Закат окутал, словно мантией, тихие воды залива, когда Мейсон, Делла Стрит и Пол Дрейк шли по доскам пристани, всматриваясь в лес стройных мачт, которые время от времени колыхались на легкой зяби, поднятой проходившими тут моторными лодками.

Откуда-то издалека слышались звуки аккордеона, и надтреснутый баритон сентиментально выводил мелодию старинной баллады. Потом пение прекратилось, но аккордеон продолжал играть.

— По-моему, это он, — сказал Пол Дрейк. — Говорят, что он каждый вечер проводит час-другой, играя на аккордеоне и распевая старинные песни. Рассказывают, что он когда-то был сильно влюблен в одну девушку, которая умерла, и с тех пор живет одиноко, верный ее памяти, и поет песни, какие певал ей в пору своего ухаживания. Если ты вручишь ему повестку в суд, Перри, неизвестно еще, как эта история может подействовать на чувствительное сердце. Да, с такой «приправой» рассказ о запечатанной бутылке с письмом внутри пресса просто вырвет у тебя из рук!..

— Я не хочу отдавать это прессе, — возразил Мейсон. — Мне это нужно как вещественное доказательство. А теперь я настолько изверился в моей клиентке, что почти не сомневаюсь в том, что она в субботу вечером прихватила все-таки какие-то драгоценности. Ну ладно, подождем и посмотрим, что за неприятные сюрпризы приготовил нам Клод Глостер.

Они прошли довольно большой отрезок пути вдоль длинного пирса и наконец увидели фигуру седого моряка, сидевшего на носу опрятной рыбачьей лодки и игравшего на аккордеоне. Его лицо, обветренное и загрубевшее от соленых брызг, было изборождено глубокими морщинами.

Делла Стрит положила руку на плечо Перри Мейсона, прошептав: «Подождите, пока он кончит».

Втроем они стояли под защитой ветхого сарая, почти не видимые в его тени, прислушиваясь к старым мелодиям, бывшим в моде лет сорок назад.

Наконец песня закончилась. Мужчина поставил аккордеон на колено, поднял голову и посмотрел на запад, где догорал последний отблеск дневного света, отдавая небо во власть вечерней звезды — такой яркой, что ее отражение прочерчивало по воде сверкающую золотую нить.

Моряк услышал шаги, когда они вышли из своего укрытия, поднял глаза и с любопытством посмотрел на пришедших.

Мейсон, выйдя вперед, представился сам и назвал своих спутников.

Кадиц пристально посмотрел на них, кивнул и на мгновение опять повернул голову к закату.

— Здесь очень поэтично в сумерки, не правда ли? — участливо произнесла Делла Стрит.

— Мы хотели задать вам, сэр, несколько вопросов про ту бутылку, — начал Мейсон. — Ту, что вы нашли, с письмом внутри.

Кадиц посмотрел на него, но опять ничего не сказал.

— Вам, наверное, не хочется возвращаться в сегодняшний день, разговаривать после того, как вы жили старыми воспоминаниями, — горячо сказала Делла Стрит. — Простите, что нарушили ваш покой…

Кадиц неожиданно шагнул к перилам и выплюнул длинную струю табачного сока в воду, потом повернулся к ним:

— Не в этом дело, мэм, это проклятый табак! А что такое вы говорите про бутылку?

Пол Дрейк поймал взгляд Мейсона. Делла Стрит перехватила этот взгляд и улыбнулась, а Мейсон сказал:

— Мне надо знать, что именно случилось. Мне надо знать все про то, как вы нашли эту бутылку, где она была и что вы с ней сделали.

Питер Кадиц немного подумал, потом выплюнул остаток жвачки, провел языком по зубам, чтобы убедиться, что во рту чисто, сплюнул еще раз и повернулся лицом к нежданным посетителям.

— Я независим. Я не люблю цивилизацию.

— А кто ее любит, сэр? — с усмешкой отозвался Мейсон.

— Мне представляется, — продолжал Кадиц, — что человек уж слишком гонится за цивилизацией, и его обкладывают налогами и за то, и за это, так что ему приходится работать все больше и больше, чтобы иметь деньги на уплату этих самых налогов.

— Вас беспокоят налоги? — спросил Мейсон.

— Не налоги, а то бремя, какое цивилизация накладывает на человека. У вас, скажем, плохая работа, вы зарабатываете небольшие деньги, и вот вы получаете работу получше, и вам уже присылают счета из чистки и из прачечной. Чтобы платить за все это, вы должны найти более высокооплачиваемую работу, и, к тому времени, как вы этого добились, вы начинаете вращаться в обществе вам подобных, а это значит, с целью получить еще более выгодную должность…

— Не надо, — усмехнулся Пол Дрейк. — Вы меня просто убиваете своими пессимистическими рассуждениями.

Пит Кадиц окинул взглядом хорошо одетого Пола Дрейка.

— Черта с два, я убиваю! Вы сами себя убиваете.

— Продолжайте, Пит, — попросил Мейсон, заинтересовавшись. — Как же поступаете вы?

— А как мне нравится, — ответил Кадиц.

— Может быть, поделитесь со мной вашим рецептом? — спросил Дрейк.

— Говорю же вам, — ответил Кадиц, — я прошел суровую школу. Начал я в упаковочном отделе большого завода, передвигая с места на место ящики. В свободное время стал изучать торговое дело, хотел стать продавцом. Стал им. Затем стал помощником директора магазина. Потом директором. Потом у меня открылась язва, потом я влюбился, и… о дьявол, какой толк?..

Он повернулся лицом к океану и застыл так, облокотись о перила и вглядываясь в темную журчащую воду. Потом опять круто повернулся к посетителям.

— О’кей! Я послал все к черту. К тому времени у меня после уплаты всех моих долгов осталось несколько пятидолларовых галстуков, несколько шелковых сорочек, коллекция пижам, пять костюмов, сшитых у дорогих портных… ну, вы можете себе представить…

— Ну а то письмо, — начал было Дрейк, но Мейсон толкнул его локтем в бок, и он сразу замолчал.

— Так вот, — сказал Кадиц, — я нашел лодку, которая продавалась. Мне удалось собрать немного денег за комиссионные товары, которые подвернулись как раз в это время, и на них я купил лодку. У меня осталось еще немного денег на жизнь. Меня уговаривали заняться коммерческим рыболовством. Тогда бы мне понадобилась команда, газолин, лед… И я спросил, что я стану делать с выловленной рыбой. И мне ответили: продавать, разумеется. Тогда я спросил, что я стану делать с вырученными деньгами. И мне объяснили, что на них я буду покупать еду, газолин, платить жалованье команде и ловить больше рыбы.

— И что вы сделали? — спросил Мейсон.

— А я начал работать в одиночку, и, так как я сам стал собственной командой, мне не приходилось платить себе жалованье. А когда я поймал pbi6y, то вместо того, чтобы продать ее на еду публике, я купил эту рыбу сам у себя, и, так как я должен был заплатить за нее самому себе, мне не пришлось ничего платить. А потом я рыбу съел.

— Звучит просто, — сказал Мейсон.

— А это и есть чертовски просто, — заметил Кадиц.

— И давно вы так живете? — спросил Мейсон.

— Достаточно давно, чтобы избавиться от язвы и стать здоровым и счастливым. А клоню я вот к чему: поскольку я состою в экономических взаимоотношениях только с самим собой, работаю для себя, эксплуатируя свой собственный труд, получая жалованье от самого себя, продавая рыбу самому себе, то…

— Разве вы не нуждаетесь ни в каких деньгах? — спросил Пол Дрейк.

— Да, вы ведь понимаете, — заметил Пит Кадиц, — ниоткуда извне деньги ко мне не поступают, так что мне приходится довольствоваться малым. Я делаю ловушки для крабов, но у меня нет денег, чтобы покупать для них дерево. Я нахожу нужное мне дерево в воде. Я брожу кругом, нахожу раковины, делаю из них украшения и продаю их; вылавливаю забавные куски дерева, вырезаю из них безделушки и продаю их яхтсменам. Я плаваю везде, где мне вздумается. Иногда мне приходится заливать бензин в бак, но большей частью я использую ветер. Ветер — свободная стихия и несет тебя куда захочет. Не всегда по расписанию, но на кой черт оно нужно, расписание? Живя такой жизнью, какую веду я, мне не надо беспокоиться о часах и календарях.

Мейсон понимающе кивнул.

— Так что, — продолжал Кадиц, — немного ниже тут есть небольшой заливчик в форме полумесяца, с песчаным дном и очень подходящими очертаниями для задержки плавника. Не знаю, почему именно здесь он скапливается, разве что благодаря течению, ветру и направлению приливов… Это способствует тому, что маленькая бухточка всегда забита плавником. И если что-нибудь плавает вблизи того места, оно непременно прибьется к этой бухточке.

Когда на море штормит, на бухточку накатываются громадные волны, и вода поднимается высоко, но в штиль вы можете скользить там даже на скифе, если умеете с ним управляться. И всегда можете найти там плавник, из которого делаются ловушки для крабов. Там найдете и дрова, и обломки потерпевших крушение судов, и выброшенные за борт предметы, и все такое прочее…

Ну вот, я делал ловушки для крабов, и почти неделю стояла хорошая, тихая погода. Я поставил лодку на якорь у берега залива, а сам плавал взад-вперед вдоль берега на скифе, прочесывая пляжи, и подбирал разную мелочь, отвозя все на лодку.

— Бухточка большая? — спросил Мейсон.

— Просто крошечное местечко, приютилась возле покатого берега. Она почти никому не известна. Ну вот, я шел на своем скифе вдоль линии отлива и очень внимательно смотрел, потому что только что перед тем вычистил пляж. И тут я заметил ту бутылку. Я взял ее, хорошенько рассмотрел и увидел, что она закупорена, а внутри лежит какая-то бумага, вроде как письмо, и сквозь стекло видно, что это почтовая бумага со штампом «Сейер-Белл».

Ну, тогда я отправился к яхтсменам, туда, где они стояли на якоре. Они, бывало, потешались надо мной. А некоторые меня жалели. Бедняги, если бы они только знали, как я их жалею. Трудятся без передышки, чтобы угнаться за экономикой рыбного промысла или за конкурентами по бизнесу, повесили себе не шеи этот жернов, а он крутится все быстрей и быстрей.

Ну, во всяком случае, я знаю многих яхтсменов. Я им продаю разные разности: наживку, крабов, иной раз какой-нибудь интересный экземпляр плавника, раковины и всякие такие штуки. Думаю, что я знаю столько яхтсменов, сколько их есть на побережье, а они все знают и любят меня.

Ну вот, я уже тогда хорошо прочистил пляж, поэтому сел на свою яхту и поплыл в Сан-Диего, нашел телефонную будку и позвонил Джорджу Олдеру. Рассказа)! ему, что нашел бутылку с каким-то письмом и что она, по-видимому, была выброшена за борт с его яхты. Сперва он не очень заинтересовался моим рассказом, но затем его стало разбирать любопытство, и он предложил мне принести ему эту бутылку, а он мне заплатит за беспокойство и потраченное время… Ну вот… так я и сделал.

— И что произошло дальше? — спросил Мейсон.

— Он при мне вынул из бутылки письмо, прочитал его, а потом дал мне пятьдесят долларов, спросил, прочитал ли я это письмо, а я ему сказал, что не мое дело читать чужие письма, и тогда он дал мне еще сто долларов.

Кадиц отвернулся и опять посмотрел на океан.

Мейсон подождал несколько секунд, но Кадиц не поворачивался, словно забыл о нем. Молчание становилось тягостным.

— Как лежала в воде бутылка? — спросил Мейсон, обращаясь к затылку Кадица.

— Вроде как наискосок, половина в песке, половина наружу, и наружная часть загрубела от песка, который на нее наносило ветром. Ну, вы ведь знаете, когда стекло постоянно покрывается песком, а потом ветер его сдувает, оно становится вроде как матовое.

— Значит, Олдер дал вам пятьдесят долларов?

— Совершенно верно.

— А потом, через некоторое время, еще сто?

— Ага… еще сотню.

— Олдер умер, — сказал Мейсон. — Вы теперь можете быть свободны от своих обязательств перед ним, Пит.

— Что вы имеете в виду?

— Я вот что имею в виду, Пит, — сказал Мейсон. — Если вы действительно нашли эту бутылку так, как вы рассказали, то вы положили ее в свою лодку, а затем, когда в следующий раз очутились возле яхт и увидели «Сейер-Белл», стоявшую на якоре, вы сели в ваш скиф, подгребли к нему и решили повидаться с Олдером, а в разговоре с ним упомянули мимоходом о найденной бутылке. Человек, который сбросил с себя оковы цивилизации, как это сделали вы, не станет затруднять себя телефонным звонком и сообщать, что он нашел бутылку, а…

Кадиц круто повернулся к Мейсону.

— Вы что же, считаете, что я лгу? — вызывающе спросил он.

Мейсон смерил его взглядом, отмахнулся от его воинственной напористости и с обезоруживающей улыбкой, добродушно сказал:

— Пит, вы не только лжете, но и делаете это ужасно плохо. Вы не умеете лгать!

Кадиц шагнул было к адвокату, потом вдруг гнев его мгновенно улетучился, воинственность как рукой сняло, и улыбка медленно расползлась по его лицу.

— О’кей, — сказал он, — говорите, я слушаю.

— Я догадываюсь, — сказал Мейсон, — что вы, Пит, прочли это письмо, узнали, что в нем написано, а после того как прочли, поняли, что Олдер заинтересуется им, поэтому и отнесли письмо ему. А Олдер, когда узнал, что вы прочли его, дал вам пятьдесят, а потом еще сто долларов и взял с вас обещание, что вы забудете про письмо в бутылке.

— Поговорите-поговорите, сэр, а я послушаю, — сказал Кадиц.

— А что бы вы сделали, если бы вам пришлось давать в суде свидетельские показания? — неожиданно спросил Мейсон.

— Ну и хитрый же вы адвокат! — с минуту подумав, ответил Кадиц. — Сейчас я вам ничего не скажу. Если я и договорился о чем-нибудь с Джорджем Олдером, то постараюсь оправдать его ожидания, но про показания в суде речь не шла. Если мне придется встать на место свидетеля, я — о, дьявольщина! — я скажу правду.

Мейсон вынул из кармана сложенную вчетверо бумагу.

— Кадиц! — сказал он. — Это повестка, которой я вызываю вас в суд завтра к десяти часам утра для дачи свидетельских показаний по делу «Народ Калифорнии против Дороти Феннер». Мы не сможем воспользоваться вашими показаниями завтра утром, однако вы все равно должны явиться в суд согласно требованию этой повестки. Вы свидетель защиты, и вам не нужно рассказывать кому бы то ни было про наш сегодняшний разговор или про то, что вы намерены показать как свидетель. Я не могу сейчас дать вам денег больше, чем дозволено по закону, чтобы не получилось, будто я собираюсь вас подкупить. Но я дам вам деньги на поезд, на котором вы сможете добраться до суда, а кроме того, вам заплатят и за потраченное время.

Кадиц взял повестку, сложил ее, сунул в карман брюк.

— Вот какая чертовщина получается, когда свяжешься с цивилизацией! Недаром я думал, что уж очень легко заработал эти сто пятьдесят долларов!

— Вы приедете? — спросил Мейсон.

— Приеду, — ответил Кадиц. — Противно мне все это до черта, но приеду.