Максин едва сдерживала слезы:

— Я сделала все, как вы велели, мистер Мейсон. Не сказала ни слова, но это очень, очень тяжело.

— Против вас что-то применяли? — спросил Мейсон. — Не давали спать?

— Да нет, не то. Они отпустили меня около полуночи. Гораздо больше беспокоят газетчики.

— Да, знаю, — сказал Мейсон. — Они утверждают, что самое худшее для вас — это молчание. И дай вы им интервью, они преподнесут вашу историю так, что публика разрыдается от сочувствия к вам, а ваше молчание вызывает только отчуждение публики.

— Откуда вам это известно?

— Это все знакомые приемы. Но я по-прежнему запрещаю вам говорить, пока не проверю, что известно полиции.

— А что изменится?

— Да кое-что изменится. Многим подсудимым удалось бы избежать наказания, не лги они в тех случаях, когда это совершенно необязательно. У полиции не было достаточно улик, чтобы доказать вину обвиняемого. Но уличить его во лжи ничего не стоило. И это решало все.

— Я не собираюсь лгать.

— А кенар? — спросил Мейсон.

— Но он у меня был. И я хочу знать, что с ним случилось. Да поверьте же мне, у меня был комнатный кенар.

— Вы не понимаете, о чем я говорю?

— Нет, не понимаю, — настаивала она, начиная выходить из себя.

— И, — продолжал Мейсон, — многое зависит от времени, когда было совершено убийство. Они постараются сделать все возможное, чтобы судебный медэкс-перт указал как можно более раннее время наступления смерти. А теперь вы должны помочь мне, Максин. Вы говорите, что поехали на автовокзал, позвонили в агентство Дрейка и продолжали там ждать.

Она кивнула.

— Подумайте. Постарайтесь вспомнить людей, которые там были. Вы привлекательная девушка. Долго ждали около телефонной будки. Нервничали. Наверняка привлекли чье-то внимание. Ну, скажем, там мог оказаться какой-то повеса, который клеился к вам, или пожилая дама, надоедавшая своим участием.

— Но что толку в том, если они даже и видели меня?

— Если они вас видели, — продолжал Мейсон, — и вы можете описать их, мы пойдем к кассиру, расспросим об этих людях и постараемся узнать, куда они направлялись. Потом можно будет дать объявления в этих городах. Узнаем, в каких направлениях в это время отходили автобусы, и поговорим с водителями. Мы могли бы, мы вполне могли бы найти за что зацепиться.

— Я никого не запомнила. Я была расстроена.

— Совсем никого не запомнили? — настаивал Мейсон.

— Нет.

— Сколько вы там пробыли, пока мы не позвонили вам?

— Около часа.

— А когда вы приехали?

— Приблизительно в семь пятнадцать.

— И вы никого не заметили?

Она отрицательно покачала головой.

Внезапно Мейсон изменил тему:

— Вы хорошо знаете Джорджа Лэтэна Хауэла?

— Я уже отвечала на этот вопрос.

— Когда?

— Когда вы спрашивали меня о моих увлечениях в вашей конторе.

— На этот раз я имею в виду нечто другое. Я хочу знать, может ли он каким-то образом быть замешанным в этом деле.

— Я не знаю. Честно говоря, он делал мне предложение.

— Он прислал телеграмму с сообщением, что делает вклад в две тысячи долларов для ведения вашей защиты.

— Две тысячи долларов?! — воскликнула она.

Мейсон кивнул:

— Это значит, что он продал машину и занял, сколько смог.

— Он так любит вас?

— Наверное, — сказала она задумчиво.

— Хорошо, Максин, на этот раз вы не должны мне лгать. У него был ключ от вашей квартиры?

Глядя ему прямо в глаза, она ответила:

— Нет.

— А у Дюранта был?

— Я отдала ему свой в тот вечер. Он потребовал.

Мейсон задумчиво посмотрел на нее:

— А вы уверены, что у него не было ключа раньше и полиция не нашла ваш ключ в связке его собственных?

— Мистер Мейсон, я говорю правду.

— Давайте надеяться, что это так.

— Это так.

— Хорошо, принято. И помогай вам Бог, если вы не говорите всей правды. Скоро будет предварительное слушание дела. Я могу провести перекрестный допрос их свидетелей. У нас нет никаких доказательств вашей невиновности. У них же доказательств для привлечения вас к судебной ответственности вполне достаточно, если только что-то не поможет мне смешать их карты. У них есть улики против вас, но я не знаю какие и сколько. Поэтому было бы очень нежелательно, чтобы еще и вы лили воду на их мельницу. И еще запомните. Если они смогут доказать, что вы не околачивались у телефонной будки на автовокзале, что вы вышли из квартиры после семи тридцати, то вам не миновать больших неприятностей.

Она кивнула.

— Вы сказали им, в котором часу вышли из квартиры?

— Да, это я им сказала. Я сказала, что вышла из дома в семь, что я не возвращалась и звонила вам из автомата на автовокзале. Я сказала также, что встречалась с вами и мисс Стрит, но что больше я ничего не могу им рассказать без вашего разрешения. И еще, конечно, я сказала, что никуда не убегала, что просто хотела навестить родственников. Потом они задали вопрос о моей сестре, и я признала, что именно ее собиралась навестить. Но я ничего не рассказала о деле — ну, вы знаете, о картине и о том, благодаря чему Дюрант имел власть надо мной.

— Хорошо, — сказал Мейсон. — Эти предварительные слушания всего лишь формальность. Судья просто поставит вас перед фактами, тем более что все они свидетельствуют об одном. А вы не сможете выйти и рассказать, как было дело.

— Не смогу? — удивилась Максин, как бы не веря своим ушам. — Я полагала, что имею на это право.

Мейсон покачал головой.

— Но я должна, мистер Мейсон. Я должна выступить в суде. Знаю, что будет перекрестный допрос, и ничего хорошего от него не жду. Знаю, что переворошат мое прошлое, сделают все, чтобы опорочить, унизить… Но я должна рассказать им, как было дело.

— Не на предварительном слушании, — охладил ее пыл Мейсон. — Пока держите язык за зубами.

— Но почему?

— Потому что пока это может навредить. Если я и смогу опровергнуть их доводы, то только показав, что обвинение не смогло доказать справедливость иска. А ваши показания могут помешать мне выстроить убедительную версию.

Как только судья предъявит вам обвинение и вы предстанете в Верховном суде перед присяжными, они выслушают ваше изложение событий, потом выслушают свидетелей обвинения и постараются решить, кто говорит правду. Но на предварительном слушании судья даже не попытается разрешить противоречия в свидетельских показаниях. Он обратит на них внимание присяжных позднее, в другом суде. И если обвинение предъявит неопровержимые факты, то тогда уж ничего нельзя будет сделать.

— Хорошо, — сказала Максин после минутного колебания, — придется мне согласиться. Я во всем повинуюсь вам.

Мейсон задумчиво посмотрел на нее:

— У меня такое чувство, что вы его не убивали. И в то же время вы чего-то не договариваете. Однако я надеюсь узнать больше об этом деле и намного больше о вас к тому времени, когда мы закончим предварительное слушание.

— Когда это будет?

— Через пару дней. А сначала я хочу выяснить, какими фактами располагают они. После этого и я буду знать больше.

— Вы думаете, они все факты раскроют?

— Конечно, постараются попридержать как можно больше, но моя задача состоит в том, чтобы как можно больше вытянуть у них. А вы теперь стойте на своем. Скажите журналистам, что все им расскажете, как только я разрешу. А пока никому ничего. И постарайтесь не сделать опрометчивого шага, ничего такого, что сработало бы против вас.