— А после этого она отправилась за Томом Гридли и поехала с ним к Фолкнеру второй раз?

— Да.

— Ну что ж, это тоже версия, Перри. А ты уже успел дать ей в кредит так много своего сочувствия и участия.

Мейсон кивнул.

— И я считаю, что ты даешь ©й в кредит больше, чем нужно, — снова сказал Дрейк.

— Какое-то время я вообще лишил ее кредита, — ответил Мейсон. — Тем не менее ошибки надо исправлять. Эта девушка может дать ответ на целый ряд вопросов, Пол. И она очень любит Тома Гридли. Ты знаешь, что в таких случаях в женщине говорят два чувства: материнское и сексуальное. И мне кажется, что она втянута в эту историю по недоразумению или глупости. Но у меня сейчас нет бремени говорить об этом. Я иду повидаться с Диксоном.

— Будь осторожен, — предупредил его Дрейк.

— С этого момента я буду вести себя очень осторожно во всем и со всеми, — ответил Мейсон. — Но темпов расследования это не замедлит. Буду действовать с той же оперативностью.

Мейсон направился по адресу и, найдя дом Диксона, подивился той роскоши, в которой жил поверенный. Даже гараж был рассчитан на три машины, не говоря уж о прилегающем к дому участке и самом особняке. Получить аудиенцию оказалось довольно просто. Уилфред Диксон принял Мейсона в юго-западной части дома, в комнате, одновременно напоминающей кабинет и гостиную. Глубокие кожаные кресла, резной письменный стол, передвижной бар и кожаная кушетка, казалось, больше подходили для послеобеденного отдыха. На столе стояли три телефона, но не было ни бумаг, ни канцелярских принадлежностей. Уилфред Диксон оказался маленьким плотным человечком с роскошными седыми волосами и тусклыми серыми глазами.

— Прошу садиться, мистер Мейсон, — сказал Диксон, крепко пожав адвокату руку. — Я много слышал о ваших успехах и, естественно, польщен вашим визитом, хотя и не могу понять, что привело вас ко мне. Могу только догадываться, что это связано с неожиданной и довольно странной смертью Харрингтона Фолкнера.

— Так оно и есть, — ответил адвокат, пронзив Диксона твердым взглядом. Тот ответил холодной надменностью.

— Я веду дела Женевьевы Фолкнер уже несколько лет. Это первая жена Фолкнера. Вы наверняка об этом знаете. — И Диксон улыбнулся обезоруживающей улыбкой.

— Вы лично знали Харрингтона Фолкнера? — спросил Мейсон.

— О, да! — ответил Диксон таким тоном, словно речь шла об очевидном и хорошо известном факте.

— И вам приходилось беседовать с ним?

— Конечно! Понимаете, Женевьеве самой было неудобно поддерживать деловые связи со своим бывшим мужем. Я буду называть ее Женевьевой, если не возражаете. Естественно, она желала знать, как идут дела фирмы.

— Точнее, интересовалась прибылью фирмы?

— Разумеется, мистер Мейсон. Но надо вам сказать, что фирма всегда приносила прибыль, и немалую.

— А вам не кажется, что прибыль была слишком большой для фирмы подобного рода?

— Отнюдь. Это была не только маклерская контора. Харрингтон Фолкнер был настоящим бизнесменом. Правда, популярностью он не пользовался. Лично я тоже не одобрял его методы и не обратился бы в его фирму.

— Значит, Фолкнер в буквальном смысле слова делал деньги?

— Да, можно сказать и так.

— А что вы скажете о Карсоне?

— Карсон был просто его компаньоном, — с непосредственностью сказал Диксон, — имел равную с Фолкнером часть в деле. Одна треть принадлежала Фолкнеру, другая Карсону, третья Женевьеве.

— Собственно, вы мне так ничего и не сказали о Карсоне.

— Я сказал все, что мог.

— Вы ничего не сказали о его деловых качествах.

— Откровенно говоря, из них двоих я бы предпочел иметь дело с Фолкнером.

— Если Фолкнер был главной пружиной гбизнесе, — сказал Мейсон, — то он, должно быть, работал гораздо больше, а получал лишь треть.

— Да, конечно. И он, и Карсон получали определенную сумму. Сумму, которая была зафиксирована и одобрена судом.

— И они не имели права повысить свое жалованье?

— Без согласия Женевьевы — нет.

— А она давала хоть раз согласие?

— Нет, — коротко ответил Диксон.

— А с их стороны были попытки сделать это?

— Неоднократно.

— Насколько я понимаю, Фолкнер не испытывал нежных чувств к своей первой жене?

— Я никогда его об этом не спрашивал.

— Я полагаю, именно Фолкнеру удалось достать сумму денег, чтобы основать фирму «Фолкнер и Карсон».

— Вероятно.

— Карсон был еще молодым человеком, а Фолкнер, видимо, нуждался в свежем взгляде. Это помогло его бизнесу.

— Ничего не могу сказать по этому поводу. Я начал представлять интересы Женевьевы лишь с момента развода.

— Вы знали ее раньше?

— Нет. Но я был знаком с человеком, к которому Женевьева обратилась за помощью. Я бизнесмен, мистер Мейсон, и пытаюсь честно делать свой бизнес. Кстати, вы еще не сказали мне о цели вашего визита.

— В первую очередь мне хотелось бы узнать как можно больше о Харрингтоне Фолкнере.

— Так я и думал. Но я не вижу причин способствовать вам в этом. Несомненно, очень многие захотят узнать о делах Харрингтона Фолкнера. Но частные интересы — это одно, а законные — совершенно другое.

— Вы можете быть уверены, что я спрашиваю на законных основаниях.

— Мне бы хотелось, чтобы вы пояснили мне свои слова, мистер Мейсон.

Тот улыбнулся.

— Я, видимо, буду защищать интересы человека, — предъявившего иск Фолкнеру.

— Вы сказали «видимо»? — переспросил Диксон.

— Я еще не решил, браться ли мне за это дело или нет.

— Это еще не делает ваш вопрос законным.

— Я бы так не сказал, — ответил Мейсон.

— Мне, разумеется, не хочется препираться с адвокатом, у которого такое громкое имя, мистер Мейсон. Поэтому вы можете остаться при своем мнении, а я при своем. Если вам это не нравится, постарайтесь убедить меня в обратном.

Мейсон задал вопрос:

— Владея двумя третями акций, Фолкнер, я полагаю, полностью контролировал дела фирмы?

— Полагать вы можете все, что угодно, мистер Мейсон. Одно время я также находил это занятие довольно интересным, хотя вряд ли можно прийти к какому-нибудь твердому заключению, основываясь только на предположении. Для этого нужны факты.

— Разумеется, — ответил Мейсон. — Поэтому я и задал вопрос.

— А я предпочитаю воздержаться от ответа, — учтиво сказал Диксон.

Мейсон взглянул на поверенного.

— Иногда уклончивый ответ дает больше информации, чем категорический, мистер Диксон.

— Совершенно верно, мистер Мейсон. Я тоже не раз приходил к такому выводу. Кстати, когда я спросил вас, почему вы заинтересовались трагической смертью мистера Фолкнера, вы, по-моему, ответили, что, видимо, будете представлять некую особу, предъявившую иск к Фолкнеру. Могу я поинтересоваться, в чем состоит сущность этого иска? Почти уверен, что вы не захотите ответить мне на этот вопрос.

— Иск этот связан с составом лекарства для лечения рыбок, — заметил Мейсон.

— О, вы имеете в виду то лекарство, которое нашел Том Гридли? — поинтересовался Диксон.

— Вы, похоже, хорошо осведомлены, мистер Диксон.

— Приходится наводить справки, когда в деле замешана твоя подопечная, мистер Мейсон.

— Что ж, вернемся к нашему разговору, — продолжил адвокат. — Итак, Фолкнер прочно сидел в седле, пока Женевьева внезапно не потребовала развода. Совершенно очевидно, что она должна была получить от него свою долю.

— Это уже давно решенный вопрос, мистер Мейсон.

— Да, но это решение, должно быть, встало Фолкнеру поперек горла. Из всесильного босса он вдруг превратился в равноправного пайщика.

— Разумеется, — с известной долей самодовольства ответил Диксон. — Но с тех пор, как закон штата считает супругов равноправными партнерами, жена имеет право на получение того, что оговорено при подписании брачного договора.

— Вы разговаривали по этому поводу с Фолкнером?

— О да.

— Он рассказывал вам о подробностях?

— Конечно.

— Он сам пришел к вам и сообщил об этом добровольно?

— Но, послушайте, мистер Мейсон, вряд ли вы действительно думаете, что такой человек, как Фолкнер, станет бегать ко мне, чтобы сообщить ту или иную деталь.

— Но вы были заинтересованы в этом?

— Естественно.

— Значит, я могу предположить, что вы спрашивали его об этом?

— О тех вещах, о которых я хотел знать, да.

— И вам было интересно знать обо всем?

— Я не знаю, знал ли я обо всем, мистер Мейсон, потому что не знал, чего еще не знаю. Я знаю только то, что знаю. — И Диксон улыбнулся адвокату, желая показать, что он готов идти навстречу Мейсону, сообщив ему те сведения, которые известны ему самому.

— Могу я поинтересоваться, когда вы последний раз разговаривали с Фолкнером? Полиция рано или поздно все равно задаст вам этот вопрос:.

Диксон, не торопясь, поднес палец к лицу и начал разглядывать свой ноготь.

— Я полагаю, что вы разговаривали с ним вчера вечером.

Диксон поднял глаза.

— Что заставляет вас так думать?

— Ваша нерешительность.

— Я просто задумался.

Мейсон улыбнулся.

— Нерешительность можно назвать и задумчивостью, но она, тем не менее, остается нерешительностью.

— Правильные слова, мистер Мейсон. Очень правильные. Хочу сказать вам, что я был в задумчивости и, как следствие, в нерешительности. И я до сих пор не знаю, отвечать ли мне на ваш вопрос или подождать, пока меня не спросит об этом полиция.

— У вас есть причины не отвечать мне?

— Я сам себе задаю этот вопрос.

— Есть нечто, что вы хотели бы скрыть?

— Разумеется, нет.

— В таком случае я не вижу причин молчать.

— Возможно. Да, наверное, я смогу это сделать. Отвечу вам на вопрос.

— Итак, когда вы последний раз разговаривали с Фолкнером?

— Я действительно разговаривал с ним вчера.

— В какое время?

— Вы имеете в виду наш^личный разговор?

— Я хочу знать, когда вы*разговаривали с ним с глазу на глаз и когда по телефону.

— Что заставляет вас думать, что я разговаривал с ним по телефону, мистер Мейсон?

— Потому что вы дифференцируете личный разговор и просто разговор.

— Боюсь, мистер Мейсон, что вы играете со мной, как кошка с мышкой.

— Я все еще жду ответа, — перебил Мейсон.

— Вы, разумеется, не уполномочены официально задавать мне этот вопрос?

— Угадали.

— В таком случае предпочитаю не отвечать. Как вы будете на это реагировать?

— Очень просто, — ответил Мейсон. — Я позвоню моему приятелю лейтенанту Трэггу, сообщу ему, что вы виделись с Харрингтоном Фолкнером в день убийства, точнее, даже вечером, когда он был убит, и что вы, видимо, разговаривали с ним по телефону. На этом моя миссия закончится, и ваша дальнейшая судьба меня интересовать не будет.

Диксон снова посмотрел на свои ногти, потом кивнул, словно пришел к определенному решению. Но он продолжал хранить молчание — грузная фигура с бесстрастным лицом, восседавшая за огромным письменным столом. Потом еще раз молча кивнул, словно вел разговор сам с собой. Мейсон тоже выжидательно молчал. Наконец Диксон заговорил:

— Вы привели очень сильный аргумент, мистер Мейсон. Очень сильный. Наверное, вы отлично играете в покер. И суду, вероятно, приходится с вами очень трудно. Да, очень трудно…

Мейсон хранил молчание. Диксон снова кивнул пару раз и продолжал:

— Я уже и сам подумывал, не позвонить ли мне в полицию и не рассказать ли обо всем, что знаю. Но, с другой стороны, вы тоже рано или поздно получите эти сведения, даже если я вам их сейчас и не дам. Но ведь вы так и не сообщили мне подробно, почему вы этим интересуетесь.

Он взглянул на Мейсона, словно ожидал ответа на этот безобидный, вопрос, но тот молчал. Диксон нахмурился, посмотрел на письменный стол, затем медленно, осуждая, покачал головой, но и это не произвело на Мейсона никакого впечатления. Внезапно, словно приняв окончательное решение, поверенный положил ладони на стол и сказал:

— Мистер Фолкнер вчера разговаривал со мной несколько раз, мистер Мейсон.

— Лично?

— Да.

— Что ему было нужно?

— Это уже другой вопрос, мистер Мейсон.

— Значит, у меня есть веские причины задать его.

Диксон беспомощно поднял руки, потом забарабанил пальцами по столу.

— Хорошо, мистер Мейсон. Речь шла о сделке. Фолкнер хотел выкупить треть, принадлежащую Женевьеве.

— А вы собирались продать ее?

— За сходную цену, разумеется.

— И разница между его ценой и вашей была велика?

— Да. Понимаете, у мистера Фолкнера были некоторые мысли относительно стоимости этой трети. Откровенно говоря, мистер Мейсон, он сперва предложил, чтобы мы купили у него его долю за определенную цену. Он считал, что если мы не захотим купить у него его долю за эту цену, то он сможет купить у Женевьевы ее долю за ту же цену.

— А вы отказались?

— Конечно.

— Могу я поинтересоваться, почему?

— По очень простым причинам, мистер Мейсон. Мистер Фолкнер вел дела фирмы на очень выгодных началах. И он получал жалованье, которое не повышалось в течение пяти лет. Так же, как и жалованье мистера Карсона. Если бы Женевьева приобрела принадлежащую Фолкнеру долю, это развязало бы ему руки, и он бы, благодаря своей коммерческой жилке, быстро основал конкурирующую фирму. С другой стороны, цена, назначенная Фолкнером за одну треть, была слишком мала, чтобы мы захотели продать нашу часть.

— Отсюда и ваша размолвка?

— Это, наверное, слишком сильно сказано, мистер Мейсон. Мы просто хотели сохранить статус-кво.

— Но Фолкнер больше не хотел работать на прежних условиях?

— Эти условия были установлены, так сказать, с самого начала, когда основывалась фирма и Фолкнеру принадлежали две трети.

Мейсон моргнул.

— То есть он сам назначил жалованье партнерам, и Карсон не мог его увеличить?

— Я не знаю точно, какие там были условия, но знаю, что он не мог повысить себе жалованье без согласия Женевьевы.

— Легко можно представить, что вы навязали Фолкнеру очень невыгодные условия, — сказал Мейсон.

— Как вы знаете, мистер Мейсон, я в этом деле не являюсь главным действующим лицом, и мне нет смысла гадать, что чувствовал мистер Фолкнер.

— Итак, вчера вы его видели не один раз?

— Да.

— Выходит, уже назревал кризис?

— Да. Фолкнер собирался предпринять кое-что.

— Разумеется, — продолжал Мейсон, — если бы Фолкнер выкупил долю Женевьевы, ему бы опять принадлежала большая часть акций, а именно две трети. После этого он мог бы успешнее давить на Карсона в судебном процессе.

— Вы, как адвокат, разбираетесь в этом деле, конечно, лучше, чем я, — ответил Диксон. — Я был лишь заинтересован в том, чтобы получить как можно большую сумму для моей клиентки. В том случае, конечно, если бы сделка состоялась.

— Но вы не были заинтересованы купить долю Фолкнера?

— Откровенно говоря, нет.

— Ни за какую цену?

— Ну, тут я не могу сказать с уверенностью.

— Иначе говоря, при благоприятных обстоятельствах вы бы это сделали?

Диксон ничего не ответил.

— И это было бы чем-то вроде узаконенного грабежа, — продолжал Мейсон, словно размышляя вслух. Диксон резко выпрямился в кресле, будто получил пощечину.

— Мой дорогой мистер Мейсон, я лишь представляю интересы своей клиентки. Их любовь давно прошла. И я упоминаю об этом только для того, чтобы показать: к этой сделке не примешивались никакие сантименты.

— Вы видели Фолкнера в день его смерти несколько раз. В котором часу вы говорили с ним в последний раз?

— В последний раз я говорил с ним по телефону.

— В котором часу?

— Приблизительно… Ну, скажем, между восемью и четвертью девятого. Точнее' сказать не могу.

— От восьми до четверти девятого? — с интересом переспросил Мейсон.

— Да.-

— И что вы ему сказали?

— Сказал, что мы желаем покончить с делом сегодня. И что если мы не придем сегодня ни к какому решению, мы больше вообще не будем возвращаться к этому вопросу и оставим все как есть.

— И что ответил Фолкнер?

— Фолкнер ответил, что повидается со мной между десятью и одиннадцатью. Сказал, что собирается на банкет любителей аквариумных рыбок, а потом у него назначена еще одна встреча. Сказал также, что при встрече сделает нам последнее предложение. И если оно нас не удовлетворит, обе стороны будут считать вопрос исчерпанным.

— Он не говорил, что не один в комнате?

— Нет, не говорил.

— И разговор этот состоялся не позднее, чем в четверть девятого?

— Не позднее.

— И не раньше, чем в восемь?

— Да.

— Вы уверены в этом?

— Совершенно уверен, поскольку помню, что взглянул на часы ровно в восемь и подумал, что мне вряд ли удастся еще раз сегодня поговорить с Фолкнером.

В таком случае, может быть, это было после четверти девятого?

— В четверть девятого, мистер Мейсон, я включил радио, потому что меня интересовала радиопередача, начавшаяся в восемь пятнадцать. Я хорошо это помню.

— Вы не сомневаетесь, что разговаривали именно с Фолкнером?

— Ни секунды.

— Но Фолкнер не сдержал своего обещания и не приехал к вам.

— Да. Не приехал.

— Вас это, наверное, обеспокоило?

— Конечно, обеспокоило, — ответил Диксон, проведя по волосам толстыми пальцами. — Ответ на ваш вопрос очевиден. Меня это обеспокоило и рассердило.

— И вы не позвонили Фолкнеру?

— Разумеется, нет. Я хотел выдержать характер. Не хотел показывать свою заинтересованность. В противном случае мне не удалось бы заключить с ним выгодную сделку.

— Вы точно можете припомнить, что говорил Фолкнер по телефону?

— Да. Он сказал, что у него запланировано важное заседание и он сию минуту отправится туда. Что после этого собрания он съездит еще на одну встречу, а напоследок решит вопрос с нами.

— И что вы ему ответили?

— Я сказал ему, что моему клиенту неудобно решать этот вопрос сегодня, так как сегодня среда, но он ответил мне, что все равно заглянет ко мне между десятью и одиннадцатью.

— Вы не можете сказать мне цену, которую вы определили для продажи?

— Я не думаю, что это относится к делу, мистер Мейсон.

— А цену, которую вам предлагал Фолкнер?

— Это тоже не имеет отношения к делу, мистер Мейсон.

— А разницу между вашим и его предложением?

— Она была довольно значительной.

— Когда Фолкнер был здесь сам?

— Последний раз он заскочил на несколько минут около трех часов.

— К тому времени вы уже сделали Фолкнеру свое предложение?

— Да.

— А он вам — свое?

— Да.

— Вы долго разговаривали?

— Не больше пяти минут.

— Фолкнер видел свою первую жену?

— В те минуты нет.

— А в течение дня?

— Кажется, да. Встретился с ней случайно. Он разговаривал со мной около одиннадцати часов утра и, насколько мне помнится, встретился с Женевьевой у подъезда.

— Они беседовали?

— Думаю, да.

— Могу я спросить, о чем?

— Я этого не знаю, мистер Мейсон.

— Может быть, я сам могу поговорить с Женевьевой?

— А вам не кажется, что вы слишком многого хотите?

— И тем не менее, я хочу видеть Женевьеву Фолкнер, — сказал Мейсон.

— Вы, случайно, не защищаете интересы человека, которого обвиняют в убийстве Фолкнера?

— Насколько мне известно, еще никто не обвиняется в убийстве.

— Но вы, наверное, уже предполагаете, кто может быть обвинен в этом?

— Конечно.

— И этот человек может стать вашим подзащитным?

Мейсон улыбнулся.

— Мне могут сделать такое предложение, мистер Диксон.

— В таком случае, все это мне не нравится.

Мейсон многозначительно промолчал. Диксон сказал:

— О подобных вещах можно говорить с адвокатом, который возбуждает дело, касающееся собственности Фолкнера, но не с адвокатом, который представляет интересы человека, обвиняющегося в убийстве.

— Даже в том случае, если эти обвинения необоснованные? — упросил Мейсон.

— Этот вопрос мы предоставим решать суду присяжных, — самоуверенно заявил Диксон.

— Я и не собираюсь решать этот вопрос вместо суда присяжных, — ответил Мейсон. — Единственное, чего я хочу, — это повидаться с Женевьевой Фолкнер.

— Боюсь, что это невозможно.

— Разве она не заинтересована в решении вопроса о собственности?

Диксон уставился на стол.

— Почему вы об этом спросили, мистер Мейсон?..

— Значит, заинтересована?

— Да. Но мотивов для убийства у нас никаких не было, если вы на это намекаете.

Мейсон усмехнулся.

— Я ни на что не намекал.

Внезапно дверь распахнулась, и в кабинет вошла женщина — самоуверенная и надменная. Казалось, она привыкла здесь повелевать. Диксон нахмурился.

— Я же не назначал вам сегодня встречи, мисс Смит, — сказал он.

Мейсон повернулся к вошедшей. Это была симпатичная женщина лет сорока пяти. Адвокат заметил, что на какое-то мгновение у нее на лице появилось удивленное выражение, и сразу же поднялся с кресла.

— Может быть, вы присядете, миссис Фолкнер?

— Нет, благодарю вас. Я… Я…

Мейсон повернулся к Диксону:

— Простите меня за смелость.

Тот понял, что имя Смит было выбрано неудачно, и выдавил:

— Женевьева, дорогая, это Перри Мейсон, адвокат, довольно настойчивый. Он пытался узнать обо всем, что касается Фолкнера. Он попросил у меня разрешения "повидаться с вами, но я ответил ему, что не считаю эту встречу необходимой.

Мейсон перебил его:

— Если Женевьеве Фолкнер есть что скрывать, то это рано или поздно все равно выйдет наружу, Диксон, и вы будете…

— Ей нечего скрывать.

— Вы увлекаетесь золотыми рыбками? — спросил Мейсон у Женевьевы Фолкнер.

— Нет, — ответил за нее Диксон.

Миссис Фолкнер улыбнулась Мейсону и сказала:

— А вы, судя по всему, интересуетесь ими. Ну, хорошо, джентльмены, я ухожу и вернусь, когда мистер Диксон будет свободен.

— Я тоже ухожу, — сказал Мейсон, поднимаясь и раскланиваясь. — Никак не ожидал, что у мистера Фолкнера была такая симпатичная первая жена.

— Видимо, Фолкнер этого не понимал, — сухо сказал Диксон и поднялся, давая понять, что разговор окончен.

Мейсон еще раз поклонился и вышел из кабинета.