– Тони, пожалуйста, можешь мне все рассказать?

Айрис лежала на софе, а отважное ноябрьское солнце за окнами дома Литтл-Прайорз давало прощальную гастроль.

Энтони посмотрел на сидевшего на подоконнике полковника Рейса и добродушно усмехнулся:

– Не буду скрывать, Айрис, я давно ждал этой минуты. Ведь, хоть лопни, охота кому-то рассказать, каким я оказался проницательным. Так что на скромность в моем рассказе можешь не рассчитывать. Это будет бессовестное самовосхваление с паузами на то, чтобы ты имела возможность воскликнуть: «Ах, Тони, какой ты умный!», или «Тони, как чудесно!», или что-то в этом духе. Итак – представление начинается. Поехали!

В целом все выглядело достаточно просто. То есть причинно-следственная связь просматривалась со всей очевидностью. Смерть Розмари, которую признали самоубийством, таковым не была. Джордж что-то заподозрил, начал свое расследование, видимо, подобрался к истине и готов был сорвать маску с убийцы – и тут убили его самого. Последовательность событий, если так можно выразиться, вполне понятна.

Но сразу возникают явные противоречия. Например: а – отравить Джорджа не могли, б – Джордж был отравлен. Далее: а – к бокалу Джорджа никто не прикасался, б – в бокал Джорджа подсыпали яд.

На самом деле из поля моего зрения выпала одна важная вещь – притяжательный падеж, и как им пользоваться. Чей, чья! Например, Джорджево ухо. Это, бесспорно, ухо Джорджа, потому что оно – часть его головы, его не удалить без хирургического вмешательства. Теперь возьмем Джорджевы часы – те, что он носил на руке. Тут уже возможен вопрос: а чьи это часы? Его или он их у кого-то одолжил? У нас на повестке дня Джорджев бокал или, допустим, Джорджева чашка чая – получается, что мое определение весьма туманно. Я лишь хочу сказать, что говорю о бокале или чашке, из которой Джордж недавно пил, но этот бокал и чашка ничем не отличаются от других точно таких же чашек и бокалов.

В подтверждение такого взгляда я провел небольшой эксперимент. Рейс пил чай без сахара, Кемп пил чай с сахаром, а я пил кофе. Цвет у этих трех жидкостей более или менее одинаков. Мы сидели за круглым столиком с мраморной крышкой, рядом еще несколько таких же столиков. Я сделал вид, что в голову мне пришла какая-то гениальная мысль, и заставил моих спутников подняться и выйти в вестибюль, по дороге расталкивая стулья. При этом трубку Кемпа, что лежала возле его тарелки, мне удалось незаметно передвинуть к моей тарелке. Когда мы оказались на улице, я все отменил, и мы вернулись к столику – Кемп шел чуть впереди других. Он пододвинул к столику стул и сел рядом с тарелкой, у которой лежала его трубка – он ее с собой не взял. Рейс сел справа от него, как и сидел, а я – слева. Что же произошло? Еще одно противоречие между а и б! А – в Кемповой чашке был чай с сахаром, б – в Кемповой чашке оказался кофе. Эти утверждения противоречат друг другу, но оба являются истиной! Кемпова чашка – вот слова, которые привели к противоречию. Кемпова чашка, когда он отошел от столика, и Кемпова чашка, когда он к столику вернулся – не одно и то же.

Именно это, Айрис, и произошло в «Люксембурге» в тот вечер. После кабаре все пошли танцевать – и ты уронила свою сумочку. Ее подобрал официант – не тот, что обслуживал ваш столик и знал, кто где сидит, а загнанный мальчишка, которого все шпыняют, который бегает с соусами, – и вот он быстро наклонился, поднял с пола сумочку и положил ее рядом с тарелкой – но не с твоей, а слева от твоего места. Вы с Джорджем вернулись первыми, и ты, не раздумывая, заняла место, помеченное твоей сумочкой – как Кемп занял место, помеченное его трубкой. А Джордж сел справа от тебя – как он полагал, на свое место. И вот он предлагает тост в память о Розмари и пьет, как ему казалось, из своего бокала – но на самом деле это был твой бокал! А уж твой бокал можно было отравить без особых фокусов, потому что единственным человеком, который после кабаре не отпил из своего бокала, была ты, за чье здоровье пили остальные!

При таком раскладе положение принципиально меняется: предполагаемая жертва – это ты, а не Джордж. А беднягу Джорджа с его вечеринкой решили просто использовать! Ведь пойди все по плану убийцы, как на эту историю взглянул бы окружающий мир? Повторение вечеринки годичной давности – и повторение самоубийства! Что ж, сказали бы люди, это у них семейное – кончать жизнь самоубийством. А в сумочке у тебя – пакетик с остатками цианида. Все ясно! Бедная девочка так и не оправилась после смерти сестры. Грустно, конечно, – но у этих богатых девиц часто пошаливают нервишки…

Айрис прервала его и воскликнула:

– Но кому понадобилось убивать меня? Зачем? Зачем?

– Ангел мой, причина хорошо известна – деньги! Денежки, большие денежки! После смерти Розмари ее деньги перешли к тебе. Теперь представь – ты умираешь, мужа нет. Что будет с этими деньгами? Они переходят к ближайшим родственникам – к твоей тете, Лусилле Дрейк! Насколько я знаю эту милую даму, на роль главной злодейки она не тянет. Но, может быть, на эти денежки претендует кто-то еще? А ведь есть такой. Его зовут Виктор Дрейк. Если деньги достаются Лусилле, можно считать, они достаются Виктору, уж за этим он проследит! Он всегда умел вертеть собственной матушкой. А Виктор в роли главного злодея – вполне могу себе такое представить. Тем более что фигура Виктора в этом деле маячила где-то на горизонте с самого начала. Он всегда был где-то поблизости, в тени – эдакая второстепенная, но зловещая фигура.

– Но Виктор в Аргентине! Он уже больше года как в Южной Америке!

– Ты в этом уверена? Мы подходим к тому, что, как известно, лежит в основе любого сюжета. «Она встречает Его!» Наш сюжет начался, когда Виктор встретил Рут Лессинг. Он ее околдовал. Видимо, она влюбилась в него по уши. Именно такие спокойные, уравновешенные, законопослушные женщины часто покупаются на чары злодеев и проходимцев.

Задумайтесь на минуту – и окажется, что все сведения о пребывании Виктора в Южной Америке исходят от одного человека – Рут. Никто эти сведения никогда не проверял – в этом не было надобности! Рут сказала, что Виктор отплыл на океанском лайнере «Сан-Кристобаль» незадолго до смерти Розмари. Рут предложила позвонить в Буэнос-Айрес в день смерти Джорджа, – а потом уволила телефонистку, которая могла случайно проболтаться, что такого звонка не было.

Конечно, проверить все это теперь не составило труда. Виктор Дрейк прибыл в Буэнос-Айрес на судне, которое ушло из Англии на следующий день после смерти Розмари год назад. В день смерти Джорджа Огилви из Буэнос-Айреса о Викторе Дрейке с Рут по телефону не говорил. А несколько недель тому назад Виктор отправился из Буэнос-Айреса в Нью-Йорк. Он легко мог договориться, чтобы в определенный день от его имени отправили телеграмму, одну из хорошо известных, с просьбой о деньгах – вот и доказательство, что он за много тысяч миль от Англии. Между тем…

– Что, Энтони?

– Между тем, – продолжил Энтони, с явным удовольствием приближаясь к кульминации, – он сидел в «Люксембурге» за соседним с нами столиком с не самой глупой блондинкой!

– Этот жуткий тип? Не может быть!

– Пожелтевшая с пятнами кожа, воспаленные налитые кровью глаза – это легко делается с помощью грима и меняет человека до неузнаваемости. Из сидевших за нашим столом я был единственным (не считая Рут Лессинг), кто раньше видел Виктора Дрейка, но я знал его под другим именем! В любом случае я сидел к нему спиной. Когда мы входили в ресторан, мне показалось, что в салоне для коктейлей я увидел человека, которого знал в тюрьме, – Манки Коулмена. Но поскольку я теперь веду респектабельный образ жизни, встреча с ним мне была ни к чему. Мне и в голову не приходило, что Манки Коулмен может иметь отношение к преступлению за нашим столом, тем более что он и Виктор Дрейк – одно и то же лицо!

– Хорошо, а как он подсыпал яд в бокал с шампанским?

Рассказ подхватил полковник Рейс:

– Простейшим в мире способом. Во время кабаре он вышел позвонить и прошел мимо нашего стола. Дрейк ведь в прошлом актер; мало того, в прошлом он еще и официант! Для актера загримироваться и сыграть роль Педро Моралеса – сущий пустяк. А для бывшего официанта, с отработанной походкой и поступью, привыкшего наполнять бокалы, обладающего определенной техникой и знаниями, не составляло труда незамеченным пройти мимо стола. Любое неловкое движение сразу привлекло бы ваше внимание, но официанта – пусть бывшего – никто из вас не заметил. Вы все следили за кабаре и прозевали официанта – часть ресторанной мебели!

– А Рут? – с сомнением в голосе спросила Айрис.

– Пакетик с цианидом в твою сумочку подложила, конечно, она, – объяснил Энтони. – Может быть, в гардеробной, в начале вечера. Точно так же, как год назад подложила такой же Розмари.

– Мне всегда казалось странным, – призналась Айрис, – что Джордж ничего не сказал Рут про эти письма. Ведь он обо всем с ней советовался.

Энтони хмыкнул.

– Конечно, он ей сказал – первым делом. Она и не сомневалась, что скажет. Потому и написала их. А потом, вызвав у него подозрения, составила для него план действий. И все прекрасно подготовила для самоубийства номер два. Что подумает Джордж? Ты убила Розмари, а потом тебя замучили угрызения совести либо охватила паника, и ты решила уйти из жизни! При таком раскладе Рут в проигрыше не будет.

– А ведь она мне нравилась, очень нравилась! Я даже хотела, чтобы она вышла замуж за Джорджа…

– Возможно, она стала бы ему хорошей женой, но тут на ее пути возник Виктор, – заключил Энтони. – Мораль: любая женщина-убийца когда-то была хорошей девочкой.

Айрис поежилась.

– И все ради денег!

– Эх ты, невинное дитя… Естественно, ради денег! Про Виктора и говорить нечего. Рут же – частично ради денег, частично ради Виктора, частично, мне кажется – из ненависти к Розмари. Конечно, дорога к убийству была длинной – и вот она уже пытается сбить тебя машиной, а потом прощается в гостиной с Лусиллой, хлопает входной дверью – и поднимается к тебе в спальню. Как она выглядела? Была взволнована?

Айрис задумалась.

– Вроде бы нет. Она постучала в дверь, вошла, сказала, что все распоряжения сделаны, спросила, как я себя чувствую. Я ответила, что нормально, правда, слегка устала. Тогда она подняла мой отделанный каучуком электрический факел, сказала, вот какой замечательный факел… и после этого я ничего не помню.

– Ясно, что не помнишь, – сказал Энтони. – Потому что она замечательно треснула тебя по затылку – слава богу, не очень сильно – твоим замечательным факелом. Потом положила тебя поудобнее возле газового камина, закрыла окна, включила газ, вышла, заперла дверь, ключ сунула в комнату через щель, щель закрыла шерстяным ковриком, чтобы не было сквозняка, – и преспокойно пошла вниз по лестнице. Мы с Кемпом успели укрыться в туалете. Я помчался к тебе, а Кемп проследовал за ничего не подозревавшей мисс Рут Лессинг до места, где она оставила свою машину; я, кстати, сразу заподозрил неладное, когда она пыталась нас убедить, что приехала на метро и на автобусе!

Айрис содрогнулась.

– Как ужасно сознавать, что кто-то жаждет тебя убить… Неужели она меня так ненавидела?

– Вряд ли. Просто мисс Рут Лессинг – женщина очень деловая. Ведь она – соучастница двух убийств, и что же – все это впустую? Лусилла Дрейк наверняка выболтала ей, что ты готова в любую минуту выйти за меня замуж, и Рут поняла – медлить нельзя. Ведь если мы поженимся, твоим ближайшим родственником стану я, а не Лусилла.

– Бедняжка Лусилла… Мне так ее жаль.

– Нам всем ее жаль. Добрая душа, безобидное существо.

– Виктора арестовали, да?

Энтони взглянул на Рейса, тот кивнул и сказал:

– Сегодня утром, когда он прилетел в Нью-Йорк.

– И что, он собирался жениться на Рут – потом?

– Она так хотела. Думаю, и это дело довела бы до конца.

– Энтони… что-то мне неуютно с моими деньгами.

– Хорошо, милая, давай пустим эти деньги на доброе дело. Какие-то средства у меня есть – на жизнь, на уют для любимой жены хватит. А твои пусть идут на благие дела – на детские дома, на бесплатный табак для престарелых, на то, чтобы по всей Англии лучше варили кофе…

– Немного оставлю себе, – сказала Айрис. – Пусть у меня тоже что-то будет – вдруг когда-нибудь захочется от тебя уйти?

– Едва ли это правильно, Айрис, – с таким настроением начинать семейную жизнь. Кстати, ты же сама любишь говорить: «Тони, как замечательно!», «Тони, какой ты умный!».

Полковник Рейс улыбнулся и встал.

– Собираюсь заехать к чете Фарради на чай, – объявил он. Чуть подмигнув Энтони, добавил: – Не хотите составить компанию?

Энтони покачал головой, и полковник вышел из комнаты. В дверях остановился, обернулся и сказал через плечо:

– Прекрасно сыграно.

– Это, – заметил Энтони, когда дверь за полковником закрылась, – высшая форма одобрения по-британски.

Айрис негромко спросила:

– Он думал, что это я?

– Не надо держать на него зла, – сказал Энтони. – Он знал стольких прекрасных шпионок, которые похищали тайные формулы и выуживали секреты у генералов, что стал испытывать к женщинам неприязнь и видеть мир в искаженном свете. Он считает, что в любом преступлении должна быть замешана красивая женщина.

– Но как ты мог знать, что я ни при чем, Тони?

– Любовь подсказала, – отшутился Энтони.

Вдруг лицо его изменилось, посерьезнело. Он взял вазочку, в которой одиноко стоял серо-зеленый стебелек, увенчанный розоватым цветком.

– Почему он цветет в такое время года?

– Бывает, когда осень мягкая. Такое вот растение.

Энтони достал стебелек из вазы, прижал на миг к щеке. Прикрыл глаза и увидел густые каштановые волосы, смеющиеся голубые глаза, чувственные розовые губы… И сказал, как бы между прочим:

– Ее с нами больше нет, верно?

– Кого?

– Ты знаешь, о ком я. Розмари… Наверное, Айрис, она знала, что тебе угрожает опасность.

Он прикоснулся к прозрачной зелени стебелька губами – и легким движением выбросил его за окно.

– До свидания, Розмари, спасибо тебе…

Айрис сказала негромко:

– Вот розмарин, таит в себе воспоминанья…

И совсем тихо добавила:

– Молись, люби и помни…