– И что ты собираешься делать сегодня, Таппенс? Продолжишь помогать мне с этими списками имен, дат и высказываний?

– Не думаю, – ответила миссис Бересфорд. – Мне это уже надоело. Записывать все на бумагу – это совершенно мучительное занятие. К тому же время от времени я все путаю, правильно?

– Не буду отрицать, несколько ошибок ты сделала.

– Хотела бы я, чтобы ты не был таким аккуратистом, Томми. Иногда это выводит из себя.

– Так чем же ты займешься?

– Я бы не отказалась вздремнуть. Но не волнуйся, я не собираюсь расслабляться, – ответила Таппенс. – Думаю, что я выпотрошу Матильду.

– Прости, что ты сказала, Таппенс?

– Я сказала, что собираюсь выпотрошить Матильду.

– Что с тобой случилось? Кажется, ты серьезно настроена на насилие.

– Матильда стоит в Кэй-Кэй.

– И что ты хочешь этим сказать?

– Ну, в том месте, где скопился весь хлам. Матильда – это лошадь-качалка, та, у которой дыра в животе.

– Так ты хочешь посмотреть, что у нее в животе?

– Именно так, – подтвердила Таппенс. – Хочешь пойти со мной?

– Не очень.

– Не соблаговолите ли вы, сударь, пойти со мной и помочь? – попробовала Таппенс еще раз.

– Услышав такое, – глубоко вздохнул Томми, – я не смогу отказать. В любом случае, хуже, чем составление списков, ничего не может быть. А Исаака поблизости нет?

– Нет. Мне кажется, что у него сегодня выходной день. Но нам он и не нужен. Думаю, что я уже получила от него все, что было можно.

– Он многое знает, – задумчиво сказал Томми. – Я узнал об этом пару дней назад, когда Исаак стал рассказывать мне о прошлом. О вещах, в которых сам он участвовать не мог.

– Ему уже лет восемьдесят, – заметила Таппенс. – Я в этом уверена.

– Я знаю, но уж о больно древних вещах он говорил.

– Люди всегда что-то слышат, – сказала миссис Бересфорд. – И никогда не знаешь, правильно ли они расслышали или нет. Так что пошли потрошить Матильду. Только сначала я переоденусь – Кэй-Кэй жутко грязная и вся затянута паутиной, а нам придется проникнуть в самую ее глубь.

– Может быть, стоит позвать Исаака, если он где-то поблизости, чтобы перевернул ее и облегчил нам доступ к ее животу?

– Ты говоришь так, как будто в своей предыдущей жизни был хирургом.

– Может быть, и так. Сейчас мы с тобой собираемся удалить посторонний предмет из желудка Матильды, который может угрожать ее жизни, если его там оставить. А потом мы покрасим ее, и дети Деборы, возможно, будут на ней кататься, когда приедут к нам в следующий раз.

– У наших внуков и так хватает подарков и игрушек, хотя это не так важно, – заметила Таппенс. – Детей мало интересуют дорогие игрушки. Они будут с удовольствием играть с кусочком веревки, или тряпичной куклой, или с чем-то, что будут называть медвежонком, хотя сделан он будет из дерюжки, скрепленной двумя черными пуговицами, которые будут служить ему глазами.

– Ну пошли, – сказал Томми. – Вперед, к Матильде. В операционный театр.

Оказалось, не так-то просто развернуть Матильду должным образом, чтобы можно было успешно провести необходимую операцию. Весила она довольно прилично – и, кроме того, была вся утыкана гвоздями, которые неожиданно меняли свое положение и впивались в руки. Таппенс уже несколько раз стирала кровь с пальцев, а Томми разразился проклятиями, когда его пуловер зацепился за гвоздь и безнадежно порвался.

– Черт бы побрал эту лошадь, – сказал он.

– Ее надо было сжечь много лет назад, – согласилась Таппенс.

Именно в этот момент к ним неожиданно присоединился старина Исаак.

– Ничего себе, – с удивлением произнес он. – И что же вы двое здесь делаете? Чего вам надо от этой дряхлой лошадки? Может быть, я могу чем-то помочь? Что вы хотите с ней сделать? Вынести ее отсюда?

– Необязательно, – ответила Таппенс. – Мы хотим перевернуть ее вверх ногами так, чтобы можно было добраться до этой дыры и очистить ее живот.

– То есть вы хотите все из нее вынуть, если позволите? И кто подал вам такую идею?

– Да, – сказала Таппенс. – Именно этого мы и хотим.

– Что же вы думаете там найти?

– Ничего, кроме мусора, полагаю, – вмешался в беседу Томми. – Но с другой стороны, – продолжил он с сомнением в голосе, – будет неплохо избавиться кое от какого мусора, знаете ли. Может быть, мы захотим поставить сюда что-то другое… Знаете, всякие там игры. Набор для крокета или что-нибудь в этом роде…

– Когда-то здесь была лужайка для крокета. Давно это было. Еще во времена миссис Фолкнер. Да. Там, где сейчас розарий. Правда, она была не полноразмерная.

– И когда это было?

– Вы о крикетной площадке? Это было еще до меня. Всегда найдутся люди, которые готовы рассказать, что здесь происходило раньше и о чем раньше не говорили. И почему и кто не хотел говорить об этом. Масса историй, некоторые из которых – ложь, а какие-то вполне могут быть правдой.

– Вы такой умный, Исаак, – заговорила Таппенс. – Кажется, что вы знаете обо всем на свете. Откуда же вы узнали об этой крокетной площадке?

– Здесь была коробка с принадлежностями для крокета. Стояла здесь многие годы. Боюсь, от нее мало что осталось.

Таппенс отошла от Матильды и прошла в угол, где стояла длинная деревянная коробка. Под крышкой, которая от времени с трудом открывалась, она увидела в ней красный и синий мячи, а также сломанный и перекрученный крокетный молоток. Остальное пространство было затянуто паутиной.

– Вполне могло остаться со времен миссис Фолкнер, – сказал Исаак. – Говорят, что она даже выступала в соревнованиях.

– В Уимблдоне? – недоверчиво уточнила Таппенс.

– Ну, не совсем в Уимблдоне – думаю, такого не было. Нет. Во всяких местных турнирах. Раньше они здесь часто проходили. У фотографа я даже видел фотографии…

– У фотографа?

– Ну да. В деревне. У Дарренса. Вы же его знаете, правда?

– Дарренс? – В голосе Таппенс послышалось сомнение. – А, ну да. Он торгует фотопленками и всякой подобной мелочью, не так ли?

– Так точно. Только не забывайте, что теперь там заправляет не старый Дарренс. Это его внук. Или правнук, точно не знаю. В основном он продает всякие открытки – рождественские, поздравительные и так далее. А еще он фотографирует людей. У него хранится масса этих фотографий. Однажды появилась одна женщина и потребовала фотографию своей прабабушки. Сказала, что она у нее была, но то ли разбилась, то ли сгорела, то ли потерялась или что-то еще. Вот и стали искать негатив. Хотя, по-моему, так и не нашли. Однако где-то у него хранится множество альбомов.

– Альбомы, – задумчиво произнесла Таппенс.

– Могу что-то еще для вас сделать? – спросил Исаак.

– Помогите нам немного с Джейн, или как там ее зовут.

– Не Джейн, а Мотильда. Хотя даже и не Мотильда, как было бы правильно, а именно что Матильда. Уж не знаю почему. Наверное, по-французски.

– По-французски или по-американски. Матильда. Луиза. Как-то так, – задумчиво сказал Томми.

– А здесь очень удобно что-нибудь прятать, – заметила Таппенс, засовывая руку в дырку на животе Матильды.

Она вытащила оттуда изношенный каучуковый мяч, который когда-то был красно-желтым, а теперь состоял практически из одних дыр.

– Детский, скорее всего, – предположила Таппенс. – Они любят прятать вещи в таких местах.

– Это точно. Как только увидят какое-то отверстие, – согласился Исаак. – А однажды здесь жил молодой человек, который оставлял в ней свои любовные записочки, так я слыхал. Вроде как в почтовом ящике.

– Письма? А кому он их писал?

– Наверное, какой-то молодой девушке. Я так думаю. Но это было еще до меня, – закончил Исаак разговор своей традиционной фразой.

– Все вещи случались здесь задолго до Исаака, – сняв пиджак, заметил Томми после того, как садовник, поставив Матильду в удобное положение, оставил их, сказав, что ему надо прикрыть фрамуги.

– Просто невероятно, – сказала слегка задыхающаяся Таппенс, вытаскивая грязную руку из внутренностей Матильды, – что кто-то умудрился засунуть туда так много вещей или, по крайней мере, попытался это сделать, даже не удосужившись вычистить из нее мусор.

– А зачем кому-то надо было ее чистить? Кому это могло прийти в голову?

– Это верно, – согласилась Таппенс. – Хотя мы как раз этим сейчас и занимаемся, правда?

– Только потому, что нам нечем больше заняться. Не думаю, чтобы из этого что-то получилось… Ого!

– Что случилось? – спросила Таппенс.

– Мне кажется, что я оцарапался или что-то в этом роде. – Томми вынул руку из живота, слегка развернул ее и засунул снова. Наградой ему был вязаный шарф. Когда-то он явно был обиталищем моли, а после этого, наверное, опустился еще ниже по социальной лестнице.

– Отвратительно, – произнес Томми.

Таппенс слегка отодвинула его и засунула в живот свою руку, облокотившись на Матильду, пока ворошила ее внутренности.

– Побереги ногти, – сказал Томми.

– А это что такое? – спросила Таппенс.

Она вытащила свою находку на свет божий. Оказалось, что это колесо от автобуса, или тележки, или какой-то другой детской игрушки.

– Мне кажется, – сказала она, – что мы зря теряем время.

– И тем не менее мы должны довести это дело до конца, – заметил Томми.

– О боже, по моей руке ползут три паука. Через минуту мы можем докопаться до червей, а я их ненавижу.

– Не думаю, чтобы в Матильде водились черви. Я хочу сказать, что они предпочитают жить под землей. Поэтому Матильда в качестве места проживания вряд ли их заинтересует, как ты думаешь?

– Думаю, что ее живот пустеет, так мне кажется, – ответила Таппенс. – А это что такое?.. Боже, да это же набор иголок. Странно, что мы нашли его здесь. В нем даже еще есть иголки, но все они проржавели.

– Наверное, их спрятала какая-то девочка, которая не любила шить, – предположил Томми.

– Хорошая идея.

– А сейчас я касаюсь чего-то, что напоминает книгу, – сказал Бересфорд.

– Что ж, это может нам чем-то помочь. А в какой именно части Матильды?

– То ли в аппендиксе, то ли в печени, – заявил Томми профессиональным тоном. – С правой стороны. Наверное, придется прибегнуть к операции!

– Хорошо, господин хирург. Вытаскивайте, что бы это ни было.

Книга, с трудом походившая на таковую, оказалась очень древней. Некоторые ее страницы еле держались и были в каких-то пятнах, а переплет разваливался на куски.

– Кажется, это какая-то инструкция на французском языке, – сказал Томми. – «Pour les enfants. Le Petit Precepteur»[48].

– Понятно, – сказала Таппенс. – И мне пришла в голову та же мысль, что и тебе. Детка не хотела учить французский, поэтому специально запихнула учебник в брюхо Матильде. Старой доброй Матильде.

– Если та стояла левым боком, то запихивать такие вещи ей в брюхо было совсем непросто.

– Но не для ребенка, – сказала Таппенс. – Наверняка детка была подходящего роста и так далее. Я хочу сказать, что она вполне могла наклониться и забраться под лошадь. А сейчас я нащупала что-то скользкое. На ощупь похоже на шкуру животного.

– Какая гадость, – сказал Томми. – Ты думаешь, что это мертвый кролик или что-то в этом духе?

– Понимаешь, оно не пушистое. Мне оно не очень нравится… Боже, еще один гвоздь. Кажется, оно на нем висит. Здесь какой-то обрывок веревки или шнура. Странно, что он еще не сгнил, правда?

Она осторожно вытащила свою находку.

– Это какой-то бумажник. Да. И из очень хорошей кожи, как мне кажется. Отличная кожа.

– Давай посмотрим, что внутри, если там вообще что-то есть, – предложил Томми.

– Что-то есть, – ответила Таппенс. – А вдруг он набит пятифунтовыми банкнотами? – добавила она с надеждой.

– Не думаю, что их можно будет использовать. Бумага должна сгнить, не так ли?

– Не знаю, – ответила Таппенс. – Иногда случаются совершенно удивительные вещи. Мне кажется, что когда-то пятифунтовые бумажки делали из отличной бумаги. Тонкой, но очень долговечной.

– А вдруг это двадцатифунтовые бумажки? Это нас здорово выручило бы.

– Что? Эти деньги наверняка попали сюда еще до Исаака, иначе он их наверняка разыскал бы. Ладно. Но только подумай – ведь это могут быть и стофунтовые банкноты! А лучше пусть это будут золотые соверены. Соверены всегда держат в кошельках. У моей двоюродной тетки Марии был кошелек, полный золотых соверенов. Она часто показывала его нам – детям. Это был ее неприкосновенный запас на тот случай, если придут французы. Думаю, что она имела в виду именно французов. В любом случае, энзэ хранился на случай опасности или чего-то из ряда вон выходящего. Такие милые, толстенькие золотые соверены. Я всегда считала, что это очень умно, и думала о том, как здорово будет вырасти взрослой и заиметь свой кошелек с золотыми соверенами.

– Да кто тебе его дал бы?

– А я и не думала о том, что кто-то должен мне его дать, – ответила Таппенс. – Я думала о нем как о вещи, которая начинает принадлежать тебе по праву, как только ты становишься взрослым. Знаешь, как говорили: настоящие взрослые женщины носят манто. Или что-то в этом роде. Манто с меховым воротником вокруг шеи и шляпка. И большой толстый кошелек, полный золотых соверенов; и каждый раз, когда у любимого внука начинается учебный год, ты даешь ему один в качестве подарка.

– А что с девочками? С внучками?

– Не думаю, что они тоже должны получать по соверену, – сказала Таппенс. – Тетя иногда посылала мне половину пятифунтовой бумажки.

– Половину пятифунтовой бумажки? Но это же никому не нужно.

– А вот и нет. Она разрывала банкноту пополам и присылала мне половинку. А вторую присылала попозже. Делалось это для того, чтобы никому не пришло в голову украсть деньги.

– Боже, на какие только ухищрения не идут люди…

– Ты прав, – согласилась Таппенс. – А это что еще такое? – Она рылась в бумажнике.

– Давай выйдем отсюда на пару минут и глотнем свежего воздуха, – предложил Томми.

Они выбрались на улицу, где смогли получше разглядеть свой трофей. Это действительно был толстый кожаный бумажник хорошего качества. Со временем он утратил свою мягкость, но в остальном полностью сохранился.

– Думаю, что влага не добралась до него внутри Матильды, – предположила Таппенс. – Томми, знаешь, что это такое?

– Нет. Что? Это точно не деньги, но очень похоже на письма. Не знаю, сможем ли мы их прочесть. Они все такие старые и выцветшие…

Томми очень осторожно сложил пожелтевшие листки, отделяя их друг от друга там, где это было возможно. Буквы, очень крупные, когда-то были написаны темно-синими чернилами.

– Место встречи изменилось, – прочитал он. – Кен-Гарденз возле Питера Пэна. Среда, 25-го в 3.30 после полудня. Джоанна.

– Мне кажется, – сказала Таппенс, – что мы наконец-то нашли нечто.

– Ты хочешь сказать, что кому-то, кто собирался в Лондон, сообщалось, что он должен в определенный день встретиться с кем-то в Кенсингтонском саду и принести с собой бумаги, планы или что еще там было? Тогда кто, по-твоему, должен был вынуть это из Матильды и кто это туда положил?

– Это мог быть даже ребенок, – сказала Таппенс. – Положил их туда кто-то, кто жил в доме и имел возможность передвигаться по нему, не вызывая подозрения. Он получал бумаги от морского офицера и передавал их в Лондон.

Она замотала старый кожаный бумажник в шарф, который был у нее на шее, и вместе с Томми вернулась в дом.

– Там могут быть еще бумаги, – предположила она. – Но мне кажется, что большинство из них пришло в негодность и превратится в пыль, как только до них дотронутся… А это что еще?

На столике в холле лежал объемистый пакет. Из столовой вышел Альберт.

– Это принес курьер, – сказал он. – Сегодня утром для вас, мадам.

– Интересно, что бы это могло быть, – сказала Таппенс, беря пакет в руки.

Вместе с Томми они прошли в гостиную. Таппенс развязала бечевку и сняла коричневую упаковочную бумагу.

– Похоже на альбом, – сообщила она. – Так мне кажется. А вот и записка. От миссис Гриффин.

Дорогая миссис Бересфорд!

С Вашей стороны было очень любезно принести мне именинный альбом. Мне доставило громадное удовольствие просмотреть его и вспомнить о многих людях, которых я знала в молодости. Человеческая память так коротка… Иногда мы помним только имена людей, а не их фамилии, а иногда – все наоборот. Недавно я наткнулась на этот альбом. Это не мой альбом – я думаю, что он когда-то принадлежал моей бабушке. Но в нем достаточно фотографий, и среди них, как я полагаю, есть парочка фото Паркинсонов, потому что моя бабушка их хорошо знала. Я подумала, что Вы захотите на них посмотреть, так как Вас так интересует история Вашего нынешнего дома и те, кто в нем когда-то жил. Мне альбом возвращать не надо, так как лично для меня, уверяю Вас, он не представляет никакой ценности. В домах у людей обычно скапливается слишком много вещей, которые принадлежали их тетушкам и бабушкам. Например, недавно я нашла в ящике шкафа, который стоит в мезонине, несколько наборов иголок, которым уже много-много лет. Я смутно вспоминаю, что не моя бабушка, а бабушка моей бабушки имела привычку дарить горничным на Рождество наборы иголок, и я думаю, что она купила их на какой-то распродаже с прицелом на следующий год. Теперь они совершенно бесполезны. Иногда становится грустно, как подумаешь, сколько бесполезных потерь переживает человек.

– Фотоальбом, – сказала Таппенс. – Это может быть интересно. Садись рядом, давай смотреть.

Они уселись на софе. Альбом был типичным для давно ушедших дней. Большинство фотографий выцвели, но время от времени Таппенс узнавала места, которые соответствовали их нынешнему дому.

– Смотри – вот эта Обезьянья Ловушка. И – смотри-смотри – под ней стоит Любимая. А вот глициния и кортадерия. Мне кажется, что это какое-то чаепитие или что-то в этом роде. Смотри, сколько людей сидит вокруг стола в саду… И под ними подписаны их имена. Мейбл. Совсем страшненькая. А это кто?

– Чарльз, – прочитал Томми. – Чарльз и Эдмунд. Кажется, они играли в теннис – у них в руках теннисные ракетки довольно странного вида. А вот Уильям, кем бы он ни был, и майор Коутс.

– А здесь… Томми, посмотри же, ведь это Мэри.

– Точно. Мэри Джордан. И это же написано под изображением.

– Интересно, кто их фотографировал?

– Может быть, тот фотограф, о котором говорил Исаак. Тот, что из местной деревни. Наверное, у него сохранились старые негативы… Надо будет как-нибудь наведаться к нему.

Томми отодвинул от себя альбом и стал распечатывать письмо, которое пришло с дневной почтой.

– Что-нибудь важное? – поинтересовалась Таппенс. – Здесь три письма. Два – это счета, и так понятно. А вот это, то которое у тебя, оно выглядит совсем по-другому. Так оно важное? – повторила она свой вопрос.

– Может быть, – ответил Томми. – Завтра мне опять придется поехать в Лондон.

– В свои обычные комитеты?

– Не совсем, – сказал Бересфорд. – Мне надо кое с кем встретиться. И даже не в Лондоне, а под Лондоном. Кажется, где-то в направлении Харроу.

– Что? – переспросила Таппенс. – Ты ничего мне об этом не рассказывал.

– Я должен встретиться с человеком, которого зовут полковник Пайкэвей[49].

– Ну и имечко, – заметила Таппенс.

– Да уж, немного необычное.

– А я его уже слышала? – спросила миссис Бересфорд.

– Возможно, что я пару раз упоминал его в твоем присутствии. Он живет в атмосфере постоянного дыма. У тебя, случайно, нет пастилок от кашля?

– Пастилок от кашля? Не знаю. Кажется, есть. У меня осталась пачка с прошлой зимы. Но ведь у тебя нет кашля – я, по крайней мере, его не заметила.

– Правильно, но если я встречусь с Пайкэвеем, то он появится. Насколько я помню, достаточно пару раз вдохнуть воздух у него в кабинете, и кашель тут как тут. Ты можешь сколько угодно с надеждой смотреть на окна, но Пайкэвей не понимает таких намеков.

– А почему он хочет с тобой встретиться?

– Не имею ни малейшего понятия, но он упоминает Робинсона.

– Что? Того желтолицего? С толстой физиономией и окруженного тайнами?

– Именно его, – подтвердил Томми.

– Ладно, – согласилась Таппенс. – Может быть, то, чем мы сейчас занимаемся, – это тоже тайна.

– Маловероятно, принимая во внимание, когда это все произошло – не важно, что именно. Годы и годы назад – даже Исаак не может ничего вспомнить.

– «У новых грехов длинные тени», – сказала Таппенс, – я имею в виду поговорку. Хотя, по-моему, я опять ошиблась: «У новых грехов старые тени»? Или все-таки: «Ничто на земле не проходит бесследно»?

– Не помню, но мне кажется, что ни одна не подходит, – ответил Томми.

– Вечером я схожу и поговорю с фотографом. Хочешь со мной?

– Нет, – ответил Томми. – Я думаю пойти искупаться.

– Искупаться? На улице дико холодно.

– Ничего страшного. Я чувствую, что мне необходимо немного охладиться, встряхнуться и избавиться от ощущения этой паутины, остатки которой, как мне кажется, опутывают меня с ног до головы.

– Да, работка нам сегодня досталась грязноватая, – согласилась Таппенс. – Ну, что ж, а я поговорю с мистером Даррелом, или Дюррансом, или как его там зовут. Вот еще одно письмо, Томми, которое ты не открыл.

– Да? А я не заметил… Вот в нем может быть что-то действительно интересное.

– А от кого оно?

– От моего исследователя, – сообщил Томми торжественным голосом. – От той, которая мотается по всей Англии и не покидает Соммерсет-хаус, изучая сертификаты о свадьбах, смертях и рождениях, а также просматривает газетные подшивки и результаты переписей. Она очень старательная.

– Старательная и красивая?

– Не такая уж красивая, чтобы ты обратила на нее внимание, – ответил Томми.

– Это меня радует, – сказала Таппенс. – Знаешь, Томми, теперь, когда ты становишься старше и старше, у тебя могут появиться опасные идеи относительно хорошеньких помощниц.

– Ты совершенно не в состоянии оценить верного мужа, который находится у тебя прямо под носом, – возразил Бересфорд.

– Все мои подруги твердят, что с мужем легко ошибиться, – заметила Таппенс.

– У тебя неправильные подруги, – заключил Томми.