Мистер Саттерсуэйт так никогда и не понял, что привело его к Денманам. Они совсем не относились к его кругу, в который входили представители света и художественной богемы. Они были обыкновенными обывателями, да к тому же еще и скучными. Впервые мистер Саттерсуэйт познакомился с ними в Биаррице, принял их приглашение погостить, чуть не умер от скуки – и, как это ни странно, стал появляться у них снова и снова.

Так почему же? Мистер Саттерсуэйт задавал себе этот вопрос двадцать первого июня, удаляясь на своем «Роллс-Ройсе» прочь от Лондона.

Джону Денману было около сорока лет, и он был человеком уважаемым в деловом мире. Его друзья не были друзьями мистера Саттерсуэйта, который ни в коем случае не разделял его идеи. В своей области мистер Денман был достаточно умен, но во всем остальном был начисто лишен всякого воображения.

«Почему же я это делаю?» – вновь и вновь задавал себе один и тот же вопрос мистер Саттерсуэйт. Единственный ответ, который приходил ему на ум, был настолько смутным и настолько заведомо нелепым, что он чуть не отбросил его в сторону. Потому что он касался того факта, что в одной из комнат дома (удобного и хорошо ухоженного) находился предмет, который подогревал его любопытство. Это была собственная комната отдыха миссис Денман.

Комнату трудно было назвать зеркалом ее индивидуальности, потому что, по мнению мистера Саттерсуэйта, индивидуальность у нее начисто отсутствовала. Он никогда не встречал женщину более невыразительную, чем миссис Денман. Насколько мистер Саттерсуэйт знал, она родилась в России. Джон Денман приехал в Россию в начале Европейской войны[70], воевал с русскими, с трудом спасся в пламени революции и привез с собой в Англию нищую беженку, ставшую его женой. Он женился на ней, несмотря на сильнейшие возражения его родителей.

Комната миссис Денман ничем особо не отличалась. Она была монументально обставлена хорошей мебелью в стиле Хеппелуайта[71], которая создавала скорее мужскую, чем женскую атмосферу в комнате. Но в этой комнате был один невероятный предмет – китайская лаковая ширма, выдержанная в кремовом и бледно-розовом тонах. Она сделала бы честь любому музею. Ширма была воистину коллекционным предметом, редким и прекрасным.

Она совершенно не смотрелась на солидном английском фоне. В действительности ширма должна была быть центром этой комнаты, а вся остальная обстановка – подбираться под нее. И при этом у мистера Саттерсуэйта язык не поворачивался, чтобы обвинить Денманов в недостатке вкуса – вся остальная обстановка в доме была подобрана совершенно безукоризненно.

Мистер Саттерсуэйт покачал головой: жизнь, тривиальная сама по себе, всегда занимала его. Он был уверен, что именно поэтому он вновь и вновь возвращается в этот дом. Возможно, что эта ширма была просто данью женскому капризу, хотя такое объяснение его не удовлетворяло, как только он вспоминал миссис Денман, спокойную женщину с твердыми чертами лица, которая говорила на таком правильном английском, что в ней трудно было заподозрить иностранку.

Машина подъехала к цели его путешествия, и он вылез из нее, все еще размышляя над проблемой китайской ширмы. Имение Денманов называлось «Эшмид» и располагалось на пяти акрах земли в Мелтон-Хит, местечке в тридцати милях от Лондона, на высоте пятисот футов над уровнем моря, в котором жили в основном люди, которые «могли это себе позволить».

Мистера Саттерсуэйта встретил учтивый дворецкий. Мистера и миссис Денман в настоящий момент нет – они на репетиции, но хозяева надеются, что мистер Саттерсуэйт будет чувствовать себя как дома.

Мистер Саттерсуэйт кивнул и последовал этому совету, пройдя в сад. Внимательно изучив цветочные клумбы, прошел по тенистой аллейке, которая привела его к двери в стене. Дверь была открыта, и через нее он попал на узкую улочку.

Мистер Саттерсуэйт посмотрел направо и налево. Очаровательная улочка, тенистая и зеленая, с высокими растительными изгородями – типичная деревенская улочка, которая изгибалась по-старомодному очаровательно. Он вспомнил почтовый адрес Денманов: ^{ЭШМИД, УЛИЦА АРЛЕКИНА}, а потом ему вспомнилось и местное название этой улицы, о котором однажды говорил Денман.

– Улица Арлекина, – негромко повторил мистер Саттерсуэйт, – интересно…

Он завернул за угол.

Не в тот самый момент, а чуть позже он задумался, почему же на этот раз он совсем не удивился, встретив своего неуловимого друга, мистера Харли Кина[72]. Мужчины пожали друг другу руки.

– Так вот вы где, – произнес мистер Саттерсуэйт.

– Да, – ответил мистер Кин. – Я остановился в том же доме, что и вы.

– Остановились?

– А вас это удивляет?

– Нет, – медленно проговорил мистер Саттерсуэйт. – Хотя… но ведь вы нигде не останавливаетесь надолго, не так ли?

– Только по необходимости, – серьезно ответил мистер Кин.

– Понятно, – сказал мистер Саттерсуэйт. Несколько минут они шли в полном молчании.

– Эта улица… – начал мистер Саттерсуэйт и замолчал.

– Принадлежит мне, – закончил за него мистер Кин.

– Я так и думал, – сказал мистер Саттерсуэйт. – Почему-то я был в этом уверен. Ведь у нее есть еще одно имя – местное. Ее называют Аллеей Влюбленных. Вы слышали об этом?

Мистер Кин утвердительно кивнул.

– И я уверен, – мягко сказал он, – что такая Аллея Влюбленных есть в каждой деревне.

– Думаю, что вы правы, – ответил мистер Саттерсуэйт с легким вздохом.

Неожиданно он почувствовал себя очень старым и старомодным – маленький, высохший человечек. Справа и слева от него располагались высокие растительные ограды, очень зеленые и очень живые.

– Интересно, а где заканчивается эта улица? – неожиданно спросил он.

– Здесь, – ответил мистер Кин.

Они завернули за последний поворот. Улица кончалась площадкой заброшенной земли, а прямо у их ног зияла большая яма. Она была полна консервных банок, блестевших на солнце, и других, слишком ржавых, чтобы блестеть, использованной обуви, обрывков газет и массы другой ерунды, ни на что уже не годной.

– Мусорная яма, – воскликнул мистер Саттерсуэйт и глубоко и с возмущением задышал.

– Иногда в мусорных ямах можно найти очень интересные вещи, – заметил мистер Кин.

– Знаю, знаю, – воскликнул мистер Саттерсуэйт и непроизвольно процитировал: – «Принеси Мне самое ценное, что ты найдешь в этом городе, – повелел Господь…»[73] Вы помните, чем все закончилось, а?

Мистер Кин кивнул.

Мистер Саттерсуэйт посмотрел на остатки небольшого коттеджа, прилепившегося к почти отвесной скале.

– Такой вид сложно назвать приятным, – заметил он.

– Мне кажется, что в то время здесь не было мусорной ямы, – проговорил мистер Кин. – Насколько я помню, Денманы жили там сразу после женитьбы. Они переехали в большой дом после того, как умерли старики. Коттедж разрушили, когда собирались сделать здесь каменный карьер, но дальше этого, как видите, дело не пошло.

Они повернулись и двинулись в обратную сторону.

– Полагаю, – усмехнулся мистер Саттерсуэйт, – что масса влюбленных прогуливалась по этой аллее теплыми вечерами.

– Думаю, что вы правы.

– Влюбленные, – повторил мистер Саттерсуэйт. Он произнес это слово задумчиво и без малейшего смущения, столь свойственного англичанам – сказывался эффект присутствия мистера Кина. – Влюбленные… В прошлом вы для них много сделали, мистер Кин.

Его собеседник молча склонил голову.

– Вы ведь спасали их от мук, да что там от мук – от самой смерти. Вы всегда были защитником самих мертвых.

– Вы сейчас говорите о себе – все это делали вы сами, а не я.

– Это одно и то же, – сказал мистер Саттерсуэйт. – И не спорьте со мной, – продолжил он, видя, что его собеседник молчит. – Просто вы действовали через меня. По каким-то своим причинам вы никогда не действуете сами, напрямую.

– Иногда такое случается, – возразил мистер Кин.

В его голосе появились незнакомые нотки. Мистер Саттерсуэйт вздрогнул против своей воли. К вечеру, подумал он, становится прохладно, хотя солнце светит все так же ярко.

В этот момент они увидели девушку, которая вышла из-за угла впереди них. Она была очень хорошенькая, светловолосая, голубоглазая и одетая в розовое хлопчатобумажное платье. Мистер Саттерсуэйт узнал в ней Молли Стэнуэлл, которую уже встречал раньше.

Она помахала им рукой в знак приветствия и крикнула:

– Джон и Анна уже вернулись! Они знали, что вы приезжаете, но никак не могли пропустить репетицию.

– Репетицию чего? – поинтересовался мистер Саттерсуэйт.

– Ну, этого… вроде маскарада – я не знаю, как это точно называется. Там будут песни и танцы, и все такое прочее. Мистер Мэнли – вы его помните? – у него хороший тенор, и он будет Пьеро, а я Пьеретта. А из города приедут двое танцоров – знаете, танцевать Арлекина и Коломбину. А потом еще большой хор девочек. Леди Росхаймер так любит учить сельских девочек пению… Она просто от этого сходит с ума. Музыка премиленькая, но очень современная – так что иногда мелодии совсем не разобрать. Написал Клод Уикэм – может быть, знаете?

Мистер Саттерсуэйт кивнул – как мы уже говорили, его хобби было знать всех и вся. Он знал все об этом восходящем гении Клоде Уикэме, и о леди Росхаймер, которая была толстой еврейкой со страстью к молодым людям с артистической жилкой. Он также знал и о сэре Леопольде Росхаймере, который хотел, чтобы его жена была счастлива и, в отличие от других мужей, позволял ей самостоятельно это счастье искать.

Клод Уикэм пил чай с Денманами, жадно пихая в рот все, что ни попадалось ему под руку. Говорил он очень быстро и энергично размахивал длинными руками, у которых, как казалось, было в два раза больше суставов, чем у обычного человека. Его близорукие глаза смотрели сквозь большие очки в черепаховой оправе.

Джон Денман, прямой, с красными прожилками на лице и едва заметной склонностью к полноте, слушал композитора с обреченным вниманием. Когда в комнате появился мистер Саттерсуэйт, музыкант перенес все свои усилия на него. Анна Денман сидела рядом с чайными принадлежностями, тихая и невозмутимая, как всегда.

Мистер Саттерсуэйт искоса бросил на нее взгляд. Высокая, сухопарая, очень тонкая, с кожей, сильно натянутой на скулах, черными волосами, разделенными на прямой пробор ровно посередине, и обветренной кожей – было видно, что она привыкла жить на природе и совсем не задумывается о косметике. Не женщина, а голландская кукла – деревянная, безжизненная, и в то же время…

Такое лицо должно нести какую-то смысловую нагрузку – и в то же время ее нет, размышлял мистер Саттерсуэйт. Вот это-то и неправильно. Именно неправильно.

– Простите, что вы сказали? – вслух сказал он Клоду Уикэму.

Композитор, который обожал звуки собственного голоса, начал все сначала.

– Россия, – сказал он, – это единственная страна в мире, которой стоит интересоваться. Они постоянно экспериментируют. Если хотите – экспериментируют с жизнью и смертью. Потрясающе! – Одной рукой он запихнул в рот сэндвич, а другой добавил туда же кусочек шоколадного эклера, который держал кончиками пальцев. – Возьмите, например, русский балет, – сказал он с полным ртом, и, вспомнив, что хозяйка дома русская, он повернулся к ней: а что она думает о русском балете?

Было очевидно, что этот вопрос – просто прелюдия к самому главному, к тому, что сам Клод Уикэм думает о русском балете, но ее ответ прозвучал столь неожиданно, что полностью сбил говорившего с толку.

– Я никогда его не видела.

– Что? – Уикэм уставился на нее, открыв рот. – Но не могли же вы…

– Дело в том, что до замужества я сама танцевала… – Ее голос был таким же спокойным и лишенным эмоций, как и всегда. – Так что…

– Она досыта наелась этими танцами, – заключил ее муж.

– Танцы, – женщина пожала плечами. – Я знаю все их тайны, и они меня больше не интересуют.

– Ах вот как!

Клоду понадобилось какое-то время, чтобы былой апломб вернулся к нему. Он замолчал.

– Кстати, о жизнях, – вступил мистер Саттерсуэйт, – и экспериментах над ними. Эти эксперименты дорого достались русской нации.

Клод Уикэм резко обернулся к нему.

– Я знаю, что вы собираетесь сказать, – воскликнул он. – Харсанова! Бессмертная и единственная в своем роде Харсанова! Вы видели ее в танце?

– Трижды, – ответил мистер Саттерсуэйт. – Дважды в Париже и один раз в Лондоне. Этого я не забуду никогда. – Он говорил благоговейным голосом.

– Я тоже видел ее, – сказал Клод Уикэм. – Мне было десять лет. Меня взял с собой дядя. Боже! Это было совершенно незабываемо! – Он яростно бросил кусочек булки в клумбу.

– В Берлинском музее есть ее статуэтка, – продолжил свой рассказ мистер Саттерсуэйт. – Совершенно потрясающая. Это впечатление хрупкости, как будто вы можете сломать ее ногтем большого пальца. Я видел ее в роли Коломбины, в «Лебеде» и «Умирающей нимфе». – Он замолчал и покачал головой. – Она была гениальна. Пройдет немало лет, прежде чем родится ей подобная. И она ведь была еще очень молода. И вот – так глупо и бессмысленно погибла в самом начале революции…

– Идиоты! Дикари! Сумасшедшие! – выкрикнул Клод Уикэм и поперхнулся чаем.

– Я училась с Харсановой, – сказала миссис Денман, – и хорошо ее помню.

– Она была потрясающа? – спросил мистер Саттерсуэйт.

– Да, она была потрясающа, – быстро ответила хозяйка дома.

Наконец Клод Уикэм ушел, и Джон Денман выдохнул с большим облегчением, на что его жена рассмеялась.

– Я знаю, что вы сейчас думаете, – кивнул головой мистер Саттерсуэйт, – но этот мальчик пишет настоящую музыку.

– Пожалуй, я соглашусь с вами, – заметил Денман.

– Можете не сомневаться. А вот сколько это будет продолжаться – этого никто не скажет.

– Вы хотите сказать, что… – Денман с любопытством взглянул на мистера Саттерсуэйта.

– Я хочу сказать, что успех пришел к нему очень рано. А это всегда опасно. Очень опасно. – Он взглянул на мистера Кина. – Вы не согласны со мной?

– Вы всегда правы, – ответил тот.

– Давайте пройдем наверх, ко мне, – предложила миссис Денман. – Там будет поприятнее.

Она прошла вперед, и они последовали за нею. У мистера Саттерсуэйта перехватило дыхание, когда он увидел китайскую ширму. Подняв глаза, он увидел, что миссис Денман наблюдает за ним.

– Так что же, человек, который всегда прав, – сказала она, медленно кивая головой, – что вы можете сказать о моей ширме?

Он почувствовал в ее словах вызов и ответил сбивчиво, слегка запинаясь:

– Что здесь скажешь – она прекрасна. Более того, она уникальна.

– Вы правы, – Денман подошел и встал у него за спиной. – Мы купили ее вскоре после того, как поженились. Заплатили за нее десятую часть ее реальной стоимости, но даже это было для нас неподъемной суммой. Целый год мы отказывали себе во всем – помнишь, Анна?

– Да, – ответила миссис Денман, – помню.

– Честно говоря, мы не могли позволить себе такую покупку, и уж точно не в то время. Сейчас совсем другое дело! Недавно у «Кристи» продавались очень неплохие китайские лаковые предметы. Как раз то, что необходимо для того, чтобы эта комната стала идеальной. Здесь должны быть только китайские вещи – все остальное на выброс. Так вы можете себе представить, Саттерсуэйт? Моя жена и слышать об этом не хочет.

– Мне эта комната нравится такой, какая она есть, – заметила миссис Денман.

На лице у нее появилось странное выражение. Мистер Саттерсуэйт снова почувствовал себя так, как будто ему бросили вызов и победили. Он оглянулся вокруг и впервые заметил, что в комнате нет ни одной личной вещи: ни фотографий, ни цветов, ни безделушек. В ней не было ничего женского. Если отбросить не совместимую с другой мебелью ширму, то комната вполне могла сойти за образец обстановки в большом мебельном магазине.

Мистер Саттерсуэйт заметил, что женщина улыбается, глядя на него.

– Послушайте, – начала она, наклонившись вперед. На какой-то момент миссис Денман стала гораздо больше похожа на иностранку, чем на англичанку. – Я попытаюсь объяснить, потому что, мне кажется, вы поймете. Мы купили ширму, заплатив за нее не только деньгами, но и нашей любовью. Любовью к ней, потому что она прекрасна и уникальна, и нам пришлось отказаться от других, гораздо более нужных вещей, которые нам действительно были необходимы. А все остальные китайские вещи, о которых говорит мой муж, мы можем просто купить за деньги, и нам не надо вкладывать в них частичку себя.

Мистер Денман рассмеялся.

– Делай, как ты считаешь нужным, – сказал он, однако в его голосе слышалось раздражение. – Но этот английский антураж здесь совсем не смотрится. Это хорошие вещи, надежные, оригинальные, не поддельные, но – обычные. Простой и ничем не примечательный Хеппелуайт.

Женщина согласно кивнула.

– Хорошие, солидные, оригинальные и совершенно английские, – негромко добавила она.

«У этих слов есть какой-то второй смысл», – подумал мистер Саттерсуэйт, пристально посмотрев на нее. Английская комната и бросающаяся в глаза красота китайской ширмы… мысль опять промелькнула и исчезла.

– Я встретил мисс Стэнуэлл на улице, – сказал он для того, чтобы хоть что-нибудь сказать. – Она сказала мне, что в постановке сегодня вечером будет играть роль Пьеретты.

– Да, – подтвердил Денман, – и у нее это отлично получается.

– У нее неуклюжие ноги, – заметила Анна.

– Глупости, – ответил ее муж. – Все женщины одинаковы, Саттерсуэйт. Не могут слышать, как в их присутствии хвалят других женщин. Молли очень симпатичная девушка, поэтому каждая считает своим долгом бросить в нее камень.

– Я имею в виду танцы, – пояснила Анна Денман, в ее голосе слышалось легкое удивление. – Она очень хорошенькая, но двигается неуклюже. И не надо ничего мне говорить, потому что я знаю о танцах все.

– Насколько я понимаю, вы привозите из города двух профессиональных танцоров, – тактично вмешался в спор мистер Саттерсуэйт.

– Да, именно для балета. Князь Оранов привезет их на своей машине.

– Сергей Оранов?

Этот вопрос вырвался у Анны Денман. Ее муж повернулся и посмотрел на нее.

– Ты его знаешь?

– Когда-то знала – в России.

Мистеру Саттерсуэйту показалось, что мистер Денман разволновался.

– И он тоже тебя знает?

– Да. Он меня знает.

Анна рассмеялась. Низким, почти триумфальным смехом. Теперь в ней уже не было ничего от голландской куклы. Она подбадривающе кивнула своему мужу.

– Сергей Оранов. Так, значит, это он привезет танцоров… Он всегда любил танцы.

– Я помню.

Это последнее замечание Джона Денмана прозвучало резко. Повернувшись, он вышел из комнаты. Мистер Кин последовал за ним. Анна Денман подошла к телефону и назвала номер. Жестом руки она остановила мистера Саттерсуэйта, который хотел последовать за мужчинами.

– Могу я поговорить с леди Росхаймер?.. А, так это вы! Говорит Анна Денман. Князь Оранов уже прибыл? Что? Что-о-о? Боже мой! Какой ужас…

Она слушала еще несколько минут, а потом повесила трубку, после чего повернулась к мистеру Саттерсуэйту.

– Произошла авария. Меня это не удивляет, когда за рулем Сергей Иванович. Он совсем не изменился за все эти годы. Девушка пострадала не сильно – ушибы и порезы, но она в шоке и танцевать сегодня не сможет. У мужчины сломана рука. Сам Сергей Иванович не пострадал. Дьявол хранит своих приспешников.

– Что же будет с сегодняшним вечером?

– В этом-то весь вопрос, друг мой. Надо что-то делать.

Миссис Денман села и задумалась. Наконец она посмотрела на мистера Саттерсуэйта.

– Простите меня, но я плохая хозяйка. Совсем вас не развлекаю.

– Уверяю вас, в этом нет никакой необходимости. Хотя, миссис Денман, мне бы очень хотелось узнать одну вещь.

– Какую?

– Как вы встретились с мистером Кином?

– Он часто здесь бывает, – медленно ответила женщина. – Кажется, у него здесь какие-то земельные владения.

– Да-да, вы правы. Он сказал мне об этом сегодня, – подтвердил мистер Саттерсуэйт.

– Он… – Она замолчала и встретилась глазами с мистером Саттерсуэйтом. – Мне кажется, что вы знаете о нем гораздо больше меня, – закончила она фразу.

– Я?

– А разве не так?

Мистер Саттерсуэйт почувствовал приближение беды. Его аккуратная маленькая душа видела в этой женщине угрозу своему спокойствию. Эта женщина хочет завести его туда, куда он не готов идти, хочет заставить его сказать то, в чем он еще не готов признаться даже самому себе.

– Вы знаете, – сказала Анна. – Мне кажется, что вы знаете почти все, мистер Саттерсуэйт.

Это походило на фимиам, но почему-то лесть не произвела на него никакого впечатления. Он покачал головой с притворной смиренностью.

– Что может человек знать? – Риторический вопрос. – Только самую-самую малость.

Женщина согласно кивнула и заговорила странным успокаивающим голосом, не глядя на него:

– А если я вам что-то скажу, вы не будете надо мною смеяться? Мне кажется, что нет. Тогда предположим, что для того, чтобы развиваться в жизни, в искусстве, в своей профессии, человек решил использовать свою фантазию – придумать для себя что-то, чего на самом деле не существовало, придумать определенный персонаж… Это просто фантазия, выдумка, и ничего более. Но вот в один прекрасный день…

– Я слушаю, – сказал мистер Саттерсуэйт, который был искренне заинтересован происходящим.

– Фантазия становится реальностью! И та вещь, которую придумали – невероятная, не могущая существовать в реальности, – становится этой реальностью! Сумасшествие? Скажите же мне, мистер Саттерсуэйт. Это сумасшествие или вы тоже готовы в это поверить?

– Я… – Странно, но мистер Саттерсуэйт не мог произнести ни слова. Казалось, что все слова застряли у него где-то в горле.

– Ерунда, – сказала Анна Денман. – Полная ерунда.

Она выпорхнула из комнаты и оставила мистера Саттерсуэйта наедине с его так и не произнесенной исповедью.

Когда он спустился к обеду, то увидел, что Анна Денман занята с гостем – высоким, черноволосым мужчиной средних лет.

– Князь Оранов – мистер Саттерсуэйт.

Мужчины поклонились друг другу. У мистера Саттерсуэйта было ощущение, что своим появлением он прервал какую-то беседу, которая теперь уже не возобновится. Хотя никакого неудобства он не ощущал. Русский легко и изящно беседовал на темы, наиболее близкие мистеру Саттерсуэйту. Он был человеком с прекрасным художественным вкусом, и очень скоро они выяснили, что у них масса общих знакомых. Когда к ним присоединился Джон Денман, беседа перешла на более практичные темы. Оранов выразил сожаление по поводу произошедшей аварии.

– Я здесь не виноват. Признаюсь, люблю ездить быстро, но я хороший водитель. Это просто Судьба, Случай, – он пожал плечами, – который управляет всеми нами.

– Это в вас говорит русский, Сергей Иванович, – заметила миссис Денман.

– И эти слова нашли отклик в вашей душе, Анна Михайловна, – быстро среагировал князь.

Мистер Саттерсуэйт внимательно осмотрел всех троих: Джон Денман, светловолосый, замкнутый, настоящий англичанин, и двое других, темноволосых, худых и чем-то неуловимо похожих друг на друга. В его голове возникла какая-то мелодия – что это?

Ах да, теперь он вспомнил. «Валькирия», первый акт. Зигмунд и Зиглинд, такие похожие, и непохожий на них Гундинг. У него стали появляться кое-какие догадки. Так в этом была причина появления мистера Кина? В одном мистер Саттерсуэйт был абсолютно уверен – появление мистера Кина означало, что вскоре разыграется драма. Неужели она присутствует и здесь – в виде банального, старого, как мир, треугольника?

Он был слегка расстроен – его всегда интересовали более запутанные интриги.

– И что же теперь делать, Анна? – спросил Денман. – Мне кажется, что придется отменить весь праздник. Я слышал, как ты звонила Росхаймерам.

Женщина покачала головой.

– Нет, отменять ничего не будем.

– Но ведь без балета не обойдешься?

– Ты прав, арлекинада невозможна без Арлекина и Коломбины, – сухо согласилась Анна Денман. – Что ж, я станцую Коломбину, Джон.

– Ты? – Он был поражен и, как показалось мистеру Саттерсуэйту, встревожен.

Она кивнула.

– Не волнуйся, Джон. Я не подведу тебя – ты забыл, что когда-то это было моей профессией?

«Какой все-таки потрясающий инструмент – человеческий голос, – подумал мистер Саттерсуэйт. – То, что произносится, и то, что замалчивается, и тот смысл, который может иметь молчание… Хотелось бы мне знать…»

– Ну что ж, – ворчливо произнес Джон Денман, – в этом случае половина проблемы решена. А как насчет второй половины – где ты найдешь Арлекина?

– А я уже его нашла – вот он!

И она жестом указала на открытую дверь, в проеме которой только что появился улыбающийся мистер Кин.

– Боже мой, Кин, – удивился Джон Денман, – а вы в этом что-нибудь понимаете? Мне такое и в голову не могло прийти.

– За мистера Кина отвечает эксперт, – сказала его жена. – Мистер Саттерсуэйт гарантирует его мастерство.

Она улыбнулась мистеру Саттерсуэйту, и маленький человечек неожиданно для себя пробормотал:

– О да. Я отвечаю за мистера Кина.

Мистер Денман переключился на другой вопрос:

– Но ведь после этого должен быть какой-то бал в маскарадных костюмах. Жуткая заморочка… Нам придется вас загримировать, мистер Саттерсуэйт.

От такого тот решительно отказался.

– В мои годы такое не пройдет… – Неожиданно ему в голову пришла отличная идея; он повесил салфетку себе на руку. – А вот и я – пожилой официант, знававший лучшие дни. – И он весело рассмеялся.

– Интересная профессия, – заметил мистер Кин. – И позволяет многое увидеть.

– А мне придется надеть эти глупые вещи Пьеро, – мрачно сказал Денман. – Хорошо хоть на улице прохладно. А вы? – Денман посмотрел на Оранова.

– У меня есть костюм Арлекина, – ответил русский, и на секунду он перевел взгляд на лицо хозяйки.

Мистер Саттерсуэйт не мог понять, возникло ли между ними мимолетное напряжение или это ему показалось.

– Могло бы оказаться, что Арлекинов трое, – рассмеялся Денман. – У меня ведь тоже есть старый костюм, который жена сделала для какого-то вечера сразу после нашей женитьбы. – Он помолчал, глядя на свою широкую грудь. – Правда, сейчас я, наверное, в него просто не влезу.

– Да, – произнесла его жена, – сейчас ты в него просто не влезешь.

И опять в ее голосе прозвучало нечто большее, чем простое согласие. Она посмотрела на часы.

– Если Молли не появится в ближайшее время, то пойдем без нее.

Но в этот момент доложили о приходе девушки. На ней уже было надето бело-зеленое платье Пьеретты, в котором она выглядела просто очаровательно – так, по крайней мере, показалось мистеру Саттерсуэйту. Молли была взволнована и полна энтузиазма в ожидании представления.

– Я жутко нервничаю, – объявила она за кофе, который подали после обеда. – Уверена, что мой голос будет дрожать и я забуду слова.

– Ваш голос просто очарователен, – успокоила ее Анна. – На вашем месте я бы совсем не волновалась.

– А я волнуюсь. Вот танцы меня совсем не беспокоят. С ними все будет в порядке. Ну сами подумайте, разве можно что-то сильно напутать со своими ногами?

Она обращалась к Анне, но та ей не ответила. Вместо этого она предложила:

– Спойте что-нибудь для мистера Саттерсуэйта. Вот увидите, он вас поддержит.

Молли прошла к фортепьяно. Ее голос, свежий и полный волнения, зазвенел в старой ирландской балладе.

Она допела до конца, и мистер Саттерсуэйт яростно закивал в знак одобрения.

– Миссис Денман права – ваш голос просто очарователен. Вероятно, он не очень хорошо поставлен, но он изумительно естественный и обладает необъяснимой прелестью молодости.

– Согласен с вами, – вставил Джон Денман. – Не стесняйтесь, Молли, и пусть на вас не давит страх сцены. А теперь нам надо поторопиться к Росхаймерам.

Все разошлись по своим комнатам, чтобы забрать верхнюю одежду. Ночь была великолепна, и они решили идти пешком, благо дом Росхаймеров располагался всего в нескольких сотнях ярдов.

Мистер Саттерсуэйт оказался рядом со своим другом.

– Странная вещь, – сказал он, – но эта песня заставила меня вспомнить о вас. Темный парень, он-то оплачет меня… В этом есть какая-та тайна, а когда я думаю о тайне, то всегда вспоминаю вас.

– Я что, такой таинственный? – улыбнулся мистер Кин.

Мистер Саттерсуэйт яростно закивал:

– Вот именно. Вы знаете, до сегодняшнего вечера я и не знал, что вы профессиональный танцор.

– Неужели? – переспросил мистер Кин.

– Вот послушайте, – сказал мистер Саттерсуэйт и тихонько напел любовную тему из «Валькирии». – Эта мелодия не оставляла меня в течение всего обеда, когда я смотрел на тех двоих.

– На кого именно?

– На князя Оранова и миссис Денман. Разве вы не видите, как она изменилась сегодня вечером? Как будто неожиданно распахнулись ставни таинственного замка, и вы увидели сияние глубоко внутри.

– Да, – согласился мистер Кин, – возможно, вы и правы.

– Все та же старая, как мир, история, – продолжил мистер Саттерсуэйт. – Согласитесь, что я прав. Эти двое подходят друг другу – они из одного круга, одинаково думают, видят похожие сны… И мне очень понятно, как все случилось. Десять лет назад Денман, должно быть, был очень красивым молодым человеком, лихим и полным романтизма. И он спас ей жизнь. Все совершенно естественно. А сейчас – в кого он в конце концов превратился? В хорошего парня – успешного, состоятельного и очень обычного. Образчик доброго английского обывателя – очень напоминает гарнитур Хеппелуайта наверху. Такой же английский и ординарный, как эта хорошенькая англичаночка со своим свежим, но абсолютно не поставленным голосом. Улыбайтесь сколько хотите, мистер Кин, но вы не можете отрицать, что я прав.

– А я ничего не отрицаю. Более того – в своих наблюдениях вы всегда правы. И все-таки…

– Что «все-таки»?..

Мистер Кин подался вперед. Его темные, полные меланхолии глаза нашли взгляд мистера Саттерсуэйта.

– Неужели вы так мало знаете жизнь? – выдохнул он.

Харли Кин оставил мистера Саттерсуэйта полным дурных предчувствий. Когда тот очнулся, то увидел, что остальные не стали дожидаться, пока он выберет себе шейный платок, и ушли вперед. Мистер Саттерсуэйт прошел через сад и, как и днем, подошел к двери на улицу. Она была залита лунным светом, и, стоя на пороге, он увидел пару, замершую в объятиях друг друга.

На долю секунды ему показалось…

А потом он четко увидел: Джон Денман и Молли Стэнуэлл. До него донесся хриплый и взволнованный голос Денмана:

– Я не могу без тебя. Что же нам делать?

Мистер Саттерсуэйт повернулся, чтобы уйти тем же путем, которым пришел, но чья-то рука его остановила. Рядом с ним стоял кто-то еще – некто, тоже видевший эту сцену.

Ему стоило бросить только один взгляд на ее лицо, чтобы понять, как сильно он ошибался в своих рассуждениях.

Она не давала ему двигаться до тех пор, пока те двое не прошли по улице и не скрылись из вида. Как будто со стороны, мистер Саттерсуэйт слышал, как говорит с ней, произнося ничего не значащие успокаивающие слова, которые совершенно не соответствовали той агонии, которую он наблюдал. За все это время женщина заговорила только один раз.

– Прошу вас, – произнесла она, – не оставляйте меня одну.

Эти слова показались мистеру Саттерсуэйту странно трогательными. Наконец-то он кому-то понадобился. И он продолжил говорить ничего не значащие вещи, инстинктивно понимая, что это лучше, чем простое молчание. Так они дошли до Росхаймеров. Время от времени ее рука сжимала его плечо, и он понимал, что она рада его присутствию. Она убрала руку, только когда они дошли наконец до дома. Она остановилась – прямая, с гордо поднятой головой.

Здесь Анна Денман внезапно оставила его. Он попал в руки усыпанной бриллиантами и безостановочно причитающей леди Росхаймер, которая передала его с рук на руки Клоду Уикэму.

– Все кончено! Разрушено! Вечно со мной так происходит. Вся эта деревенщина считает, что умеет танцевать. А со мною никто даже не посоветовался…

Композитор говорил не переставая – ведь ему удалось найти заинтересованного слушателя, человека, который разбирается. Уикэм с удовольствием купался в жалости к самому себе. Закончились его словесные извержения только с первыми аккордами музыки.

Мистер Саттерсуэйт очнулся от своих мыслей. Он снова был настороже и готов высказать свое мнение. Уикэм был жуткой занудой, но он умел сочинять музыку – утонченную, легкую, как невидимая волшебная паутина, и в то же время совсем не пошлую.

Декорации были хороши. Леди Росхаймер никогда не экономила на своих протеже. На сцене была лужайка в Аркадии, подсвеченная таким образом, что выглядела загадочно-волшебной.

Двое танцевали танец, который они танцуют испокон веков. Стройный Арлекин в одежде, покрытой блестками, которые сияют в лунном свете, с волшебной палочкой в руках и маской, закрывающей его лицо… Коломбина, вся в белом, летящая в бессмертном пируэте…

Мистер Саттерсуэйт выпрямился в кресле. Он уже видел это когда-то. Ну конечно…

Его мысли перенеслись далеко от гостиной леди Росхаймер, в Берлинский музей, к статуэтке бессмертной Коломбины.

Арлекин и Коломбина продолжали свой танец. Сценой для них был весь мир…

Лунный свет, и человеческая фигура. В лунном свете Пьеро идет по лесу и поет свою песню. Увидев Коломбину, он теряет покой. Двое бессмертных исчезают, но Коломбина на прощание оглядывается. Она слышит песню влюбленного человека.

Пьеро бредет по лесу… темнота… его голос затихает вдали…

Лужайка в деревне – на ней танцуют деревенские девушки – пьеро и пьеретты. Молли в роли Пьеретты. Совсем не умеет танцевать – Анна Денман была абсолютно права, – но приятный свежий голосок, когда она поет свою песню «Пьеретта пляшет на траве»…

Хорошая мелодия – мистер Саттерсуэйт одобрительно кивает. Когда надо, Уикэм всегда выдает мелодию. Танец большинства деревенских девушек приводит мистера Саттерсуэйта в ужас, но он понимает, что это результат филантропической деятельности леди Росхаймер.

Девушки пытаются заставить Пьеро присоединиться к танцу. Тот отказывается. С белым лицом он продолжает свой путь – вечный влюбленный в поисках своего идеала. Спускается вечер. То тут, то там возникают фигуры танцующих Арлекина и Коломбины. Кругом пусто, и вот измученный Пьеро засыпает на траве. Арлекин и Коломбина танцуют вокруг него. Пьеро просыпается и видит Коломбину. В отчаянии он страстно умоляет ее… Коломбина в нерешительности. Арлекин уговаривает ее уйти. Но она не замечает его. Коломбина слушает Пьеро, слушает его песню о любви. Коломбина падает к нему в объятия, и занавес опускается.

Второй акт начинается в домике Пьеро. Коломбина сидит у очага. Она бледна и измучена. Она слушает – но что именно? Пьеро поет, пытаясь вновь пробудить в ней любовь к себе. Сгущаются сумерки. Слышатся раскаты грома… Коломбина откладывает в сторону свою прялку. Она взволнована… Она больше не слушает песню Пьеро. Комната наполняется ее собственной музыкой – темой Арлекина и Коломбины… Она просыпается и вспоминает.

Раскаты грома! В дверях появляется Арлекин. Пьеро его не видит, но Коломбина вскакивает со счастливым смехом. Вбегают дети, но она их отталкивает. Со следующим раскатом грома стены падают, и Коломбина танцует с Арлекином в штормовой ночи.

В темноте звучит песня Пьеро. Медленно загорается свет. Опять на сцене дом Пьеро. Пьеро и Пьеретта, старые и седые, сидят в креслах возле огня. Звучит веселая, но негромкая музыка. Пьеретта шевелится в своем кресле. В окно проникает лунный свет, а вместе с ним и мелодия давно забытой песни Пьеро. Он тоже шевелится.

Чуть слышная, сказочная музыка… Снаружи появляются Арлекин и Коломбина. Дверь распахивается, и в комнату входит Коломбина. Она наклоняется над спящим Пьеро и целует его в губы…

Трах! Раскат грома. Коломбина опять на улице. В центре сцены появляется освещенное окно, в котором видны фигуры медленно танцующих Арлекина и Коломбины. Постепенно они растворяются в воздухе…

Падает полено в камине, Пьеретта вскакивает, бросается к окну и опускает штору. На этом диссонансном аккорде все заканчивается…

Мистер Саттерсуэйт неподвижно сидел среди аплодисментов и криков «браво!». Наконец поднялся и вышел из зала. Здесь он наткнулся на розовую от удовольствия Молли Стэнуэлл, которую осыпали комплиментами. Он увидел Джона Денмана, прокладывающего себе путь сквозь толпу, глаза его горят новым светом. Молли подошла к нему, но мужчина бессознательно отодвинул ее в сторону. Он искал явно не ее.

– Моя жена? Где она?

– Мне кажется, она вышла в сад.

Однако первым Анну разыскал мистер Саттерсуэйт. Женщина сидела на каменной скамье под кипарисом. Когда он подошел к ней, то сделал странный жест: встал на колени и поцеловал ей руку.

– А! – воскликнула она. – Вам понравилось, как я танцевала?

– Вы танцевали… так, как вы танцуете всегда, мадам Харсанова.

Она резко втянула воздух.

– Так, значит… значит, вы догадались?

– В мире есть только одна Харсанова. Раз увидев ваш танец, его невозможно забыть. Но почему, почему?..

– А что мне было делать?

– Что вы хотите этим сказать?

– Но вы же все понимаете, – просто сказала женщина, – вы же светский человек. У великой балерины могут быть любовники, но вот муж – это другое дело. А он… он был против. Он хотел, чтобы я принадлежала ему так, как Харсанова никогда не смогла бы ему принадлежать.

– Понятно, – сказал мистер Саттерсуэйт. – Все понятно. И вы сдались?

Женщина кивнула.

– Должно быть, вы очень сильно его любили, – мягко заметил мистер Саттерсуэйт.

– Что решилась на такую жертву? – рассмеялась Анна.

– Не совсем это. А что решились на нее с такой готовностью.

– Ах, вот вы о чем… Может быть, вы и правы.

– И что же теперь? – спросил мистер Саттерсуэйт.

Лицо балерины помрачнело.

– Теперь? – Она замолчала, а потом громким голосом обратилась к теням, которые их окружали. – Это вы, Сергей Иванович?

В лунном свете появился князь Оранов. Он взял Анну за руку и безо всякого смущения улыбнулся мистеру Саттерсуэйту.

– Десять лет назад я оплакал смерть Анны Харсановой, – просто сказал он. – Она была частью меня, а сегодня я вновь ее нашел. И теперь мы больше не расстанемся.

– В конце улицы через десять минут, – сказала ему Анна. – Я тебя не подведу.

Оранов кивнул и снова исчез. Балерина повернулась к мистеру Саттерсуэйту. На ее губах играла улыбка.

– Ну что же, вы все еще не удовлетворены, мой друг?

– А вы знаете, – резко спросил мистер Саттерсуэйт, – что вас разыскивает ваш муж? – Он увидел, как по ее телу пробежала дрожь, но голос ее звучал достаточно твердо.

– Да, – мрачно ответила она. – Это вполне вероятно.

– Я видел его глаза. Они… – Мистер Саттерсуэйт неожиданно замолчал. Анна продолжала сохранять спокойствие.

– Такое возможно. На час. На волшебный час, который родится из прошлого, из музыки, из лунного света. Но не дольше…

– Тогда мне больше нечего вам сказать? – Он чувствовал себя старым и подавленным.

– Десять лет я прожила с человеком, которого любила, – сказала Анна Харсанова. – Теперь я ухожу к человеку, который десять лет любил меня.

Исчерпав все аргументы, мистер Саттерсуэйт промолчал. Кроме того, это действительно выглядело как простейшее решение. Но только… только почему-то оно его не удовлетворяло. Он почувствовал ее руку у себя на плече.

– Знаю, мой друг, все знаю. Но другого пути нет. Человек все время ищет любовь, единственную, вечную… У человека все время в ушах звучит тема Арлекина. Но ни один человек не может ее найти, потому что любовь, рано или поздно, проходит. А Арлекин – это просто миф, нечто эфемерное, если только…

– Да, что, если только?..

– Если только его не зовут Смерть.

Мистер Саттерсуэйт задрожал. Она отошла от него и исчезла в сумерках.

Потом он никак не мог вспомнить, как долго еще сидел там, однако в какой-то момент вдруг почувствовал, что теряет драгоценное время. И он заторопился, двигаясь в каком-то определенном направлении почти помимо своей воли.

Выйдя на улицу, мистер Саттерсуэйт почувствовал, что находится в каком-то нереальном мире. Волшебство – волшебство и лунный свет! И две фигуры, идущие ему навстречу…

Оранов в своем костюме Арлекина – так ему показалось на первый взгляд. Но потом, когда они прошли мимо, он понял, что ошибся. Тонкая, покачивающаяся фигура могла принадлежать только одному человеку – мистеру Кину…

Они прошли по улице – казалось, что они плывут по воздуху. Мистер Кин повернулся и посмотрел назад – мистер Саттерсуэйт был в шоке, потому что это было не то лицо мистера Кина, которое он знал раньше. Это было лицо незнакомца – нет, не совсем незнакомца… Ах вот в чем дело! Это было лицо Джона Денмана, каким оно могло быть до того, как ему стало везти в жизни. Нетерпеливое, полное жажды приключений – лицо одновременно и юноши, и опытного любовника…

Смех женщины долетел до мистера Саттерсуэйта – звонкий и счастливый… Он посмотрел им вслед и увидел вдали огни коттеджа. Он чувствовал себя как во сне.

От сна его грубо пробудила рука, опустившаяся ему на плечо. Резко повернувшись, мистер Саттерсуэйт оказался лицом к лицу с Сергеем Орановым. Мужчина был бледен и выглядел встревоженным.

– Где? Где она? Она обещала прийти и не пришла!

– Мадам только что прошла по улице. Одна. – Это сказала горничная миссис Денман, которая стояла в дверном проеме позади них. В руках у нее была накидка ее хозяйки. – Я давно уже стою здесь и видела, как она прошла, – добавила девушка.

– Одна? Вы сказали, она прошла одна? – Голос мистера Саттерсуэйта был резок.

– Да, сэр. А вы разве ее не провожали?

Мистер Саттерсуэйт вцепился в Оранова.

– Быстрее, – пробормотал он. – Боюсь… боюсь, что мы…

Они бросились вниз по улице. На ходу русский говорил короткими, прерывистыми предложениями:

– Она потрясающая женщина. Боже, как она сегодня танцевала… И этот ваш друг… Кто он? Он тоже восхитителен – уникален. В былые времена, когда она танцевала Коломбину в балете Римского-Корсакого, ей никогда не удавалось найти идеального Арлекина. Мордов, Каснин – ни один из них не был достаточно хорош. И у нее появилась маленькая тайна, о которой она мне рассказала. Всякий раз она танцевала как бы с вымышленным Арлекином – которого в реальности не существовало. К ней приходил сам Арлекин из сказки, чтобы станцевать с нею. И именно эта маленькая тайна делала ее Коломбину столь восхитительной.

Мистер Саттерсуэйт кивнул. В голове у него была только одна мысль.

– Поторопитесь, – сказал он. – Мы должны успеть. Мы обязательно должны успеть.

Они пробежали последний поворот и оказались перед мусорной ямой, в которой лежало что-то, чего там раньше не было. Это было тело женщины, застывшее в красивой позе, с раскинутыми руками и откинутой назад головой. Мертвое лицо и тело в триумфальной позе, залитое лунным светом.

Мистер Саттерсуэйт смутно вспомнил слова, которые когда-то сказал мистер Кин: очень интересные вещи в мусорной яме… Теперь он понял их значение.

Оранов бормотал что-то нечленораздельное. По его щекам текли слезы.

– Я люблю ее. Я всегда ее любил, – он использовал почти те же слова, которые раньше пришли на ум мистеру Саттерсуэйту. – Мы были из одного круга. У нас были одинаковые мысли, похожие сны. Я бы вечно любил ее…

– Откуда вы знаете? – спросил мистер Саттерсуэйт.

Русский уставился на него, привлеченный капризной раздражительностью его тона.

– Откуда вы знаете? – повторил мистер Саттерсуэйт. – Все влюбленные так думают и говорят… Есть только один возлюбленный…

Он повернулся и натолкнулся на мистера Кина. Возбужденный, мистер Саттерсуэйт схватил его за руку и оттащил в сторону.

– С нею были вы, – сказал он. – Только что с нею были вы.

Помолчав с минуту, мистер Кин произнес:

– Если хотите, можно сказать и так.

– И горничная вас не видела?

– И горничная меня не видела.

– Но я же видел. Почему?

– Может быть, это из-за той цены, которую вы заплатили, чтобы получить возможность видеть то, что недоступно другим людям…

С непонимающим видом мистер Саттерсуэйт смотрел на Кина несколько минут. Затем вдруг стал дрожать как осиновый лист.

– Что это за место? – прошептал он. – Где я?

– Я уже говорил вам сегодня – это моя улица.

– Аллея Влюбленных, – пробормотал мистер Саттерсуэйт. – И по ней проходят люди.

– Большинство – рано или поздно.

– И что же они находят в конце ее?

Мистер Кин улыбнулся. Он указал на развалины коттеджа над ними и сказал мягким голосом:

– Дом своей мечты… или кучу мусора – кто знает?

Неожиданно на мистера Саттерсуэйта нахлынуло непреодолимое желание взбунтоваться – он почувствовал себя обманутым и введенным в заблуждение.

– Но я… – Его голос дрожал. – Я никогда не проходил по этой вашей аллее…

– Вы об этом жалеете?

Мистер Саттерсуэйт дрогнул. Внезапно мистер Кин в его глазах вырос до невероятных размеров… Мистер Саттерсуэйт почувствовал что-то одновременно угрожающее и ужасающее… Радость, Печаль, Отчаяние.

И его душа в ужасе сжалась.

– Вы жалеете? – повторил свой вопрос мистер Кин. В нем было что-то ужасное.

– Нет, – мистер Саттерсуэйт почувствовал, что заикается, – н-н-нет.

А потом он неожиданно восстал.

– Но я вижу… – воскликнул он. – Я могу быть простым созерцателем жизни, но я вижу то, что недоступно другим людям. Вы сами так сказали, мистер Кин…

Но мистера Кина уже нигде не было.