться на своем посту. Тут нужно кратко рассказать про этого вельможу, сыгравшего важную роль в судьбе Дракулы. В 1427 году он, малолетний сын потомка византийских императоров Михаила Ангела и знатной сербки, попал в плен к туркам, был обращен в ислам и взят слугой в султанский дворец. Мурад II подарил его сыну и не исключено, что мальчик, как и Раду, стал любовником неуемного Мехмеда. Во время штурма Константинополя он, уже офицер, первым поднялся на стену города. В 1455 году, испытав Махмуда в войне с его соотечественниками-сербами, султан назначил его великим везиром. С тех пор он был рядом с Мехмедом во всех военных кампаниях, компенсируя своим умом и энергией отсутствие у своего повелителя полководческих талантов. Став правоверным мусульманином, он в то же время покровительствовал бывшим единоверцам; предполагают, что именно его секретарем был историк Лаоник Халкокондил. Популярность Махмуда, которого современники называли «вторым султаном», сыграла в его судьбе роковую роль — в 1474 году Мехмед, с годами делавшийся все более подозрительным, сместил везира и приказал удавить его тетивой от лука.

Такую же несправедливость к своему главному советнику проявил вскоре король Матьяш, который в сентябре прибыл в Белград, чтобы помириться с Михаем Силади и вместе с ним выступить в крестовый поход. Эта новость ободрила Влада, однако новые известия оказались неутешительными: 8 октября сторонники короля арестовали Силади и отвезли его в замок Вилагош. Матьяш уже подписал указ о казни дяди, который отменил его только по просьбе папского легата. Сторонники Силади требовали его освобождения, а часть из них даже решила передать власть Фридриху III, который следующей весной короновался в короли Венгрии в замке Винер-Нойштадт.

Новая смута в Венгрии лишала Дракулу поддержки против турок, но позволяла без помех разобраться с непокорными трансильванцами. Для начала он возобновил чеканку собственных монет, названных «дукатами крестового похода». На их лицевой стороне красовалась уже не комета Галлея, а изображение князя, держащего в правой руке крест, а в левой державу — «земное яблоко». По образцу византийских императоров это символизировало претензии на суверенную, ни от кого не зависимую власть и одновременно на защиту христианства. О последнем говорил и лик Иисуса на оборотной стороне; его помещал на своих монетах и Мирча Старый, как бы говоря, что служит и покоряется одному Господу.

В конце 1458 года воевода издал указ, запретивший купцам-саксам торговать на всей территории Валахии, кроме трех главных городов — Тырговиште, Кымпулунга и Тыргшора. Дело в том, что там княжеские чиновники зорко следили за соблюдением правил торговли, и купцы не могли, как в других местах, обманывать неграмотных крестьян и скупать товары за бесценок. Дракула надеялся, что эта мера вынудит саксов пойти на уступки, но случилось иначе. Разъяренные жители Брашова, лишившиеся немалой доли доходов, выбрали объектом своей мести ни в чем не повинных валашских купцов, оказавшихся в городе. Их схватили, притащили на рыночную площадь и там посадили на кол — уже говорилось, что эта казнь применялась в Трансильвании задолго до Дракулы. Узнав об этом, господарь в гневе забыл обо всех хитроумных политических планах. Его ответ был скорым и жестоким: все саксы, которые на свою беду оказались в Тырговиште, были тоже посажены на кол. Возможно, тогда же были казнены — сожжены, по утверждению Бехайма, — молодые немцы, которые то ли учились в Валахии румынскому языку, то ли просто помогали торговать своим старшим соплеменникам.

Все это случилось весной 1459 года, что подтверждается письмом претендента Дана III, написанным 5 апреля: «Наш враг Дракула, внешне преданный королю, а на деле продавшийся туркам, творит жестокости, внушенные ему самим дьяволом. Все купцы из Кронштадта и Бурценланда, мирно торгующие в Валахии, были схвачены, их товары отобраны, а сами они числом 41 человек посажены на кол. Но этого ему было мало: распалясь еще больше, он собрал в Тырговиште и других валашских городах 300 юношей из Кронштадта и Бурценланда и одних посадил на кол, других сжег. И жители Кронштадта взяли валашских купцов и их товары и спросили меня, как с ними поступить. И когда я услышал это и посовещался с моими боярами, я объявил горожанам о своем решении: взять все их (валашских купцов. — В. Э.) добро и отдать его семьям тех, кто был убит, чтобы добро это никогда не вернулось назад в Валахию»[60]. Письмо, в котором Дан явно преувеличивал свое влияние, было призвано ободрить его сторонников в Валахии накануне решающей схватки за власть.

Но воевода опять переиграл своих врагов. Это стало ясно в апреле, когда народу объявили о раскрытии заговора бояр, намеренных выступить на стороне Данешти. Виновных схватили и вместе с семьями посадили на кол возле дворца. Среди них был и старый Албу Великий. Дракула давно точил на него зуб: пользуясь безвластием, Албу захватывал казенные земли и совершал набеги на соседей. На Государственном совете он вел себя откровенно нагло, с господарем говорил свысока, цедя слова сквозь зубы и всем видом показывая, что считает Влада всего лишь очередным выскочкой-временщиком. Некоторые историки считают, что Албу погиб еще при первом избиении бояр, но тогда он отсиделся в своих владениях, или господарь просто не решился его трогать. В итоге «большой боярин», окончательно обнаглев, разорил и сжег монастырь Говора, отказавшийся платить ему дань.

Об этом напоминает пассаж из дарственной грамоты господаря Мирчи Чобанула (Пастуха), составленной много лет спустя, в 1551 году: «Во времена воеводы Влада Цепеша был боярин по имени Албу Великий, что силой захватил упомянутые деревни Глодул и Хинця и разорил сам святой монастырь. И он оставался разоренным до того самого времени, когда Господь даровал мне трон после моего отца, воеводы Раду Доброго <…> В дни воеводы Влада этот боярин Албу пытался силой отнять у него трон, но воевода Влад пошел на него походом и пленил вместе с его семьей. Увидев святой монастырь разоренным, воевода Влад даровал ему вышеупомянутые деревни»[61].

Говора была семейным монастырем рода Дракулешти; именно там жил в юности Влад Монах, а сам Дракула только недавно пожертвовал обители большую сумму денег. Нападение на него было сознательным оскорблением воеводы, а оскорблять себя он не позволял никому. Боярин понял это слишком поздно — теперь он беспомощно корчился на колу рядом со своими сыновьями. Не исключено, что ни он, ни другие казненные не готовили заговор: Дракула просто воспользовался случаем избавиться от внутренних врагов, прежде чем разобраться с внешними.

До последних — трансильванских саксов — очередь дошла очень скоро. В мае «храбрецы» Дракулы в очередной раз ворвались долиной Арджеша в Трансильванию и разграбили пригороды Сибиу. Летом сам воевода собрал войско и отправился к Брашову — не обходным путем, как прежде, а прямо через долину Праховы, где путь преграждал замок Бран. Валашский господарь сумел каким-то образом обойти его или подкупить охрану, поэтому его вторжение стало совершенно неожиданным. Вся область Бурценланд (Цара Бырсей) вокруг Брашова подверглась опустошению, но сам город, как и прежде, затворил ворота и остался невредим. Правда, Михаэль Бехайм пишет, что Брашов был сожжен, но на самом деле сгорели только предместья за городской стеной вместе с церковью Святого Иакова, построенной в 1342 году. Именно в этой, менее престижной части города жили валашские изгнанники вместе с Даном III, но они, кем-то предупрежденные, успели укрыться в Фэгэраше. Дракула сжег и старейшую в Трансильвании готическую церковь Святого Варфоломея вместе со всеми ее святынями. Жители окрестных деревень и не успевшие укрыться горожане были захвачены в плен, но на этот раз Дракула не увел их с собой как заложников. У него были другие планы.

На склоне холма Гершпренберг (Тымпа) перед городской стеной, на которой сгрудились не верившие своим глазам брашовяне, с раннего утра готовилась декорация для страшного спектакля. Гвардейцы Дракулы, деловитые, как муравьи — сходство усугублялось их черными куртками, — тащили из леса связки свежесрубленных колов и обтачивали их, споря об оптимальной толщине. Их товарищи уже гнали со всех сторон толпы связанных, измученных мужчин, женщин и детей. Некоторые пленники плакали, догадываясь об ожидающей их участи, другие угрюмо молчали. Когда все было готово, раздалась дробь полковых барабанов-бучумов, и всадник на вороном коне с белым пером на шапке, смотревший на зрелище с вершины холма, поднял руку и повелительным жестом опустил ее. Сейчас же гвардейцы схватили первый десяток пленных, опрокинули их на землю, завозились, сдирая одежду и делая еще что-то, отчего на траву брызнула кровь и над местом казни разнеслись леденящие душу крики. Это был секрет, который воевода узнал у татар, известных мастеров пыток — если казнимому перерезать седалищный нерв, задний проход расслабляется, и кол входит туда почти без усилий.

Вот уже первые колы с насаженными на них людьми вознеслись в воздух. Пока одни палачи укрепляли их, забрасывая основание землей, другие сноровисто повалили наземь новый десяток. Третьи сортировали заготовленные колы, отбирая те, что потоньше — очевидно, для детей. Пока гвардейцы творили кровавое дело, одни горожане плакали, умоляя воеводу пощадить их родных и земляков, другие в гневе пускали в палачей стрелы и дротики, хотя расстояние было слишком большим, чтобы они могли причинить вред. Расправа продолжалась, и человек в шапке с пером по-прежнему смотрел на нее пристально, не улыбаясь. Временами лицо его странно дергалось, особенно когда маленького ребенка вырывали из рук обезумевшей матери, чтобы посадить их на разные колы. Может быть, он вспоминал о своем двухлетнем сыне, так похожем на этих малышей. А может, ни о чем таком не думал — просто прикидывал, поможет ли этот жестокий урок снизить торговые пошлины и возобновить так необходимые ему поставки оружия.

Казнь продолжалась до самого вечера. Только когда начало темнеть, командир наемников с явным облегчением приказал возвращаться в лагерь, предварительно зарубив оставшихся пленников — те могли считать, что им повезло, и встретили смерть слезами облегчения. По всему холму сотни посаженных на кол слабо шевелились, бормоча невнятные угасающие слова молитв или проклятий. Кровь ручейками стекала на землю, и в воздухе уже кружились первые вороны, резкими криками созывая товарищей на добычу. Всадник на черном коне смотрел на эту картину с вершины холма еще долго; только когда стало темно, он дернул поводья и поехал прочь, не оглядываясь, сопровождаемый телохранителями.

Когда это произошло, сказать трудно — поход Дракулы мог состояться в любое время между маем и сентябрем 1459 года. Он продолжался не больше недели: пока основные силы держали в осаде Брашов, летучие отряды рыскали по соседним селам, истребляя там все живое. Вот как описаны эти события в немецкой «бенедиктинской рукописи»: «Он вторгся в Бурценланд, потравил посевы и уничтожил все зерно на полях. Схватив множество людей в окрестностях Кронштадта, он приблизился к городу до самой церкви святого Иакова и велел предать огню все пригороды. Сразу по прибытии туда рано утром он приказал посадить на кол мужчин и женщин, молодых и старых напротив церкви, на склоне горы. Потом он сел за стол среди казненных и отобедал с большим аппетитом»[62]. Бехайм тоже описал этот чудовищный обед, который — если он не выдуман — мог состояться только на следующий день после затянувшейся казни:

Поэт передает и другую историю: когда валашский отряд не сумел сжечь немецкое село Зейдлинг (ныне Кодля) из-за сопротивления жителей, Дракула приказал посадить на кол его командира Калина за недостаток храбрости. Во всех селениях, не проявивших такой же стойкости, как Зейдлинг, жители были по уже привычному методу Дракулы посажены на кол или сожжены в собственных домах. В этот раз воевода велел не брать пленных, поскольку его главной целью был не выкуп, а устрашение трансильванцев. Разорив Бурценланд дотла, валахи тем же путем вернулись обратно.

Вот как описал карательный поход воеводы классик румынской литературы Михай Садовяну: «Возглавив конные отряды, он приказал им сперва растоптать засеянные поля Бырсы, а затем спалить их; стада не гнали в Валахию через перевалы, а посекли на месте; словно собрались тут волки со всего света и, зарезав овец, оставили их гнить без надобности. Горящие села на холмах освещали ночные кутежи в долинах. Простершиеся ниц рабы были вознесены гораздо выше, чем сидят обычно люди, — на то в обозе были заготовлены колья с паленым острием. Правда, для детей имелись колья покороче»[63].

Нападение на венгерские владения никак не могло вызвать восторга у короля Матьяша, но он все еще сражался за корону с Фридрихом III. Только в августе 1459 года стороны заключили перемирие и договорились совместно включиться в войну с турками, которую готовил папа Пий II. 26 сентября он открыл собор в Мантуе, на котором присутствовал и Фридрих, трехчасовой речью, где говорил о турках, «свирепом и кровожадном народе, который уже захватил Грецию и нацелился теперь на Венгрию». 14 января папа объявил о подготовке крестового похода, требуя от всех христианских государей прекратить междоусобные войны и вместе ударить на врага. Император пообещал предоставить для этого 32 тысячи пехотинцев и 10 тысяч конников, другие страны пока колебались. Сам папа выделил 100 тысяч золотых дукатов и основал рыцарский орден Святой Марии Вифлеемской, куда планировалось принимать будущих крестоносцев.

Момент был выбран удачно: султан Мехмед собирался отправиться в поход против враждебных эмиратов Малой Азии. Повсеместно начался сбор денег на войну, целью которой провозглашалось освобождение Константинополя и Балканского полуострова «от Великого зверя, предтечи Антихриста, злейшего тирана Магомета». В этих условиях Матьяш никак не мог ссориться с одним из главных своих союзников, да и Дракула не искал ссоры с королем. Он понимал, что для него будущий поход — шанс не только избавиться от унизительной турецкой дани, но и утвердиться в роли одного из главных игроков на шахматной доске балканской политики.

* * *

Но пока что воевода не собирался идти ва-банк. В феврале 1460 года он лично отвез в Эдирне валашскую дань и подписал с турками новый договор, взамен того, что был заключен Мирчей Старым. По этому договору Влад признавал себя вассалом султана и обязался платить ему ежегодно харадж (дань) размером 10 тысяч золотых дукатов. При этом Валахия сохраняла полную внутреннюю самостоятельность, о чем говорят статьи договора:

«1. Высокая Порта не должна вмешиваться в дела страны и ее управление, и ни один турок не может войти в страну, кроме посланника падишаха, получившего на то позволение князя. В пути от Дуная до Тырговиште этого посланника должен сопровождать представитель князя, как и на обратном пути в Джурджу, где он должен пересчитать всю дань, 10 тысяч золотых, и выдать расписку в этом княжескому представителю. После переправы из Джурджу в Рушук эти деньги должны быть снова сосчитаны, чтобы страна не была ответственной за их потерю в пути.

2. Валахия будет управляться по своим собственным законам, вести войну со своими соседями или заключать с ними мир, и князь будет властен над жизнью и смертью своих подданных.

3. Если какие-либо христиане примут ислам, находясь за пределами страны, по возвращении в нее они смогут снова вернуться к прежней вере, чтобы это не вызывало вражды или споров.

4. Те валахи, что будут посещать земли Высокой Порты по делам, освобождаются от всех податей и не должны преследоваться за их одежду и обычаи.

5. Князь избирается митрополитом, епископами и боярами.

6. В случае спора мусульманина с валахом спор этот будет решаться княжеским судом в соответствии с обычаями страны, и решение этого суда должно уважаться властями Высокой Порты.

7. Турецкие торговцы, приходящие с их товарами, должны получать разрешение князя на торговлю, без промедления продавать и покупать товары в отведенных для этого местах и тут же покинуть страну. Им не позволяется свободно ездить по стране или торговать в иных местах, чем те, что отведены для них.

8. Эти торговцы не могут уводить с собой валашских слуг или служанок, как и устраивать особые помещения для своих молитв.

9. Ни при каких условиях Высокая Порта не должна наказывать по своим законам жителей страны, и никто из них не может силой быть уведен в Константинополь или иные османские владения»[64].

Эти условия были весьма мягкими — султан Мехмед II готовился к войне в Малой Азии и хотел обеспечить лояльность своих европейских подданных. Обращает на себя внимание скрупулезность условий договора, продиктованных, скорее всего, самим Дракулой — зная нравы турецких чиновников, он вполне мог предположить, что по пути в Стамбул валашская дань изрядно «похудеет», а ответственным за это объявят его. В договор не включили условие, обязательное для большинства вассалов султана — ежегодную отдачу крепких юношей в янычарское войско. Это значило, что Валахия играет важную роль в политических планах султана Мехмеда II, и он готов сохранять ее самостоятельность при условии полного послушания.

Именно это условие выводило Дракулу из себя. Он спал и видел, как рвет бумагу с ненавистной арабской вязью, а потом вместе с крестоносцами — нет, во главе их, — мчится на Восток, где сияют вожделенные купола Святой Софии. Вместо этого ему приходилось вновь и вновь сталкиваться с угрозой с Запада. С одобрения венгерского короля трансильванцы приютили у себя — на этот раз в Сигишоаре — еще одного претендента из рода Данешти, Лайоту Басараба. 21 января 1460 года он отправил городскому совету Брашова письмо, уверяя, что пять сотен его людей могут защитить город от новых набегов Дракулы — если, конечно, горожане обеспечат их оружием и деньгами.

На самом деле у прозябавшего в бедности Лайоты было в распоряжении лишь несколько слуг, и знавшие об этом брашовяне предпочитали поддерживать его дядю Дана III. В марте он со своими людьми захватил Амлаш и Фэгэраш, казнив или изгнав находившихся там валашских чиновников. А сразу после этого выпустил очередное воззвание, в котором обвинял «проклятого изменника и тирана» Влада в «убийстве, мучительстве и многих прочих притеснениях тех, кто верно служит нашему королю». Снова, в который уже раз, претендент утверждал, что Дракула, как и его отец, втайне служит туркам и непременно перейдет на их сторону в случае войны. Обозленные на воеводу немцы щедро снабжали Данешти оружием, одновременно прекратив поставлять его в Валахию. Надо сказать, что в румынских землях выпускалось только кустарное оружие — качественные мечи, кинжалы, секиры, не говоря уже о пушках и аркебузах, завозились из Трансильвании или через Трансильванию.

Прекращение оружейного импорта было серьезной проблемой для Влада, но еще серьезнее было то, что он лишился единственного союзника при венгерском дворе в лице Михая Силади. В рамках подготовки к крестовому походу Матьяш освободил своего дядю и назначил его воеводой Трансильвании. Набрав на собственные средства войско, неугомонный вояка отправился в Сербию, где вспыхнуло восстание против турок. В начале 1460-го в битве у Сокола на валашской границе Силади был разбит и попал в плен. В султанской темнице его долго пытали, требуя выдать расположение укреплений Белграда, но он не сказал ни слова и был замучен до смерти. Новый трансильванский губернатор Себастьян Розгони тут же признал Дана законным князем и велел оказывать ему всяческую поддержку.

Претендент со своими сторонниками разместился в Брашове, куда стекались уцелевшие бояре-заговорщики, образовавшие альтернативный валашский двор. Любой противник Влада находил за Карпатами радушный прием, и скоро у Дана набралось целое войско — до пяти тысяч бойцов, отменно вооруженных брашовянами. В этих условиях Дракула не мог заниматься ничем, кроме напряженного ожидания нападения. Хорошо еще, что Влад Монах продолжал сидеть в Сибиу, отказавшись примкнуть к Дану — то ли из-за мирного характера, то ли по врожденному неумению валашских принцев ладить друг с другом.

Потеряв терпение, Влад решил выманить Дана из-за гор и дать ему решающий бой на подступах к столице. Это было рискованно: господарь мог рассчитывать только на своих «храбрецов», силы были практически равными, а жители Тырговиште, среди которых было немало родственников казненных, в любой момент могли ударить господарю в спину. Но Дракула никогда не боялся риска. В апреле 1460 года он отправился в Брэилу инспектировать укрепления, позаботившись, чтобы об этом узнали в Брашове. Уже через несколько дней армия Дана перешла горы и, легко разметав пограничные гарнизоны, приблизилась к столице. Беглые бояре и дюжие саксонские наемники шли вперед бодро, уже предвкушая хлеб-соль от благодарных горожан. Но вместо этого на подступах к дворцу их встретил строй «храбрецов» — едва увидев долгожданного гонца, Дракула повернул назад и возглавил армию.

Как он и надеялся, битва не продлилась долго. Ни боярские слуги, ни наемники не собирались умирать за чужое им дело Данешти. Уже через час они дрогнули — малыми отрядами и поодиночке отступили в лес и побежали к перевалу, спасая свои жизни. Дан с кучкой отчаянно бившихся сторонников был окружен и сбит с коня. По приказу Дракулы претендента поставили на колени перед вырытой могилой, и приведенные из города священники заживо отпели его. В бледном лице Дана не было ни кровинки. Он знал, что жалости от соперника ждать бессмысленно, и умолял провидение только об одном — чтобы его не зарыли заживо, как некогда его приверженцы зарыли юного Мирчу. Бог услышал его молитву — Дракула, мрачно наблюдавший за церемонией, взмахнул рукой, и голова принца скатилась в могилу, куда тут же рухнуло и его тело.

Уже 22 апреля некий Блез из Пешта рассказал жителям Барфты (ныне Бардейов в Словакии) о том, что случилось с Даном: «Воевода по имени Дракула вступил на днях в бой с воеводой Даном. В итоге из всех людей Дана избежать унизительной смерти удалось только семи воинам, а сам Дан был взят в плен и по приказу Дракулы обезглавлен. Обуянный звериной свирепостью, Дракула приказал посадить на кол воинов воеводы, которые пали в битве. Тех женщин, которых смогли поймать, также посадили на кол вместе с детьми, прибитыми к их груди. Это было сделано по причине его крайней жестокости и во вред всем христианам»[65]. Блез — единственный, кто упоминает о сажании на кол мертвецов воеводы: возможно, это вымысел, но не исключено, что Дракула и правда приказал казнить для устрашения уже мертвых врагов, раз не осталось живых. Говоря о «вреде христианам», то есть католикам, Блез — судя по имени, представитель духовенства, — мог иметь в виду то, что Дан обещал венграм после прихода к власти обратить Валахию в католичество. Если валахи об этом узнали, то немудрено, что народная поддержка претендента стремилась к нулю.

Немецкий памфлет 1463 года описал гибель Дана III более кратко: «Юный Дарин был схвачен в бою живым. Ему вырыли могилу, поставили его на край ее и велели священнику отпеть его, как положено у христиан. Когда с этим было покончено, он обезглавил его прямо над могилой»[66]. Тут про казнь женщин ничего сказано; если Блез из Пешта ничего не напутал, то это могли быть жены сторонников Дана, которых те везли с собой, твердо надеясь на победу и скорое возвращение домой. Возможно, правда, что речь шла о новых жертвах среди бояр и их родственников, истинно или ложно обвиненных в поддержке претендента.

После гибели Дана воевода решил отомстить жителям Брашова за его поддержку — или хотя бы хорошенько напугать их. 28 апреля венгерский дворянин Янош Гереб де Вингарт написал городскому совету: «Великий князь и воевода Влад, правитель Валахии, намеревается прийти и разорить ваши земли вместе с турками, злейшими врагами Христа». Устрашенные патриции Брашова решили поскорее примириться с Владом. Матьяш Корвин им не препятствовал: по-прежнему враждуя с императором Фридрихом III, он совершенно не хотел воевать еще и с Валахией. 26 мая уже знакомый нам Миклош из Окны передал брашовянам волю короля: примириться с Дракулой и не чинить впредь никаких обид валашским послам и торговцам. Господарь, вероятно, знавший об этом письме, тут же отправил в город для переговоров доверенного боярина Войку Добрицу, который потребовал передать ему всех беглецов из Валахии или, по крайней мере, изгнать их из города в его присутствии. Очевидно, брашовяне так и сделали, поскольку вскоре воевода написал, что намерен поддерживать с ними добрые отношения, пока они выполняют то, что обещали ему.

Но на этом вражда Дракулы с трансильванцами не прекратилась — теперь он собирался наказать румын Амлаша и Фэгэраша, а также их соседей-саксов за поддержку Данешти. Первый его удар был обращен на Амлаш, маленький анклав недалеко от Сибиу, состоящий из одноименного немецкого села и семи валашских деревень. Каратели появились здесь в праздник святого Варфоломея, который католики отмечают 24 августа. «Варфоломеевская ночь» Влада описана в «бенедиктинской рукописи»: «В год 1460-й, в день святого Варфоломея Дракула явился из-за леса со своими прислужниками и согнал, как говорят, всех валахов обоего пола в селении Гумилаш (Амлаш). И селение это он приказал сжечь дотла со всем добром и, как говорят, с людьми числом более тридцати тысяч»[67].

О походе на Амлаш повествует и «История воеводы Дракулы»: «Всех, кого он нашел в этом селении, он взгромоздил друг на друга наподобие холма и велел изрубить в капусту мечами и кинжалами. Их старейшин и всех, кого не убили на месте, он увел в свою страну и там повесил. И все селение с ее жителями числом более 30 тысяч он приказал сжечь. После он забрал всех жителей области, называемой Фуграш, в Валахию и там приказал посадить их на кол»[68]. Прежде всего обращает на себя внимание многократно завышенное число жертв — 30 тысяч в одном селе! На самом деле население Амлаша даже два века спустя не превышало 10 тысяч и, конечно, далеко не все из них погибли.

То же касается и Фэгэраша, куда «храбрецы» отправились, миновав Сибиу — штурмовать этот укрепленный город они не собирались. В Фэгэраше месть воеводы сторонникам Данешти была особенно жестокой. Здесь снова были сожженные вместе с жителями села, груды изрубленных и длинные ряды колов, на которых корчились люди, замученные не за какую-то, пусть даже мнимую вину, а заодно с другими, для примера. От своих шпионов Дракула знал, что один из главных соратников Дана, боярин Богдан Добока, живет в фэгэрашской деревне Шеркайя. Не найдя его там, воевода приказал сжечь деревню и посадить на кол всех ее жителей от мала до велика; даже век спустя на этом месте было только пепелище. То же было сделано с деревней Мика и другими. Разорив всю местность, «храбрецы» вернулись в родные края долиной Арджеша.

Цель похода была достигнута: Сибиу запросил мира, как прежде Брашов. 1 октября 1460 года эмиссары Дракулы подписали с патрициями обоих городов соглашение, в котором князь обязался не позволять туркам нападать на Трансильванию, получив в ответ обещание не помогать его врагам. В договор было также вписано обязательство городского совета Брашова уплатить князю 15 500 флоринов в компенсацию за товары, отобранные прежде у валашских торговцев. Правда, с уплатой брашовяне не торопились — как следует из позднего письма господаря Раду Красивого, до свержения Дракулы они заплатили ему всего четыре тысячи флоринов. Да и обязательство не пускать в город врагов воеводы не выполнили — в 1462 году, когда он был занят войной с турками, Лайота Басараб снова появился в Брашове. Саксы не собирались прощать Дракуле совершенные им зверства — пусть их масштабы были преувеличены, но в самой их реальности сомневаться трудно.

* * *

К тому времени в психике князя, похоже, стали происходить непоправимые сдвиги. Если вначале он совершал жестокости вынужденно, то со временем начал находить в них удовольствие и даже некий высший смысл. Это хорошо иллюстрирует изложенная несколькими авторами история о его беседе с двумя монахами-францисканцами. Вот как передает ее автор русской «Повести о Дракуле»: «Пришли как-то к Дракуле два католических монаха из Венгерской земли собирать подаяние. Он же велел развести их порознь, позвал к себе одного из них и, указав на двор, где виднелось множество людей, посаженных на кол или колесованных, спросил: “Хорошо ли я поступил, и кто эти люди, посаженные на колья?” Монах же ответил: “Нет, государь, зло ты творишь, казня без милосердия; должен государь быть милостивым. А те на кольях — мученики!” Призвал Дракула другого и спросил его о том же. Отвечал тот: “Ты, государь, Богом поставлен казнить злодеев и награждать добродетельных. А люди эти творили зло, по делам своим и наказаны”. Дракула же, призвав первого монаха, сказал ему: “Зачем же ты вышел из монастыря и из кельи своей и ходишь по великим государям, раз ничего не смыслишь? Сам же сказал, что люди эти — мученики, вот я и хочу тебя тоже мучеником сделать, будешь и ты с ними в мучениках”. И приказал посадить его на кол, а другому велел дать пятьдесят золотых дукатов, говоря: “Ты мудрый человек”»[69].

Румынское предание, как водится, излагает этот случай совершенно иначе: Влад Цепеш призвал к себе двух православных монахов, румына и грека, и спросил у них, что говорят о нем в народе. Льстивый грек начал говорить, что все в один голос прославляют справедливость и милосердие господаря. Влад рассердился и велел посадить его на кол за ложь. Видя это, бедный, но честный румынский монах бесстрашно сказал: «Люди говорят разное, но многие недовольны, что продукты при тебе стоят дороже, чем при твоем предшественнике, и что ты творишь чрезмерные жестокости». К удивлению придворных, воевода не рассердился, а приветливо сказал: «Спасибо тебе за честность, святой отец! Я подумаю над твоими словами, а ты отныне будешь моим исповедником». Этот вариант истории явно выдуман в пику грекам, которые во времена Дракулы в Валахии почти не появлялись, но позже, в эпоху фанариотского господства, заняли ведущие позиции в румынской церкви и высокомерно третировали местное духовенство.

Другой вариант истории был записан Петре Испиреску: «Владу Воде Цепешу стало известно, что по стране ходит, попрошайничая, греческий монах, болтун и придира. Желая познакомиться с ним, как-то в воскресенье Вода пошел в церковь. Туда обычно держал свой путь и монах. Увидев Воду, он захотел показать свою ученость. Поднялся на амвон и стал поучать народ словами из Евангелия о том, что нехорошо зариться на добро ближнего. Вода, который уже по слухам знал, что за человек этот монах, говорящий одно, а делающий другое, пригласил его к себе на обед… Вода посадил его рядом с собой, задавал всякие вопросы из Священного Писания. Пока монах говорил, Вода нарезал куски хлеба и клал их перед собой. Монах захотел есть, и толкнул же его грех взять кусок из тех, что принадлежали Воде, и положить себе в рот. Не успел и разжевать его, как схватил его Вода за руку и крикнул ему: “Ах ты, грабитель, поймал я тебя! В церкви ты учишь народ не зариться на чужое добро, не брать чужой вещи, а сам-то поступаешь хуже разбойника. За моим столом отнимаешь у меня кусок, мною же отрезанный. Недостоин ты жить в моей стране”. И, посмотрев сурово на слуг, добавил: “Казнить эту опоясанную скотину!” Уж как умолял несчастный монах простить его; упал на колени! Но где найти уши, чтобы его услышали, или глаза, чтобы увидели! Все было напрасно, его мольбы никто не стал слушать»[70].

Похоже, впервые история двух монахов появилась у Бехайма, который сам беседовал в аббатстве Мельк с уже знакомым нам ее участником — братом Якобом. Правда, рассказывая об этом мейстерзингеру, тот покривил душой, отведя роль льстеца не себе, а третьему, неведомо куда девшемуся монаху — брату Михелю. Попутно Якоб сообщил еще одну шокирующую подробность: его несчастный товарищ, брат Ганс, оказывается, был посажен на кол вверх ногами, причем кол вбили ему в голову, чтобы покарать за «неверные» мысли. Этот факт, если он не выдуман, демонстрирует то, о чем говорили и другие авторы: извращенный юмор Дракулы и его повышенный интерес к теме преступления и наказания («тварь я дрожащая или право имею?»). Стараясь доказать себе и другим, что он «имеет право», воевода не терпел никаких поучений и попреков. Об этом напоминает еще одна история, весьма похожая на правду: один священник заявил Дракуле, что его дела противоречат Святому Писанию. Тот ответил: «Похоже, ты не читал книгу Царств» — и тут же приказал посадить правдолюбца на кол. Эта книга Библии и правда могла стать примером для князя — ее героям, древним царям Израиля, прощались любые преступления, если они хранили верность Божьим заветам.

Но был ли сам Дракула верен им? Обвиняя его в жестокости и «зломудрии», источники ни разу не упоминают о его пьянстве, обжорстве, мотовстве или тяге к роскоши. Создается впечатление, что воевода, как многие тираны, вел довольно скромный образ жизни, позволяя себе только одно отклонение от библейских норм — внебрачные связи. Похоже, его отношения с женой довольно быстро разладились; беллетристы предполагают, что она безуспешно пыталась заступаться за жертв Дракулы и в итоге возненавидела его. Есть даже версия, что господарь казнил несчастную Снежану (если ее звали именно так), хотя, как мы увидим, на самом деле она погибла позже и совершенно иначе. Ее просто путают с героиней одной из страшных легенд — любовницей Дракулы, которая однажды заявила ему, что беременна от него. Вот как описывает эту историю румынское предание в изложении Петре Испиреску:

«У Влада Воды Цепеша была любовница. Дом ее стоял в глухой и безлюдной части Тырговиште. Даже собаки не чуяли, когда он ее навещал. Надо же было, чтоб за какие-то грехи полюбилась она ему. В нем говорила только похоть, и ничего больше.

Бедная женщина всячески старалась ему угодить. Он принимал от нее все знаки любви, и при ней его лицо немного оживлялось. Как-то, увидев, что он мрачнее, чем обычно, и желая его развеселить, она посмела сказать ему ложь:

— Твое величество, ты обрадуешься, как только я тебе сообщу новость.

— Какую же новость ты мне сообщишь?

— Проник мышонок в молочный горшок.

— Что это значит? — спросил Вода, ухмыляясь.

— Это значит, твое величество, что я чувствую себя затяжелевшей.

— Ты такие слова не болтай больше.

Женщина знала, как Вода Цепеш наказывает за ложь, и захотела показать, что говорит правду:

— Так оно, твое величество, как я сказала.

— Не будет оно так, — сказал Вода, нахмурив брови.

— А если будет, то надеюсь, что твое величество обрадуется, — еще осмелилась добавить женщина.

— Сказал я тебе, что этого не будет! — крикнул Вода и топнул ногой. — Я тебе покажу, что так оно не будет.

И, выхватив меч, полоснул по животу сверху и донизу, чтобы посмотреть, верно ли она сказала или солгала. И когда она стала умирать, он ей сказал:

— Вот видишь, не будет.

Он ушел, а она отдала душу Господу в страшных муках, за то что солгала, желая развеселить своего любовника»[71].

Не очень понятно, чего хотел «зломудрый» воевода: наказать любовницу за ложь или избавиться от нежеланного ребенка, который по валашской традиции стал бы потом претендовать на власть. А может, его, как и тогдашних итальянских гуманистов, просто интересовало устройство человеческого тела? В то время по Европе ходил похожий анекдот про Мехмеда II, который был увлечен садоводством и выращивал в своем дворце всевозможные цветы и фрукты. Однажды, обнаружив, что кто-то съел выросший у него на грядке огурец редкого сорта, он велел распороть животы десяти (по другой версии — восемнадцати) бостанджи, то есть садовникам, и в желудке у одного все-таки нашел семечки огурца. Что характерно, это жестокое деяние иногда тоже приписывают валашскому господарю.

При всем этом Дракула, которого и современники, и потомки обвиняли в служении дьяволу, был не чужд благочестию. Если его предшественник Владислав II за девять лет правления построил всего одну церковь, а Стефан Молдавский возвел первый храм только на десятом году пребывания у власти, то валашский господарь всего за пять лет основал как минимум четыре храма — в уже упомянутых монастырях Комана и Снагов, а также в Балтени и Тыргшоре, на месте гибели отца и брата. Все его гонения были направлены против католиков — и убийства монахов, и изгнание их из Валахии, и сожжение церкви Святого Варфоломея в Брашове (в «Анналах Мелька» говорится, что там он даже ел на церковном алтаре, что было равнозначно осквернению храма). Понятно, что именно из католического лагеря исходят самые страшные обвинения в его адрес. Но Дракула, верный сын своего времени, вполне мог считать католиков «ненастоящими» христианами, то есть не совсем людьми — какими они сами считали православных.

В сентябре 1460 года воевода пожертвовал румынскому монастырю Филотеу на Афоне четыре тысячи аспр ежегодно за упокой души… нет, не его многочисленных жертв, а отца и монахини Евпраксии — по всей видимости, его матери или мачехи. До этого он выделял большие суммы другим обителям, включая еще один афонский монастырь — Свято-Пантелеймонов, где жили русские монахи. Именно Дракула сделал валашскую церковь независимой; отныне ее митрополит не назначался из захваченного турками Константинополя, а избирался местным духовенством. Около 1457 года им стал Иосиф, старец (настоятель) монастыря Козия, который по этому случаю был освобожден от всех налогов. Та же привилегия была позже дарована монастырю Тисмана. Из четырех хрисовулов (жалованных грамот) Дракулы три посвящены дарованию земель и привилегий монастырям.

Конечно, для средневекового правителя это типично, но как-то странно представлять Колосажателя, ославленного в веках вампиром, в роли покровителя церкви — или вообще правителя, занятого мирными делами вроде установления торговых пошлин или разрешения спора о краже стада коров. Казалось бы, он, как истинный герой «черной легенды», должен дьявольски расхохотаться да и посадить на кол обоих спорщиков — но нет, обыденно присудил стадо одному из них. Вообще не исключено, что Влад при всей его «зломудрости» мог с годами успокоиться, став нормальным — или даже выдающимся — монархом своей эпохи. Если бы жизнь дала ему такую возможность… но этого не случилось. Часы истории неумолимо тикали, приближая воеводу к главной, хоть и не последней войне его жизни.

* * *

Матьяш по-прежнему не хотел отправляться в поход на восток, предпочитая реализовывать свои завоевательные планы на западе. Это придавало османам смелости. Вскоре они захватили Смедерево, последний независимый город Сербии, а потом и уцелевший осколок Византии — Морею или Пелопоннес, правитель которого Фома Палеолог бежал в Рим вместе с дочкой Зоей, будущей русской государыней. Не без труда расправившись с мятежными эмиратами Анатолии, Мехмед 11 заодно прихлопнул, как муху, христианскую Трапезундскую империю, открыв себе тем самым дорогу на Кавказ. Это случилось в августе 1461 года, но до того враги султана могли надеяться, что он завязнет в восточном походе надолго — или вовсе не вернется из него. Именно тогда, по всей видимости, Дракула решился на дерзкий поступок — прекратил выплату дани, которую до этого исправно посылал в Стамбул.

Это, конечно же, было замечено при османском дворе и отразилось в хронике хорошо информированного Турсун-бега, бывшего тогда секретарем султанского дивана (совета): «Добившись поддержки Высокой Порты, он (Дракула. — В. Э.) разбил венгров, убив многих из них, как и других воевод равного с собою ранга. Эта победа сделала его чересчур самоуверенным, и когда султан отправился в длительный поход на Трапезунд, он, побуждаемый гордыней и склонностью к вражде, решился нанести вред османским владениям»[72]. «Венграми» турецкий хронист называет трансильванцев, а к «воеводам» причисляет, очевидно, Дана III, но в целом видит картину верно. Никаких теплых чувств к туркам Дракула не питал и долго ждал момента, когда можно будет открыто выступить против них, не опасаясь удара в спину от враждебных соседей или собственных бояр.

В противостоянии султану ему придавали смелости три обстоятельства. Во-первых, на восточных рубежах турки вступили в конфликт с могущественным тюркским эмиратом Ак-Коюнлу (Белобаранным), подчинившим почти весь Иран, и предсказать, на чьей стороне окажется победа, не мог никто. Во-вторых, папа Пий II, как уже говорилось, провозгласил в Мантуе новый крестовый поход с целью отвоевания у «неверных» Константинополя. После этого папские эмиссары начали переговоры с правителями Восточной Европы, добиваясь их поддержки; не исключено, что они побывали и у Дракулы, обещая ему всю возможную помощь. В-третьих, воевода завершил, наконец, конфликт с трансильванскими саксами и стоящей за ними Венгрией и мог надеяться на их поддержку. Он понимал, что надо спешить — несмотря на мягкие условия договора 1460 года, турки твердо намерены покончить с независимостью румынских земель и превратить их жителей в таких же угнетенных «райя», какими уже стали сербы и болгары.

Осенью 1461 года вернувшийся из Трапезунда султан прислал в Тырговиште фирман, требуя от Дракулы лично доставить в османскую столицу дань за два года — 20 тысяч золотых флоринов. К этому, по мнению румынских историков (не подкрепленному, впрочем, документами), добавились новые требования: выдать пятьсот валашских юношей в янычары, сотню коней и три десятка ловчих соколов. Требования были явно чрезмерными: до сих пор с румынских княжеств никогда не брали «налог кровью», который платили только захваченные османами христианские земли. Ни один договор турок с Валахией не содержал подобного условия, как и пунктов о конях и соколах. В Стамбуле прозрачно намекали, что отказ от немедленного выполнения требований будет означать войну.

Влад, хорошо знавший характер султана Мехмеда, подготовился к конфликту заранее. Летом он без лишней огласки встретился с венгерскими послами, которые сулили ему не только военную помощь, но и женитьбу на сестре короля (точнее, на одной из двух его юных кузин — Маргот или Юстине Силади). Правда, Дракула вроде бы был к тому времени женат, но ради союза с Венгрией такой «мелочью» можно было поступиться. В сентябре эмиссары господаря посетили Брашов, добившись от местных патрициев обещания в случае конфликта с Турцией предоставить соседям четыре тысячи полностью вооруженных солдат и 10 пушек. Однако ни один воин из-за Карпат так и не пришел на помощь Валахии, когда на ее земле запылал пожар войны. А случилось это очень скоро.