I

Когда Таппенс вошла в салон «Сан-Суси» прямо перед обедом, в комнате оказалась только монументальная миссис О’Рурк, которая восседала у окна, подобно гигантскому Будде. Она живо и сердечно поздоровалась с Таппенс.

– Ах, это же миссис Бленкенсоп! Вы прямо как я – вам нравится спускаться сюда заблаговременно, чтобы минутку спокойно посидеть, перед тем как идти в столовую… Это приятный уголок, когда в хорошую погоду окно открывается и не пахнет кухней. Во всех таких пансионах от запахов деваться некуда, в особенности когда жарят лук или капусту. Садитесь, миссис Бленкенсоп, и расскажите, как вы провели этот прекрасный день и понравился ли вам Лихэмптон.

В миссис О’Рурк было нечто, вызывавшее в Таппенс нездоровое любопытство. Она была похожа на людоедку из детских сказок. Громадная, с могучим голосом, с заметной щетиной на подбородке и усиками, с глубоко посаженными моргающими глазками. Эта женщина казалась не просто подобием в натуральную величину, а реальным существом из детских фантазий.

Таппенс ответила, что, видимо, ей очень полюбится Лихэмптон и ей тут будет хорошо.

– Но, – добавила она печально, – куда бы я ни уехала, камень на сердце останется.

– Перестаньте беспокоиться, – попыталась утешить ее миссис О’Рурк. – Ваши мальчики вернутся живыми и здоровыми. В этом нет никаких сомнений. Один из них ведь в авиации, вы вроде так говорили?

– Да, Реймонд.

– Он сейчас во Франции или в Англии?

– Сейчас он в Египте, судя по последнему письму… не открытым текстом, конечно, но у нас есть собственный шифр, если вы понимаете, о чем я, то есть когда определенные предложения означают определенные вещи… Мне кажется, что это вполне простительно, не так ли?

Миссис О’Рурк тут же ответила:

– Конечно. Это право матери.

– Да-да, так что вы понимаете, что мне просто необходимо знать, где он.

Миссис О’Рурк закивала как китайский болванчик.

– Я полностью на вашей стороне. Если бы у меня где-то там был сын, я точно так же обходила бы армейскую цензуру. А ваш второй во флоте?

Таппенс послушно начала сагу о Дугласе.

– Понимаете, – всплакнула она, – мне так одиноко без моих троих мальчиков. Прежде они никогда не оставляли меня все сразу. Они мне так дороги… Мне и вправду кажется, что они относятся ко мне скорее как к другу, а не как к матери. – Она самоуверенно рассмеялась. – Мне приходилось порой их бранить и заставлять гулять без меня.

«Ну и противная же я тетка», – подумала про себя Таппенс. Вслух она продолжала:

– Я действительно не знаю, что делать и куда бежать. Срок аренды моего дома в Лондоне истек, и мне показалось, что глупо ее продлевать, и я подумала, что если уеду куда-нибудь в тихое место, но с хорошим транспортным сообщением… – Она осеклась.

Китайский болванчик снова закивал.

– Я полностью согласна с вами. Сейчас Лондон не то место. Такое мрачное! Я сама прожила там много лет. Я была чем-то вроде торговца антиквариатом. Может, вы знали мой магазинчик на Корнэби-стрит, в Челси? Там над дверью надпись – «Кейт Келли». У меня был такой чудесный товар – такой чудесный! По большей части стекло – уотерфордское[10], из Корка, красота! Канделябры и люстры, чаши для пунша и все прочее. Заграничное стекло у меня было тоже. И еще мелкая мебель – ничего крупного – просто маленькие предметы того времени, в основном из ореха и дуба. Ох, прелестные вещицы, и покупатели у меня были хорошие… Но началась война, и все уехали на запад. Мне еще повезло избежать больших потерь.

Смутное воспоминание всплыло в памяти Таппенс. Магазинчик, забитый стеклом так, что трудно пройти, густой убедительный голос, внушительная массивная дама… Да, конечно, она бывала в том магазинчике.

Миссис О’Рурк продолжала:

– Я не из тех, кто все время жалуется – не как кое-кто в этом доме. Например, этот мистер Кайли со своими кашне, и пледами, и стонами, что бизнес у него разваливается. Конечно, разваливается, война же, да еще его жена, которая даже мухи боится. А еще эта миссис Спрот, которая все ноет о своем муже…

– Он на фронте?

– Как же! Он какой-то мелкий клерк в страховом агентстве, вот и всё. Он так боится воздушных налетов, что отправил жену сюда, как только началась война. Не думайте, я считаю, что ребенка надо было увезти оттуда, к тому же она очень миленькая малышка. Но миссис Спрот все волнуется, когда ее муж сможет приехать. Все время говорит, что Артур так по ней скучает… Но по мне, не больно-то он по ней скучает – может, у него есть дела поважнее.

– Как мне жаль всех матерей, – прошептала Таппенс. – Когда отпускаешь детей из гнезда, ты не можешь перестать волноваться за них. А когда уезжаешь с ними, это плохо сказывается на оставленных дома мужьях.

– Да, на два дома жить дорого.

– Это место вроде бы весьма приемлемо по ценам? – сказала Таппенс.

– Я бы сказала, что оно стоит своей цены. Миссис Перенья – хороший управляющий. Чудаковатая женщина.

– В каком смысле? – спросила Таппенс.

Миссис О’Рурк подмигнула:

– Вы будете считать меня жуткой сплетницей… Так оно и есть. Мне интересны люди, потому я и сижу в этом кресле как можно чаще. Можно увидеть, кто входит и кто выходит, кто на веранде и что происходит в саду. О чем мы там бишь?.. а, да, о миссис Перенья и ее странностях. Если я не ошибаюсь, то в жизни этой женщины была большая трагедия.

– Вы действительно так думаете?

– Теперь – да. И какой тайной она себя окружает! Я спросила ее, из какого именно ирландского графства она родом. И вы не поверите – она увильнула от ответа, заявив, что она вовсе не из Ирландии!

– А вы думаете, что она ирландка?

– Конечно, ирландка. Я знаю своих соплеменниц. Могу даже сказать, из какого она графства. Но она все твердит: «Я англичанка! А мой муж был испанцем…»

Тут миссис О’Рурк резко замолчала, поскольку в комнату вошла миссис Спрот, а за нею по пятам – Томми.

Таппенс немедленно сказала с живостью:

– Добрый вечер, мистер Медоуз! Вы сегодня выглядите очень свежо.

– Много нагрузки – вот в чем секрет, – ответил Томми. – Утром – гольф, днем – прогулка по берегу…

– Я водила малышку на берег днем, – сказала Миллисент Спрот. – Она хотела в воду, но я подумала, что та еще слишком холодная. Я помогала ей строить замок из песка, а собака унесла мое вязанье и распустила целый ряд. Это так неприятно, так трудно поднимать все эти петли… Я так плохо вяжу.

– У вас хорошо выходит эта шапочка, миссис Бленкенсоп, – вдруг обратилась к Таппенс миссис О’Рурк. – Вы просто невероятно продвинулись. Мне показалось, что мисс Минтон назвала вас неопытной вязальщицей?

Таппенс чуть покраснела. Миссис О’Рурк была наблюдательна. «Миссис Бленкенсоп» ответила с еле заметной досадой:

– На самом деле я много вязала. Я так и сказала мисс Минтон. Но, сдается, она любит поучать.

Все согласно рассмеялись. Через несколько минут к ним присоединились остальные постояльцы, и дали гонг к обеду.

Во время обеда разговор крутился вокруг животрепещущей темы шпионажа. Пересказывались старые, широко известные анекдоты. О сиделке с мускулистыми руками, о священнике, прыгнувшем с парашютом и совершенно не благочестиво выразившемся при жестком приземлении, об австрийской поварихе, прятавшей приемник в камине спальной, и обо всем, что случилось или чуть было не случилось с тетушками и двоюродными братьями и сестрами присутствующих. Разговор вышел на «пятую колонну». Посыпались обвинения в адрес английских фашистов, коммунистов, партии мира, уклонистов от военной службы. Это был совершенно обычный разговор, который можно было услышать почти каждый день, но тем не менее Таппенс пристально рассматривала лица и поведение говоривших, пытаясь уловить хоть какое-нибудь красноречивое выражение лица или слово. Однако все было напрасно. Лишь Шейла Перенья не принимала участия в разговоре, но это можно было списать на ее обычную неразговорчивость. Ее смуглое упрямое лицо было мрачным и задумчивым.

Карла фон Дейнима сегодня за столом не было, так что можно было не сдерживаться.

Шейла заговорила только в самом конце обеда.

Миссис Спрот пропищала своим тоненьким голосом:

– Немцы сделали очень большую ошибку во время прошлой войны, когда расстреляли сестру Кэвелл[11]. Они настроили против себя всех!

И тут Шейла вскинула голову и спросила своим гневным юным голосом:

– А почему бы им было не расстрелять ее? Она ведь была шпионкой, разве не так?

– О, нет-нет, она не была шпионкой!

– Она помогала англичанам бежать – на вражеской территории. Это одно и то же. Так почему ее нельзя было расстрелять?

– Но расстреливать женщину, тем более медсестру!..

Шейла встала.

– Я думаю, что немцы были правы, – сказала она и вышла через французское окно в сад.

На десерт были недозрелые бананы и вялые апельсины. Все встали и пошли в салон пить кофе.

Только Томми незаметно вышел в сад. Он нашел Шейлу Перенья на террасе. Она смотрела на море. Он встал рядом с нею.

По ее учащенному, короткому дыханию Томми понял, что она чем-то сильно взволнована. Он предложил ей сигарету. Она взяла ее.

– Красивая ночь, – сказал Бересфорд.

Низким, напряженным голосом девушка ответила:

– Если б так…

Томми с сомнением глянул на нее. Внезапно он ощутил ее привлекательность и бурлившую в ней энергию. В ней кипела жизнь, как неотразимая сила. Она была, подумал он, из тех девушек, из-за которых мужчины легко теряют голову.

– Вы хотели сказать – если б не война?

– Я ничего такого не хотела. Я ненавижу войну.

– Как и все мы.

– Я не об этом. Я ненавижу все эти фразочки, эту самоуверенность – этот ужасный, омерзительный патриотизм!

– Патриотизм? – опешил Томми.

– Да, я ненавижу патриотизм, понимаете? Ненавижу это заклинание – страна, страна, страна! Предать свою страну, умереть за свою страну, служить своей стране… Какое значение вообще имеет, кто в какой стране родился?

– Я не знаю. Просто так говорят, – ответил Томми.

– Но не я! Вам-то ладно – вы ездите за границу, продаете-покупаете по всей Британской империи и возвращаетесь, загорелый и набитый штампами, рассказываете байки про тамошних жителей и заказываете индийские коктейли и все такое.

– Надеюсь, я не настолько плох, девочка моя, – ласково ответил Томми.

– Я преувеличиваю, но вы понимаете, о чем я. Вы верите в Британскую империю и… и… и в глупость умирать за страну.

– Моя страна, – сухо ответил Томми, – как-то не очень озабочена тем, чтобы позволить мне умереть за нее.

– Да, но вы этого хотите! А это так глупо! Ничто не стоит смерти! Это все только идея, все слова, все пена, все это напыщенный идиотизм. Моя страна ничего для меня не значит!

– Однажды вы удивитесь, как много она для вас значит, – ответил Томми.

– Нет. Никогда. Я страдала… я видела…

Она замолчала, затем вдруг резко, импульсивно повернулась к нему:

– Знаете, кто был мой отец?

– Нет, – Томми загорелся интересом.

– Его звали Патрик Магуайр. Он… во время последней войны он был сторонником Кейсмента[12]. Его расстреляли как предателя! Ни за что! За идею! Он связался с теми, другими ирландцами. Почему он не мог тихо сидеть дома и заниматься своими делами? Для одних он мученик, для других – предатель… А мне кажется, он просто дурак!

Томми слышал, как в ее голосе прорывается скрытое возмущение. Он сказал:

– Так вот в этой тени вы и выросли?

– Верно, в тени. Мать поменяла фамилию. Несколько лет мы жили в Испании. Она всегда говорила, что отец был наполовину испанцем. Мы всегда лгали о себе, где бы мы ни были. Объездили весь континент. Наконец вернулись и завели гостиницу. И это худшее из всего, что мы сделали.

– И как ваша мать относится… ко всему этому? – спросил Томми.

– В смысле, к смерти моего отца? – Шейла немного помолчала, задумчиво нахмурившись. Затем медленно произнесла: – Даже не могу сказать… она никогда об этом не говорит. Что мама чувствует или думает – нелегко сказать.

Томми задумчиво кивнул.

Шейла резко сказала:

– Я… я не знаю, почему рассказываю вам все это. Что-то я завелась. С чего все началось?

– Со спора об Эдит Кэвелл.

– А, да, патриотизм… Я сказала, что ненавижу его.

– Разве вы забыли собственные слова сестры Кэвелл?

– Какие еще слова?

– Перед расстрелом. Вы не знаете, что она сказала? – Томми повторил слова: – «Патриотизм – это еще не всё… я не должна носить ненависти в сердце».

– О. – Девушка несколько минут стояла, ошеломленно замерев. Затем, быстро повернувшись, скрылась в саду.

II

– Как видишь, все сходится.

Таппенс задумчиво кивнула. Берег был пуст. Она опиралась на ограду волнолома, Томми сидел выше ее и самого волнолома, откуда ему было видно любого, кто мог бы подойти к ним по эспланаде. Впрочем, он никого не ожидал увидеть, поскольку почти точно знал, где каждый проведет нынешнее утро. В любом случае его рандеву с Таппенс носило все признаки случайной встречи, приятной для дамы и слегка неудобной для него самого.

– Миссис Перенья? – спросила Таппенс.

– Да. Игрек, а не Икс. Она подходит.

Таппенс снова задумчиво кивнула.

– Да. Она ирландка, как это заметила миссис О’Рурк, но не признается в этом. Много скиталась по континенту. Сменила фамилию на Перенья, приехала сюда и открыла пансионат. Отличное прикрытие, безобидное и скучное. Ее мужа расстреляли как предателя – у нее есть все основания для руководства «пятой колонной» в этой стране… Да, все сходится. Как думаешь, девушка тоже в этом замешана?

– Определенно нет, – решительно сказал Томми. – Иначе она никогда не рассказала бы мне всего этого. Я… я ощущаю себя немного сволочью, понимаешь…

Таппенс кивнула. Она полностью понимала его.

– Да, приходится. В каком-то смысле это грязная работа.

– Но очень необходимая.

– О, конечно.

Томми слегка покраснел.

– Я не люблю врать людям, как и ты…

Таппенс перебила его:

– Я не против немножечко приврать. Честно говоря, я испытываю артистическое удовольствие от своей лжи. Что меня выбивает из колеи – это моменты, когда забываешь лгать, когда становишься собой – и получаешь результаты, какие в другом случае никогда бы не получил. – Она помолчала. – Это и случилось с тобой прошлым вечером при разговоре с этой девушкой. Она отвечала настоящему тебе – вот потому у тебя на душе так противно.

– Наверное, ты права, Таппенс.

– Я знаю. Поскольку сама проделала то же самое с тем немецким юношей.

– И что ты о нем думаешь? – спросил Томми.

– Честно говоря, мне кажется, что он как-то с этим связан, – быстро ответила Таппенс.

– Грант тоже так думает.

– Этот твой мистер Грант! – У Таппенс сменилось настроение, она хихикнула: – Жаль, что мне не довелось видеть его физиономии, когда ты рассказал ему обо мне.

– В любом случае он публично признал свою неправоту. Так что ты определенно в деле.

Таппенс кивнула, но слегка рассеянно.

– Помнишь, после окончания прошлой войны, – сказала она, – когда мы выслеживали мистера Брауна… Помнишь, как нам было весело? Какое удовольствие мы получали?

Томми согласился. Лицо его посветлело.

– Да уж!

– Томми, почему сейчас иначе?

Бересфорд обдумал вопрос. Его спокойное некрасивое лицо помрачнело.

– Мне кажется, все дело в возрасте, – сказал он.

– Ты думаешь, мы слишком стары? – резко спросила Таппенс.

– Нет, я уверен. То есть нет. Просто… Просто сейчас это не забава. Как и во всех других отношениях. Это вторая наша война – и относимся мы к ней совсем по-другому.

– Понимаю. Мы видим беды, и потери – и ужас. Прежде мы были слишком молоды, чтобы думать об этом.

– Это так. Во время прошлой войны я был весь в шрамах, бывало, чудом жив оставался, пару раз прошел сквозь ад, но случались и хорошие времена.

– Наверное, Дерек так себя сейчас ощущает, – сказала Таппенс.

– Лучше не думай о нем, старушка, – посоветовал Томми.

– Ты прав. – Женщина стиснула зубы. – У нас есть работа. Мы намерены ее выполнить. И давай вернемся к делу. Мы нашли того, кого искали, в миссис Перенья?

– Мы можем, по крайней мере, сказать, что она хорошо подходит под описание. А больше никто у тебя подозрения не вызывает?

Таппенс задумалась.

– Нет. Первым делом я, по приезде сюда, конечно, оценила их всех по всем параметрам, поскольку всякое возможно. Некоторые кажутся совершенно неподходящими.

– Например?

– Например, мисс Минтон, этот законченный британский «синий чулок», миссис Спрот с ее Бетти и эта тупая миссис Кайли.

– Да, но тупость может быть напускной.

– Конечно, но болтливая старая дева и хлопотливая молодая мамаша – это роли, в которых очень легко переиграть, а эти ведут себя совершенно естественно. К тому же если уж говорить о миссис Спрот, то у нее ребенок.

– Мне кажется, – сказал Томми, – что даже у шпионки может быть ребенок.

– Только вряд ли она возьмет его с собой на задание, – парировала Таппенс. – В такие дела детей не втягивают. В этом я абсолютно уверена, Томми. Я знаю. Детей ты в такое никогда бы не втянул.

– Сдаюсь, – ответил Бересфорд. – Согласен с тобой по поводу миссис Спрот и мисс Минтон, но в отношении миссис Кайли я не был бы так уверен.

– Нет, вероятность, что это она, есть. Поскольку она действительно перегибает палку. Вряд ли найдется много настолько тупых женщин.

– Я часто замечал, что супружеская преданность притупляет интеллект, – пробормотал Томми.

– И где же это ты замечал? – спросила Таппенс.

– Не у тебя, старушка. Твоя преданность никогда до таких высот не доходила.

– Для мужчины, – ласково сказала Таппенс, – ты и вправду не устраиваешь лишнего шума, когда заболеваешь.

Томми вернулся к обсуждению подозреваемых.

– Кайли, – задумчиво сказал он. – Тут может что-то быть.

– Да, возможно. Миссис О’Рурк?

– А что тебе кажется?

– Толком не знаю. Она беспокоит меня. В ней есть что-то вроде «чую-чую, человечьим духом пахнет», если ты меня понимаешь.

– Думаю, понимаю. Но меня скорее беспокоит в ней какая-то хищность. Она из таких женщин.

– Она… многое замечает, – медленно проговорила Таппенс.

Она вспомнила замечание миссис О’Рурк по поводу вязания.

– Затем Блетчли, – сказал Томми.

– Я почти и не говорила с ним. Это определенно твоя добыча.

– Я думаю, он просто типичный сноб. Мне так кажется.

– Именно так, – сказала Таппенс, отвечая скорее на эмоцию, чем на слова. – Хуже всего в нашем деле то, что ты смотришь на обычных людей и подгоняешь их под свои ненормальные требования.

– Я немного поэкспериментировал с Блетчли, – сказал Томми.

– И как? У меня самой на уме несколько экспериментов.

– Ну просто обычные мелкие ловушки – даты, места, все такое…

– А ты не мог бы перейти от общего к частному?

– К примеру, говорим мы об утиной охоте. Он говорит, что в Фаюме хорошо охотиться тогда-то. В другой раз я упоминаю Египет совершенно в другой связи. Мумии, Тутанхамон, прочее – видел ли он их? Когда он там был? Потом сверяю ответы. Или о паромах компании «Пи энд O» – упоминаю названия одного-двух, говорю, что это комфортабельные кораблики. Он говорит о какой-нибудь поездке на том или другом, потом я проверяю. Ничего важного или того, что заставило бы его насторожиться, – просто проверка достоверности.

– И пока он ни разу не споткнулся?

– Ни разу. И это очень хорошая проверка, Таппенс, уж поверь мне.

– Да. Но если он – Икс, то очень хорошо проработал бы свою легенду.

– Да – основные моменты. Но не так-то просто не споткнуться на мелочах. А порой ты вдруг вспоминаешь слишком много – больше, чем, скажем, обычный человек. Последний, как правило, не вспомнит просто так, когда он был на определенной охоте – в двадцать шестом году или в двадцать седьмом. Ему придется подумать и порыться в памяти.

– Но пока еще тебе не удалось поймать Блетчли?

– Пока он отвечал совершенно нормально.

– То есть результат отрицательный.

– Совершенно верно.

– А теперь, – сказала Таппенс, – я изложу тебе кое-какие мои идеи.

И она приступила к делу.

III

По пути домой миссис Бленкенсоп зашла на почту. Она купила марок и по дороге зашла в телефонную будку. Там она набрала один номер и попросила «мистера Фарадея». Это был условленный способ связи с мистером Грантом. Из будки она вышла улыбаясь и медленно пошла домой, по дороге купив пряжи.

Стоял приятный день, дул легкий бриз. Таппенс сдерживала природную энергичность своей стремительной походки, двигаясь ленивым шагом, по ее мнению, соответствующим роли миссис Бленкенсоп. Подобной женщине было совершенно нечем заняться, кроме как вязанием (что она умела делать не слишком хорошо) да перепиской со своими мальчиками. Она всегда писала письма своим мальчикам – иногда оставляя их незаконченными.

Таппенс медленно поднималась по склону холма к «Сан-Суси». Поскольку это была не сквозная дорога (она оканчивалась у «Приюта контрабандиста», дома коммандера Хайдока), машин тут было мало – лишь фургончики немногочисленных торговцев приезжали по утрам. Таппенс проходила дом за домом, запоминая ради забавы их названия. «Белла Виста»[13] (неподходящее название, поскольку оттуда моря было почти не видно, а основным видом был большой викторианский «Эденхольм» по другую сторону дороги). Дальше стоял «Карачи». Потом «Башня Ширли». Затем «Морской простор» (на сей раз название соответствовало действительности), «Замок Клэр» (слишком высокопарное название для маленького дома), «Трелони» (соперник заведения миссис Перенья) и, наконец, большой кирпичный «Сан-Суси».

Подойдя почти к самому дому, Таппенс заметила какую-то женщину, которая стояла у ворот и вглядывалась внутрь. В ее фигуре чувствовалась некая напряженность, настороженность.

Почти бессознательно Таппенс осторожно, на цыпочках подкралась к ней.

Только когда она оказалась совсем рядом, женщина услышала ее и обернулась. Испуганно обернулась.

Это была высокая женщина, одетая бедно, почти по-нищенски, но у нее было необычное лицо. Она была немолода – вероятно, лет под сорок, – но ее лицо и одежда составляли резкий контраст. Она была светловолосой, ширкоскулой и, наверное, раньше – да и сейчас – красивой. На какое-то мгновение лицо этой женщины показалось Таппенс знакомым. Она подумала, что такое лицо непросто забыть.

Женщина явно была напугана, и Таппенс заметила, что по лицу ее скользнула тревога. (Есть в этом что-то странное?)

– Простите, – сказала Таппенс, – вы кого-то ищете?

Женщина заговорила медленно, тщательно выговаривая слова, как иностранка, как будто она заучила их наизусть.

– Этот дом называется «Сан-Суси»?

– Да. Я тут живу. Вам кто-то нужен?

После очень короткой паузы женщина сказала:

– Вы могли бы сказать, пожалуйста, живет ли здесь мистер Розенштайн, нет?

– Мистер Розенштайн? – Таппенс покачала головой. – Нет. Боюсь, нет. Возможно, он тут жил, но уехал. Мне спросить в доме?

Но странная женщина быстро покачала головой и сказала:

– Нет-нет. Я ошиблась. Извините, пожалуйста.

Затем она быстро повернулась и торопливо пошла вниз с холма.

Таппенс стояла и смотрела ей вслед. В ней почему-то зародились подозрения. Поведение женщины и ее слова так заметно не соответствовали друг другу… Таппенс подумала, что этот самый «мистер Розенштайн» – всего лишь предлог, и женщина назвала первое пришедшее в голову имя.

Таппенс минутку помедлила, а затем пошла вниз следом за женщиной. То, что она могла описать лишь как «предчувствие», заставило ее пойти за ней.

Однако она остановилась. Идти дальше – откровенно привлекать к себе внимание. Ведь Таппенс собиралась войти в «Сан-Суси», когда заговорила с женщиной, и висеть у нее на хвосте – значит показать, что миссис Бленкенсоп не та, за кого себя выдает, если эта незнакомка действительно втянута во вражеский заговор.

Нет уж, любой ценой миссис Бленкенсоп должна оставаться тем, чем кажется.

Таппенс повернулась и пошла обратно, вверх по холму. Она вошла в «Сан-Суси» и остановилась в холле. Дом казался пустым, как всегда бывало поздним утром. Бетти спала, старшие члены их компании либо отдыхали, либо гуляли.

Затем, когда Таппенс стояла в полутемном холле, думая о недавней встрече, ее внимание привлек еле слышный звук. Это было очень хорошо знакомое ей звяканье телефона.

Телефон в «Сан-Суси» стоял в холле. То, что услышала Таппенс, было звуком, который бывает, когда снимается трубка спаренного телефонного аппарата. В доме был только один спаренный аппарат – в спальне миссис Перенья.

Томми, может, и помедлил бы. Но Таппенс не медлила ни минуты. Очень осторожно и тихо она сняла трубку и приложила к уху.

Кто-то говорил по телефону. Голос был мужской. Таппенс услышала следующие слова:

– Все идет хорошо. Четвертое, как договорились.

– Хорошо, продолжай, – ответил женский голос.

Затем послышался щелчок. Трубку положили.

Таппенс стояла нахмурившись. Был ли это голос миссис Перенья? Трудно сказать по двум словам. Если б удалось услышать хоть что-нибудь еще! Конечно, это мог быть самый обычный разговор – в произнесенных словах не было ничего такого, что могло бы свидетельствовать об обратном.

Свет в дверях загородила чья-то фигура. Таппенс подскочила и быстро положила трубку прежде, чем миссис Перенья заговорила:

– Какой приятный день! Вы идете гулять, миссис Бленкенсоп, или уже вернулись?

Значит, из спальни миссис Перенья говорила не она. Таппенс пробормотала что-то насчет приятной прогулки и пошла к лестнице.

Миссис Перенья шла по холлу следом за ней. Она казалась крупнее обычного. Таппенс поняла, что это сильная и крепкая женщина. Она сказала:

– Мне надо переодеться, – и поспешила вверх по лестнице.

Завернув за угол на лестничной площадке, Таппенс столкнулась с миссис О’Рурк, чьи могучие телеса преграждали ей путь.

– Ну-ну, миссис Бленкенсоп, куда же вы так спешите?

Она не сдвинулась ни на шаг, просто стояла и с улыбкой смотрела на Таппенс сверху вниз. Улыбка миссис О’Рурк была, как всегда, жутковатой.

И вдруг Таппенс, непонятно почему, испугалась.

Здоровенная ирландка с басовитым голосом загораживала ей дорогу. А внизу преграждала путь миссис Перенья.

Таппенс бросила взгляд через плечо. Может, ей только показалось, что в лице миссис Перенья есть что-то угрожающее? Абсурд, уговаривала она себя, это абсурд! Среди бела дня, в известном приморском пансионате! Но в доме было так тихо… Ни звука. И она стоит на лестнице между этими двумя… В улыбке миссис О’Рурк чудилось что-то странное – что-то явно кровожадное, в отчаянии думала Таппенс. Словно кошка с мышкой играет.

И вдруг напряжение спало. На верхней площадке, радостно вереща, появилась маленькая фигурка. Маленькая Бетти Спрот в кофточке и рейтузиках. Промчавшись мимо миссис О’Рурк с радостным воплем «пи-бо!», она бросилась к Таппенс.

Атмосфера полностью изменилась. Миссис О’Рурк, огромная, добродушная, воскликнула:

– Ах, дорогая! Она становится просто замечательной девчушкой!

Внизу миссис Перенья повернулась к кухонной двери. Таппенс, сжав в ладони ручку Бетти, прошла мимо миссис О’Рурк и побежала по коридору туда, где миссис Спрот ждала их, чтобы отругать гуляку.

Таппенс вошла в их комнату вместе с девочкой.

Она ощутила острое чувство облегчения и домашней атмосферы – повсюду лежали детские вещи, деревянные игрушки, стояла раскрашенная кроватка. Глупое и непривлекательное лицо мистера Спрота смотрело из рамки на туалетном столике, миссис Спрот ворчала по поводу цен в прачечной, и что миссис Перенья не совсем права, запрещая постояльцам держать собственный электрический утюг… Все такое обычное, такое убедительное, такое каждодневное.

И все же только что на лестнице…

«Нервы, – сказала про себя Таппенс. – Просто нервы!»

Но только ли нервы? Ведь кто-то звонил из комнаты миссис Перенья. Миссис О’Рурк? Было бы очень странно. Но в этом случае, конечно, тебя не подслушает прислуга…

Разговор, подумала Таппенс, должен был быть очень коротким. Просто обмен словами.

«Все идет хорошо. Четвертое, как договорились». Это могло ничего не значить – и могло означать очень многое.

Четвертое. Что это такое? Четвертое число месяца? Или четвертое сиденье, четвертый фонарь, четвертый волнолом? Понять невозможно.

Можно было подумать, что это означает Форт-Бридж[14] – «четвертый мост». Во время последней войны были попытки его взорвать.

А это вообще что-нибудь обозначает?

Это легко могло быть подтверждением какой-нибудь совершенно обыкновенной договоренности.

Миссис Перенья могла разрешить миссис О’Рурк пользоваться телефоном в ее спальне, когда та пожелает.

И эта атмосфера на лестнице, этот напряженный момент – все это могло быть игрой ее собственного взвинченного воображения…

Это тихий дом… ощущение чего-то зловещего… чего-то страшного…

– Придерживайтесь фактов, миссис Бленкенсоп, – сурово сказала Таппенс. – И займитесь своим делом.