Делла Стрит положила газету на письменный стол Мейсона как раз в ту минуту, когда адвокат появился в офисе.

Крупный заголовок на первой странице сообщал: ВДОВА РЕАБИЛИТИРОВАНА

А ниже, чуть помельче* говорилось о том, что клиентка Перри Мейсона согласилась подвергнуться тестированию с помощью детектора.

— Как все это представил наш репортер, Делла?

— Господи, да как он мог все это представить! — воскликнула девушка. — Разве не вы ему преподнесли весь готовый материал? Правда, надо отдать ему справедливость, он его кое-чем дополнил. Например, сообщил историю полиграфа; когда он был изобретен и для чего, все о покойном Леонарде Килере, об Американской полиграфической ассоциации и о беседе по телефону с ее президентом… Вообще-то статья получилась весьма солидной.

— Какая-нибудь реакция последовала?

— Пока никакой, но ведь еще рано. Надо набраться тер…

Зазвонил телефон.

Делла Стрит произнесла, подняв трубку, обычную формулу:

— Да, Герти?

Выслушав ответ, она с улыбкой повернулась к Мейсону:

— На линии собственной персоной Гамильтон Бюргер, окружной прокурор. Желает с вами лично побеседовать.

— Скажи Герти, пусть соединит.

•Он поднял трубку и произнес:

— Да, Гамильтон. Доброе утро. Ну, как у вас дела?

— Какого черта вы предполагаете добиться, подняв такую шумиху вокруг Энсон? — сразу же приступил к делу прокурор.

— Противодействовать шумихе, поднятой полицией по поводу того, что якобы Селма Энсон уехала из города, чтобы полиция не могла ее допросить.

— Вы могли бы просто разрешить полиции это сделать.

— Но пожелала бы полиция заявить в печати, что они считают ее невиновной?

— Ни они, ни прокуратура не считают ее невиновной, сколько бы тестов на детекторе лжи вы ни предпринимали. Мне…

— Постойте, постойте, Гамильтон, — прервал его Мейсон. — Не называйте это тестом детектора лжи. Это же не соответствует истине. На самом деле это научный допрос, проводимый специалистом высокого класса, с использованием полиграфа.

— Ладно, ладно, пусть так. Звучит умно и эффектно, но я считаю необходимым обратить ваше внимание на то обстоятельство, что суд не одобряет подобное вмешательство прессы.

— Какое подобное?

— Где обсуждаются результаты тестирования детектором лжи.

— Дался вам этот детектор лжи… Я не помню, чтобы кто-то до сих пор прибегал к помощи полиграфа для установления невиновности, — сказал Мейсон. — Если его и использовали в полиции, то обычно для того, чтобы уличить человека во лжи и тем самым доказать его вину. Когда они не добиваются признания, они называют этот тест неубедительным и на этом успокаиваются. Я начал нечто новое. Когда возникают всякие зловредные сплетни и кривотолки по поводу того или иного дела, я считаю целесообразным подвергнуть подозреваемого научному допросу с помощью полиграфа и сообщить результаты в печати, какими бы они ни были. После этого все станет на свои места, а клеветники прикусят языки.

— Суды не пойдут на это, — сказал Бюргер.

— Какой суд осмелится мне помешать? — спросил Мейсон.

— Сами увидите. Считайте, что вам повезло, если вас не обвинят в попытке оскорбить суд.

— Иными словами, суды пойдут на все, лишь бы не дать возможности человеку заявить во всеуслышание о своей невиновности?

— Таким способом — да.

— Почему?

— Суды никогда не согласятся разрешить использовать тесты полиграфом для доказательства вины подозреваемого.

— Хорошо, с этим я могу согласиться… Естественное волнение, страх, недоверие — все это может повлиять на показания датчиков. А как в отношении добровольного признания, они разрешают опубликовать его?

— Ни Боже мой! — закричал Бюргер. — После того как подозреваемый был арестован и сознался в содеянном, полиция не разрешит, чтобы о его признании была сделана публикация.

— Та-ак… А теперь возьмем противоположный аспект этой проблемы. Допустим, что подозреваемый упорно твердит о своей непричастности к преступлению. Неужели суды могут запретить ему открыто заявить широкой публике о своей невиновности? О том, что на него напрасно клевещут?

— Нет, конечно.

— Именно таково положение вещей в данном деле, — сказал Мейсон. — Человек, репутация которого запятнана косвенными намеками, а то и прямыми обвинениями, имеет право добиваться того, чтобы его репутация была восстановлена.

— Вы еще не дослушали меня до конца, Мейсон, — начал выходить из себя Бюргер, — я могу сказать, что в надлежащее время и в надлежащем месте я намереваюсь просить суд принять меры.

— Какой суд и какие меры?

— Тот, который будет судить Селму Энсон.

— Вы полагаете, что ее будут судить?

— У нас имеются кое-какие вещественные доказательства, которые в настоящее время мы оцениваем. И мне представляется вполне вероятным, что миссис Энсон будут судить, невзирая на поднятую вами шумиху, которой вы рассчитывали запутать дело. Мы не боимся газетного ажиотажа, мистер Мейсон!

— И вы намерены по этому поводу сделать заключение в печати?

— Я уже обрисовал прессе позицию прокуратуры в достойной манере, приличествующей представителям Закона.

— Иными словами, вы пытаетесь нейтрализовать предпринятые мною шаги?

— Ничего подобного. Меня попросили изложить позицию прокуратуры, и я это сделал.

— Когда мы окажемся в суде, — сказад адвокат, — я непременно взгляну на ваше достойное заявление и проверю, нет ли в нем чего-то такого, что предназначено для целенаправленного, отнюдь не объективного воздействия на общественное мнение.

— Вам будет не до этого! Я вам не завидую! Представляю, как вы будете выглядеть, потерпев фиаско после такого громкого выступления в газете от имени вашей подзащитной.

Мейсон рассмеялся:

— Сколько лет я вас знаю, Бюргер, а до сих пор не могу понять, то ли вы необычайно забывчивый человек, то ли жуткий упрямец. До сих пор ведь не я, а именно вы неоднократно попадали впросак. Человек всегда считается невиновным до тех пор, пока его вина не будет неопровержимо доказана.

Голос Бюргера звучал насмешливо:

— Благодарю вас за то, что вы предоставили мне возможность вспомнить основной правовой принцип.

— Не стоит благодарности, для меня это не составляет труда. Обращайтесь ко мне всякий раз, когда захотите вспомнить что-то такое, что исчезло у вас из памяти.

Бюргер в сердцах бросил трубку на рычаг.

Мейсон улыбнулся Делле Стрит.

— Бюргер сказал, что сделал заявление в печати.

— Оно еще не было опубликовано.

— Появится в вечернем выпуске…

Снова раздался телефонный звонок.

Делла Стрит произнесла обычное:

— Да, Герти?

И тут же повернулась к Перри Мейсону:

— В приемной находится Джордж Финдлей. Он выглядит разъяренным и требует немедленного свидания с вами.

— Требует?

— Так выразилась Герти. Требует.

— Пожалуйста. Если ему так приспичило со мной увидеться, надо уважить его просьбу… Скажи ему, чтобы проходил сюда.

Делла Стрит встревожилась:

— Шеф, он же разъярен. Не думаете ли вы, что разумнее было бы пригласить сюда Пола Дрейка и…

— Ну что ты такое говоришь, Делла? Да если только он попробует поднять на меня, руку, я сверну ему шею, и это доставит мне огромное удовольствие.

Делла Стрит с минуту поколебалась, затем нехотя подошла к двери, распахнула ее и ровным голосом произнесла:

— Можете войти, мистер Финдлей.

Джордж Финдлей, рослый широкоплечий тип лет двадцати восьми, буквально ворвался в кабинет.

— Какого черта вы собираетесь сделать? — заорал он, глядя на Мейсона.

Адвокат холодно взглянул на посетителя.

— Вы неверно осведомлены. Никаких чертей я никогда не делал и не собираюсь делать в дальнейшем, мистер Финдлей. В данный момент я пытаюсь установить, чего вы хотите. Обычно я не принимаю посетителей без предварительной договоренности, а для вас сделано исключение только потому, что вы выглядите расстроенным… Так что же вам угодно?

— Вы вмешиваетесь в семейные дела! — все еще запальчиво выкрикнул Финдлей.

— Прошу прощения, в чьи семейные дела?

— Дела семьи Арлингтонов.

— Ах вот оно что… Так вы ходатай по делам этой семьи? Отлично. В таком случае садитесь и объясните мне, почему я не должен вмешиваться в семейные дела. Понимаете, адвокатам очень часто приходится это делать.

— Тут совсем другая ситуация, — тоном ниже заговорил Финдлей. — Эта женщина — самая настоящая интриганка. Авантюристка. Она уже отправила на тот свет своего мужа, а как только ей удастся запустить когти в дядю Ди, она отравит и его. Это так же несомненно, как и то, что вы находитесь передо мной. Дядя Ди не протянет и двух лет.

— Вы готовы все это доказать? — деловито осведомился адвокат.

— Совершенно верно, готов.

— Тогда вам не следует попусту терять время на разговоры со мною. Отправляйтесь без промедления к окружному прокурору и сообщите ему о своих выводах.

— Именно по этой причине я и хотел повстречаться с вами.

— Вот как? Очень трогательно. Без моего совета вы не знали, как поступить?

— Вы прекрасно понимаете, что я имею в виду.

— Ничего подобного. Но раз вы уже тут, давайте выкладывайте, что у вас на уме.

— Вы представляете Селму Энсон. Откровенно говоря, я глубоко безразличен к прошлому этой особы. Пусть она убьет еще десяток мужей, это ее личное дело, лишь бы она выпустила из когтей дядю Ди. Дядя Ди — милейший, добрейший и весьма доверчивый человек, который совершенно не умеет разбираться в окружающих его людях, в особенности в людях типа Селмы Энсон. Он считает ее такой, какой она ему кажется, принимая все за чистую монету. Так вот, я предоставил Селме Энсон возможность выйти сухой из воды. Как я понимаю, она ухватилась за нее, но тут в игру вмешались вы и все испортили.

— Каким образом?

— Своим проклятым тестированием детектором лжи.

Мейсон ухмыльнулся:

— Это вовсе не было «проклятое тестирование детектором лжи», как вы изволили выразиться, а тест при помощи детектора правды. Я хотел точно установить, что моя клиентка говорит правду.

— Не знаю, чего вы пытаетесь добиться, — снова вышел из себя Финдлей, — и меня это ни капельки не интересует. Показания детекторов лжи не будут приняты во внимание в суде.

— Прошу вас, успокойтесь и внимательно выслушайте то, что я говорю. Повторяю: это не было тестирование детектором лжи. Я побудил свою клиентку подвергнуться допросу эксперта, а тот использовал при этом полиграф точно так, как врач мог бы использовать стетоскоп. Диагноз-то ставит врач, а не стетоскоп, правда?

— Зачем было это делать? Вы же знаете, что такие тесты суд н. е принимает во внимание.

— Я вовсе не добиваюсь того, чтобы суд их принял во внимание, — спокойно сказал адвокат, — моя клиентка не находится перед судом.

— Этого ей не избежать.

— Что вы имеете в виду?

— Я пытаюсь добиться взаимопонимания с вашей клиенткой, договориться с ней… Хорошо, Мейсон, раскрою перед вами свои карты. Предупреждаю, что, если вы вздумаете при перекрестном допросе спросить меня об этом нашем разговоре или о том, что я вам говорил, я покажу под присягой, что вы меня оболгали… А теперь попросите свою секретаршу выйти отсюда, и мы потолкуем как мужчина с мужчиной.

Мейсон покачал головой:

— Говорите как мужчина мужчине все, что вам заблагорассудится. Если же вы намереваетесь сказать нечто такое, что, по вашему мнению, не должно выходить за пределы этой комнаты, вам разумнее уйти отсюда, не раскрывая рта.

— Не спешите, подождите хотя бы минуточку. Ведь если мы и дальше будем разговаривать в таком тоне, мы никуда не придем.

— А мы должны куда-то прийти?

— Надеюсь, что да.

— Почему?

— Потому что я в состоянии помочь вашей клиентке.

— Каким образом?

— Я не стану полностью раскрывать свои карты, пока не выясню, какими козырями вы располагаете.

Мейсон покачал головой:

— Никаких козырей я не скрываю, моя позиция предельно проста. Начались разговоры, что миссис Энсон известны кое-какие факты, касающиеся смерти ее мужа, которые она утаивает. Затем уже кто-то подсказал полиции, что она сама может иметь какое-то отношение к его смерти… Иными словами, что это она его отравила. Эти инсинуации, эти экстраординарные намеки не что иное, как злобная клевета, которая привела к диффамации личности. Когда я установлю, кто ее распускает, где, когда и кому все это было сказано, я намереваюсь предпринять соответствующие шаги, чтобы наказать клеветника.

— Своими угрозами вы меня все равно не напугаете!

— Я вовсе не угрожаю, а просто отвечаю на ваш же вопрос о моей позиции в данном деле.

— Я расцениваю это как угрозы.

— Я не могу влиять на ход ваших рассуждений и не собираюсь даже пытаться. Думайте что угодно.

— Вы ведь собираетесь защищать интересы своей клиентки, не так ли?

— Да, хочу.

— Я могу оказаться весьма ценным в этом плане.

— Что вы имеете в виду под словами «весьма ценным»? В смысле стоимости в денежном исчислении?

— Я совершенно не заинтересован в деньгах, нет.

— Тогда в чем вы заинтересованы?

— Мистер Мейсон, давайте попытаемся добиться взаимопонимания. Мне бы очень хотелось, чтобы'вы разобрались в моей позиции.

— Попробуем… Итак, какова же она?

— В известном смысле вы можете назвать меня другом семьи Арлингтонов.

— Это лишь одна сторона вашей позиции, а каковы другие? Кем вы еще доводитесь этому семейству?

— Вы меня не поняли. Я имею в виду мою позицию как человека вообще.

— Ага, так кто же вы с этой точки зрения?

Финдлей многозначительно произнес:

— Прежде всего, бизнесмен.

— Даже прежде чем друг семьи Арлингтонов?

— Ну-у, трудно сказать… Пожалуй.

— Продолжайте.

— Дилейн Арлингтон, дядя Ди, удивительный человек.

— Дальше?

— Он мне очень-очень нравится. К сожалению, как и все смертные, с каждым прожитым днем он все больше стареет.

— Естественно. Что из этого?

— В настоящее время он достиг того возраста, когда начал испытывать одиночество, и по этой причине стал легко поддаваться постороннему влиянию. Появляется ваша клиентка и производит на него, огромное впечатление. Мы все знаем, что, когда на мужчину воздействует секс, он теряет способность беспристрастно оценить женщину. Он ее идеализирует.

— А над вами женские чары не властны, мистер Финдлей? — с интересом спросил Мейсон.

Финдлей захохотал.

— Почему же, ничто земное мне не чуждо. Если желаете знать, меня интересует Милдред Арлингтон. Мы собираемся пожениться.

— И в качестве ее будущего мужа, — подхватил адвокат, — вы крайне заинтересованы в том, чтобы после смерти ее дядюшки Ди его деньги достались ей, если не полностью, то хотя бы куш побольше?

— Вы рассчитываете меня смутить такими вопросами? Если угодно, формулируйте это так.

— Я просто спрашиваю…

— Хорошо, как мне кажется, мы начали приоткрывать свои карты, верно?

— Продолжайте.

— Так вот, ваша клиентка, Селма Энсон, известна вам весьма поверхностно. Сдержанная, воспитанная, неглупая особа довольно приятной наружности, не так ли? Откуда вам знать о ее недостатках! Вы принимаете ее такой, какой она кажется. Это ваша привилегия и в то же время ваша обязанность. Но с фактами приходится считаться всем, даже адвокатам. Селма Энсон отравила своего мужа, Уильяма Энсона, для того чтобы получить за него страховку. Этими деньгами она распорядилась очень умно. Она не без амбиции, очень алчная, находчивая. Ей не терпится еще добавить к тому, что у нее есть, а поэтому она решила женить на себе богача Дилейна Арлингтона. Как только она выйдет за него замуж и заставит его составить в свою пользу завещание, дни Дилейна Арлингтона сочтены. Больше года ему не жить! Селма — предприимчивая, проницательная особа, которая не упустит предоставившуюся ей возможность.

— А как вы охарактеризуете самого себя? — спросил Мейсон.

— Ну что же, я тоже предприимчивый, изобретательный и ловкий человек, которому не стоит класть пальца в рот.

— Продолжайте.

— Окружному прокурору хотелось бы осудить Селму Энсон за убийство ее мужа. Страховой компании, разумеется, очень бы хотелось, чтобы было установлено, что Селма Энсон убила своего мужа и поэтому не имеет права не только на выплаченную ей страховку, но и на полученную с помощью страховой суммы прибыль. Ну а я в состоянии предоставить и окружному прокурору, и страховой компании столь необходимые им доказательства ее вины.

— Продолжайте.

— Мне известно, что вы, как адвокат, не имеете права идти ни на какие сделки. А я, как свидетель, тоже. Но я вовсе не хочу'бегать на задних лапках и таскать из огня каштаны для полиции. С другой стороны, я не хочу доставлять неприятности Селме Энсон, она очень симпатичная, достойная уважения женщина, если не считать некоторых особенностей ее характера, которые не всем известны. И, в конце концов, кто я такой, чтобы ее судить?

— Продолжайте.

— Так вот, мне не стоит большого труда добиться того, чтобы Селма Энсон не вышла замуж за Дилейна Арлингтон^: достаточно предоставить прокурору доказательства ее вины. Ее непременно осудят за убийство мужа. Но мне совсем не хочется этого делать. Если Селма Энсон добровольно откажется от всяких видов на Арлингтона, а лучше всего куда-нибудь уедет подальше, то у окружного прокурора не окажется никаких улик против нее, а они, уверяю вас, имеются. Если меня вынудят обстоятельства, я сообщу ему об известном мне факте…

— Продолжайте.

— Зачем мне еще продолжать. По-моему, и вам пора перестать играть в молчанку.

— Вы правы. Хорошо, я больше не молчу. Довольно!

— Не понимаю, что довольно? Вам молчать?

— Довольно разговоров, — сказал Мейсон, поднимаясь на ноги и распахивая входную дверь. — Уходите!

— Обождите минуточку, — торопливо заговорил Финдлей, — вы не имеете права указывать мне на дверь. Не забывайте про свой долг перед клиенткой. Вы обязаны сделать все в ее интересах, пойти на любую выгодную ей сделку. Я предлагаю вам…

— Вон! — прервал его Мейсон.

Финдлей вскочил с места:

— Говорю вам…

Мейсон с угрожающим видом шагнул вперед. Финдлей, заметив выражение его лица, попятился к двери. _ч — Вы будете жалеть об этом до конца своих дней.

— Вон! — повторил Мейсон.

— Вы сами вынуждаете меня пустить в ход моего козырного туза.

— Через две секунды вы вынудите меня пустить в ход моего козырного туза, — слегка повысил голос адвокат, делая еще шаг вперед.

Финдлей поспешно ретировался в коридор.

Мейсон закрыл за ним дверь.

— Ну, шеф, что вы на это скажете? — спросила Делла Стрит. — Вы думаете, он блефовал?

Мейсон покачал головой:

— Я думаю, что в течение ближайших двадцати четырех часов Селма. Энсон будет арестована за убийство мужа.

— По-вашему, Финдлей на самом деле имеет какие-то важные доказательства?

Мейсон задумчиво кивнул:

— Он бы не посмел явиться ко мне, если бы у него ничего не было. Вообще-то он был готов приоткрыть свои карты, если бы я изъявил готовность вступить с ним в сговор.

— А вы этого не хотели?

— С подобного рода типами я не желаю иметь ничего общего, — резко заговорил адвокат. — У меня имеются обязательства перед моей клиенткой, а также перед моей профессией и перед самим собой. Идти на переговоры с Финдлеем означает изменить собственным принципам.

— Мне показалось, что вы хотите ударить его. Мейсон вздохнул:

— Ты прав, я действительно хотёл… Но если бы я это сделал, то, вероятно, сожалел бы об этом целый год.

— Но вы же не ударили его!

— И поэтому буду жалеть об этом до моего смертного часа, — проворчал адвокат.