Стаффорд Най поймал на себе взгляд проницательных глаз тетушки Матильды. Он был знаком ему и прежде, но сейчас казался особенно острым.

– Стало быть, ты слышал это раньше, – сказала она. – Понятно.

– Что это означает?

– Ты не знаешь? – Ее брови поползли вверх.

– Умереть мне на этом месте, – произнес Стаффорд плаксивым детским голосом.

– Да, мы всегда так говорили, – сказала леди Матильда. – Так ты правда не знаешь?

– Даже не представляю, что это такое.

– Но ты слышал это.

– Да, слышал от кого-то.

– От какого-нибудь важного человека?

– Возможно. Что вы подразумеваете под «важным человеком»?

– Ну, в последнее время ты принимал участие в различных дипломатических миссиях, не так ли? Ты представлял эту бедную, несчастную страну, используя все свои возможности, и я не удивлюсь, если это у тебя получалось не лучше, чем у других, сидевших за круглым столом. Я не знаю, принесла ли эта конференция какие-то результаты.

– Наверное, нет, – сказал сэр Най. – Во всяком случае, люди, съезжающиеся на подобные мероприятия, никогда не испытывают оптимизма.

– Каждый старается делать все, на что он способен, – назидательным тоном произнесла леди Матильда.

– В высшей степени христианский принцип. Сегодня тот, кто не старается, зачастую добивается гораздо большего успеха. Что это все значит, тетушка Матильда?

– Если бы я знала, – ответила та.

– Но ведь вы всегда все знаете.

– Не совсем так. Просто я отмечаю факты – то здесь, то там.

– В самом деле?

– У меня осталось несколько старых друзей, которые в курсе событий. Конечно, большинство из них либо полуглухи, либо полуслепы, либо с трудом ходят, либо имеют проблемы с памятью. Но все-таки кое-что у них еще худо-бедно функционирует. Кое-что вот здесь.

Она прикоснулась к голове с аккуратно зачесанными седыми волосами.

– В их среде царит атмосфера тревоги и отчаяния. В большей степени, чем обычно. Это один из фактов, которые я отметила.

– Разве она не царит в их среде всегда?

– Как я только что сказала, в последнее время в большей степени, чем обычно. Сейчас эта атмосфера скорее активна, нежели пассивна, если так можно выразиться. В течение длительного времени, наблюдая за происходящим – я извне, а ты, вне всякого сомнения, изнутри, – мы чувствовали, что что-то не так. Но теперь наступил момент, когда мы понимаем, что с этим нужно что-то делать, поскольку это представляет опасность. Что-то назревает, что-то затевается. Не только в той или иной стране. Во многих странах. Они привлекли под свои знамена людей, и опасность заключается в том, что эти молодые люди пойдут куда угодно, будут делать что угодно и верить во что угодно. И пока им будет дозволено разрушать, они будут думать, что вершат правое дело, изменяя и совершенствуя этот несовершенный мир. Беда в том, что заложенный в них потенциал не созидателен, а разрушителен. Молодые созидатели пишут книги, сочиняют музыку, рисуют картины, как делали это всегда. Но как только люди научатся любить разрушение ради разрушения, апологеты зла получат свой шанс.

– Кого вы имеете в виду, говоря «они»?

– Хотела бы я знать, – ответила леди Матильда. – В самом деле, мне очень хотелось бы знать это. Если мне станет известно что-нибудь достойное доверия на этот счет, я сообщу тебе. Тогда ты сможешь что-нибудь предпринять.

– К сожалению, мне будет не с кем поделиться этой информацией.

– Да, ты уж не делись ею с кем попало. Людям доверять нельзя. Не вздумай ничего говорить кому-нибудь из этих идиотов в правительстве. И вообще не стремись занять какой-нибудь важный пост. У политиков нет времени взглянуть на мир, в котором они живут. Они рассматривают свою страну в качестве обширной электоральной платформы. Они делают то, что, по их мнению, улучшает жизнь, а потом удивляются, почему жизнь не становится лучше. А жизнь не становится лучше потому, что они делают не то, что нужно людям. Неизбежно напрашивается вывод, что политики твердо убеждены в том, будто они наделены божественным правом лгать во благо. Прошло не так много времени с тех пор, как мистер Болдуин[16] выступил со своим знаменитым заявлением: «Если б я говорил правду, то проиграл бы выборы». И премьер-министры всегда разделяли это убеждение. Слава богу, время от времени среди нас появляются великие люди. Но это происходит крайне редко.

– Ну хорошо; что же, по-вашему, нужно делать?

– Ты хочешь, чтобы я дала тебе совет? Я? Ты знаешь, сколько мне лет?

– Что-то около девяноста? – предположил племянник.

– Ну, уж это слишком, – чуть обиженно произнесла леди Матильда. – Неужели я выгляжу на эти годы, мой дорогой мальчик?

– Нет-нет, что вы, милая тетушка. Вы выглядите всего лишь на каких-нибудь шестьдесят шесть.

– Вот так-то лучше. Хотя ты и говоришь неправду, все же это лучше. Может быть, мне удастся кое-что разузнать у моих старых добрых адмиралов, старого генерала или даже, возможно, у воздушного маршала – у них еще остались приятели, которые иногда встречаются с ними, чтобы поболтать по-стариковски. Так и распространяются слухи. Юный Зигфрид… Нам нужно понять, что это означает. Я не знаю – название ли это клуба, имя нового мессии или поп-певца. Но за этим названием или именем явно что-то кроется. И за этой мелодией. Я уже основательно подзабыла творчество Вагнера…

Надтреснутым старческим голосом она напела с трудом узнаваемый мотив.

– Рог Зигфрида зовет – кажется, так? Почему бы тебе не купить магнитофон? Не проигрыватель пластинок, а ту самую штуку, какие слушают школьники. Наш викарий проводит для них занятия; ты знаешь, довольно интересно. История развития звукозаписывающих устройств с елизаветинской эпохи до наших дней. Большие, маленькие – у каждого свое характерное звучание. Очень интересно. Интересны как сами устройства – некоторые из них издают прелестные звуки, – так и их история. Да. Так о чем я говорила?

– Вы сказали, что мне следует приобрести одно из этих устройств.

– Совершенно верно. Купи магнитофон и с его помощью научись воспроизводить призыв рога Зигфрида. Ты всегда отличался музыкальностью. Думаю, тебе это удастся.

– Похоже, вы отводите мне весьма скромную роль в спасении мира, но, надеюсь, с этим я справлюсь.

– И подготовься, поскольку… – тетушка постучала по столу футляром для очков, – возможно, однажды тебе понадобится произвести впечатление на врагов. Это может оказаться полезным. Они встретят тебя с распростертыми объятиями, и ты сможешь кое-что выяснить.

– Вам приходят в голову поистине блестящие идеи! – с восхищением произнес Стаффорд.

– А что еще мне остается в моем-то возрасте? – откликнулась старая леди. – Я редко выхожу из дома, мало общаюсь с людьми, не могу работать в саду… Остается лишь сидеть в кресле и размышлять. Лет через сорок вспомнишь мои слова.

– Меня заинтересовало одно ваше замечание.

– Только одно? – удивилась тетушка Матильда. – Странно, что так мало, с учетом того, сколько я говорю. Так о чем я?

– Вы сказали, что я мог бы произвести впечатление своим магнитофоном. Вы ведь это имели в виду?

– Ну, в общем, да. Друзья не в счет. Но враги… Ты должен выуживать у них информацию, проникать в их замыслы, словно жук-точильщик, – задумчиво произнесла она.

– Стало быть, мне придется нарушать тишину по ночам?

– Ну да. Однажды у нас в левом крыле дома завелся жук-точильщик, и вывести его оказалось делом весьма дорогостоящим. Подозреваю, что спасение мира тоже обойдется недешево.

– Что ж, хорошее дело стоит дорого, – заметил Стаффорд.

– Это не имеет значения, – сказала леди Матильда. – Люди всегда охотно тратят деньги. Это вдохновляет их. Когда экономишь, у тебя обычно ничего не выходит. Мы – я имею в виду, жители этой страны – именно такие люди, и всегда были такими.

– Что вы хотите этим сказать?

– Мы способны на большие свершения. Мы эффективно управляли империей, но потом империя стала нам не нужна. И мы признали это. Слишком обременительно владеть ею. Это мне разъяснил Робби.

– Робби?

Это имя показалось ему знакомым.

– Роберт Шорхэм, мой старый друг. У него парализована левая часть тела, но он не утратил дара речи, и его слуховой аппарат сравнительно неплох.

– Кроме того, это один из самых известных физиков в мире, – заметил Стаффорд. – Значит, и он один из ваших друзей?

– Я знала его еще мальчишкой, – сказала леди Матильда. – Кажется, тебя удивляет, что мы с ним дружны, имеем много общего и получаем удовольствие от общения друг с другом?

– Да нет, просто я не думал, что…

– Что у нас могут быть общие темы для разговора? Действительно, я ничего не смыслю в математике. К счастью, когда я была девочкой, меня даже не пытались обучать ей. А Робби математика давалась легко – с четырехлетнего возраста. Сегодня говорят, что это естественно. С ним есть о чем поговорить. Он всегда любил меня, поскольку я была легкомысленна и забавляла его. К тому же я умею слушать. И он действительно рассказывает иногда интересные вещи.

– Не сомневаюсь, – сухо произнес сэр Най.

– Не будь таким заносчивым. Мольер женился на своей горничной – не так ли? – и этот брак оказался чрезвычайно успешным. Если у мужчины есть мозги, ему вовсе не нужна в качестве собеседницы женщина с мозгами. Это очень утомительно. Он обязательно предпочтет милую дурочку, которая может позабавить его. В молодости я была недурна собой… – На лице леди Матильды появилось самодовольное выражение. – Конечно, у меня нет ученых степеней, и я отнюдь не интеллектуалка. Но Роберт всегда говорил, что во мне более чем достаточно ума и здравого смысла.

– Вы замечательный человек, – сказал Стаффорд. – Общение с вами доставляет мне невыразимое удовольствие. Я буду помнить все, что вы сказали мне. Уверен, вы могли бы сказать мне гораздо больше, но, очевидно, не станете делать этого.

– Пока не наступит нужный момент, – сказала леди Матильда. – Но я принимаю близко к сердцу твои интересы. Сообщай мне время от времени, как у тебя обстоят дела. Ты ведь ужинаешь в американском посольстве на следующей неделе?

– Да, я получил приглашение.

– И, насколько я понимаю, принял его.

– Это входит в круг моих служебных обязанностей. – Он взглянул на нее с любопытством. – Откуда вам известно об этом?

– О, мне сказала об этом Милли.

– Милли?

– Милли Джин Кортман, жена американского посла. В высшей степени привлекательная женщина. Невысокая и чрезвычайно симпатичная.

– А-а, так вы имеете в виду Милдред Кортман…

– Да, ее полное имя Милдред, но она предпочитает называться Милли Джин. Мы разговаривали с ней по телефону о каком-то благотворительном утреннем концерте. Таких, как она, мы обычно называли «карманная Венера».

– Интересное прозвище, – заметил Стаффорд.