Зал суда был забит до отказа, когда появился судья Маркхэм.

— Встать, суд идет, — объявил судебный пристав.

Присутствующие поднялись со своих мест и продолжали стоять, пока судья Маркхэм шел к своему креслу, а пристав произносил традиционную формулу, открывающую заседание суда.

Судья Маркхэм занял свое место, стукнул молотком по столу, и присутствующие, адвокаты, присяжные и обвиняемые сели.

Атмосфера в зале была накалена, но симпатии всех были на стороне обвинения.

Человек инстинктивно старается встать на сторону слабого, но это отдельно взятый человек. Психология толпы отличается от психологии личности, и эта психология стаи велит разорвать слабейшего и уничтожить раненого. Человек может симпатизировать гонимому, но хочет оставаться на стороне победителя.

Результаты эксперимента были доведены до сведения широкой общественности на страницах всех газет города. В этом волнующем и впечатляющем действе было что-то от азартной игры. Защита многим рисковала, делая ставку на единственный факт. И это в природе человека сбиваться в стаи и, затаив дыхание, смотреть, как другие делают большие ставки на единственную карту.

Поэтому читающая публика жадно глотала газетные отчеты о результатах эксперимента. Исход дела считался предрешенным. Дон Грейвз отстоял свою способность определить, кто находился в кабинете, с того же самого места и в точно такой же обстановке, что и в день убийства.

Зрители в зале суда оторвали свои взгляды от свидетелей и обратили их на обвиняемых. Особенно жадно они разглядывали стройную и изящную фигурку Фрэнсис Силейн.

Ветераны, закаленные во многих судейских битвах, подтвердят, что это самый зловещий признак. Поначалу внимание присутствующих бывает устремлено на обвиняемых. Они с любопытством вытягивают шеи, следят за выражением лиц обвиняемых, пытаясь подметить на них какие-либо чувства. Обычным людям просто нравится наблюдать за обвиняемым, представлять его в той обстановке, в какой было совершено преступление, и пытаться угадать, виновен или не виновен подсудимый, исходя при этом из личных впечатлений.

Потом, когда судебный процесс уже набрал ход, внимание аудитории переключается на раскрытие самого преступления, на прения сторон. Она наблюдает за свидетелями, за судьей, за адвокатами, изощряющимися в юридической аргументации. И до тех пор, пока исход дела не ясен, аудитория будет продолжать следить за этими актерами разворачивающейся перед ними драмы.

Но если что-то возводит свидетельские показания в ранг непреложной истины, исчезает элемент неизвестности, зрители убеждаются в виновности подсудимого, и их взгляды автоматически переместятся на него. Теперь они не пытаются представить его в момент преступления, а глядят на него с тем нездоровым любопытством, с каким люди смотрят на приговоренного к смерти. Им нравится тешить себя мыслями о том утре, когда безжалостные руки вырвут заключенного из его камеры и поволокут в последнюю дорогу.

Приговор толпы. Это то, чего страшатся все адвокаты. Большие пальцы опущены вниз. И это означает, что все решено. Преступник осужден.

Не бывало того, чтобы адвокат-ветеран, собаку съевший на распутывании сложнейших дел, не оценил этого критического момента переключения внимания. Подсудимые не понимают этого ужасного предзнаменования, часто они улыбаются, видя, что на них направлены взоры всех присутствующих. Но адвокат, сидящий за столом, спокойный и серьезный, в окружении томов юридической литературы, в душе содрогается от этого молчаливого приговора.

В этом деле молчаливый приговор означал: оба подсудимых виновны в убийстве первой категории, ходатайства присяжных о смягчении наказания не последует.

Ровный голос судьи Маркхэма нарушил напряженную тишину зала.

— На свидетельском месте находился мистер Дон Грейвз, — напомнил он, — и подвергался перекрестному допросу. Дело было отложено слушанием на прошлой неделе в соответствии с соглашением о проведении следственного эксперимента при участии этого свидетеля. Эксперимент был предложен защитой, и обвинение дало свое согласие.

Джентльмены, как я понимаю, результаты этого эксперимента должны послужить вещественным доказательством?

Клод Драмм поднялся со своего места и произнес усмехаясь:

— Этот эксперимент был проведен со всей беспристрастностью по отношению к защите, по требованию защиты и в соответствии с соглашением. В нем участвовал свидетель в обстановке, идентичной той, что была во время совершения преступления, и я прошу, чтобы это было признано вещественным доказательством.

Судья Маркхэм посмотрел на Перри Мейсона.

Перри Мейсон поднялся со своего места.

— Если суд позволит, — сказал он, — то с нашей стороны нет возражений. Это, однако, не является частью моего перекрестного допроса. То есть это должно стать следствием повторного прямого допроса этого свидетеля, а значит, этот вопрос, собственно, не стоит перед судом в данный момент. Но, когда этот вопрос встанет перед судом и если окружной прокурор решит допросить этого свидетеля по результатам эксперимента, я со своей стороны не стану возражать при условии, однако, что мне будет предоставлено право провести перекрестный допрос различных свидетелей по вопросу о фактах, имевших место при проведении эксперимента.

Про судью Маркхэма говорили, что не родился еще адвокат, который смог бы вызвать удивленное выражение на его лице, когда тот заседает в суде. Теперь же судья Маркхэм уставился на Перри Мейсона так, будто силился прочесть, что же скрывается в голове этого адвоката защиты, и взгляд судьи стал задумчивым.

Перри Мейсон спокойно и бесстрастно выдержал этот взгляд.

— Могу я продолжить перекрестный допрос свидетеля? — спросил он.

— Продолжайте, — резко ответил судья Маркхэм.

— Вы знакомы с деловыми операциями Эдварда Нортона? — монотонным голосом поинтересовался Перри Мейсон.

— Мне они известны в полном объеме, — ответил Дон Грейвз.

— Значит, вам известно, когда истекает срок страхового полиса, лежавшего на столе Эдварда Нортона? — спросил Перри Мейсон.

— Да.

— Когда же истекает срок этого страхового полиса?

— Двадцать шестого октября сего года.

— Так! Значит, страховой полис истек всего три дня спустя после убийства Эдварда Нортона?

— Верно.

— Это верно, мистер Грейвз, что вы враждебно и предубежденно относитесь к обвиняемой Фрэнсис Си-лейн из-за того, что она вышла замуж за Роберта Глисона?

Вопрос прозвучал неожиданно, и в зале послышался шум, указывающий на мгновенный всплеск внимания.

— Это неправда! — взволнованно запротестовал Дон Грейвз. — Я все сделал для того, чтобы имя Фрэнсис не упоминалось. Я даю показания только потому, что меня вызвали в суд.

— И вы не чувствуете предубеждения по отношению к Фрэнсис Силейн по какой-либо другой причине?

— Никакого.

— Или против Роберта Глисона?

— Нет. Я не испытываю дружеского расположения к Роберту Глисону, потому что я с ним едва знаком. Что касается мисс Силейн, то это другое дело. Я бы не сказал ни слова в этом зале, что могло бы связать ее имя с убийством Эдварда Нортона, если бы не знал, вне всяких сомнений, что все, что я сказал, — истинная правда.

— Больше вопросов нет, — сказал Перри Мейсон и уселся с видом человека, потерпевшего поражение.

Клод Драмм поднялся и произнес с легкой торжествующей насмешкой:

— У меня есть несколько вопросов в порядке повторного прямого допроса. При перекрестном допросе, мистер Грейвз, вас спрашивали, проводили ли вы когда-нибудь эксперимент в условиях, идентичных тем, что сопутствовали убийству Эдварда Нортона, с целью определить, способны ли вы различить людей в той комнате, где был убит Эдвард Нортон.

— Да, — подтвердил Дон Грейвз, — мне задавали этот вопрос.

— Раз вам задавали подобный вопрос, — настаивал Клод Драмм, — то ответьте, пожалуйста, проводили ли вы такой эксперимент в идентичных условиях?

— Да, — ответил Дон Грейвз.

— Опишите обстановку, в которой проводился эксперимент, и расскажите о его результатах, — предложил Клод Драмм.

— Эксперимент проводился ночью, — медленно тихим голосом начал рассказывать Дон Грейвз, и зрители затаили дыхание. — В кабинете Эдварда Нортона находились трое мужчин и две женщины. Одна из женщин была в черном платье, другая — в розовом. На дном из мужчин был костюм из голубой саржи, на втором — из твида, на третьем — клетчатый шерстяной костюм. Я был знаком с каждым из мужчин, но женщин прежде никогда не видел. Присутствовали представители прессы, а также мистер Драмм, помощник окружного прокурора, и Перри Мейсон, адвокат защиты.

— Что произошло? — спросил Клод Драмм.

— Потом, — продолжал Грейвз все тем же тихим напряженным голосом, — мы сели в автомобиль и поехали вверх по извилистой дороге, которая пересекает холмы в направлении проспекта. Когда судья Перли доехал до того места, где в ночь убийства я издал восклицание, он дал сигнал. Я оглянулся и продолжал смотреть до тех пор, пока машина не свернула за поворот, а дом не скрылся из виду.

— Что вы увидели? — продолжал допрос Клод Драмм.

— Я увидел женщину, ту, что в розовом платье. Она стояла точно так же, как стояла Фрэнсис Силейн, когда убили мистера Нортона, и я увидел мужчину в костюме из голубой саржи. Он держал дубинку над стулом, на котором сидел мистер Нортон в ночь убийства.

— Приступайте к перекрестному допросу, — торжествующе предложил Клод Драмм.

Перри Мейсон спросил, растягивая слова:

— Вы не все рассказали. Не так ли, мистер Грейвз?

— Все, сэр, все, что важно.

— Разве там не было какого-то репортера, который мешал вам и немного вас задержал? — подсказал Перри Мейсон.

— Верно, сэр. Там был парень, которого звали Не-верс, насколько я припоминаю, который настаивал на изменениях в проведении эксперимента. У меня не было полномочий на изменение условий эксперимента. Они были оговорены между вами и мистером Драимом, и я так ему и сказал. Но он продолжал цепляться ко мне и даже ухватил меня за пальто.

— Где находились мы в это время? — спросил Перри Мейсон.

— Вы сидели внизу в автомобиле.

— Как вам удалось в конце концов от него освободиться? — поинтересовался Мейсон.

— Я обратился к мистеру Драмму, и он сказал мне совершенно определенно, что никаких изменений в условиях эксперимента не будет. Когда этот репортер услышал, что сказал мистер Драмм, он, похоже, понял, что не прав, и отпустил меня.

Зрители, изо всех сил вытягивавшие шеи, чтобы не пропустить ни слова, теперь удивленно переглядывались.

— У меня все, — сказал Перри Мейсон.

— Вызывайте следующего свидетеля, мистер Драмм, — велел судья Маркхэм.

— Минутку, ваша честь, — перебил Перри Мейсон. — Прежде чем мы продолжим, мне бы хотелось вызвать Артура Кринстона для повторного перекрестного допроса.

— Хорошо, — согласился судья Маркхэм. — Процедура не совсем обычная, но при данных обстоятельствах, поскольку ход процесса находится под контролем и в ведении суда, я разрешу вам вызывать для перекрестного допроса любого свидетеля, какого вы захотите. Суд не прошел мимо того факта, что вскрылись новые обстоятельства после вашего очень короткого перекрестного допроса других свидетелей.

Судья Маркхэм не мог удержаться, чтобы не сделать ударение на словах, характеризующих краткость перекрестного допроса; ударение, в котором слышался судейский упрек адвокату, с такой легкостью прекращающего перекрестный допрос важных свидетелей в деле об убийстве.

Артур Кринстон выступил вперед, лицо его было мрачным, взгляд серьезным.

— Вас уже привели к присяге, — сказал ему Перри Мейсон. — Просто займите место для свидетелей, мистер Кринстон.

Мистер Кринстон сел, скрестил ноги и повернулся лицом к присяжным.

— Мистер Кринстон, — сказал Перри Мейсон, — было ли у вас совещание с мистером Нортоном в ночь убийства?

— Да, сэр. Я уже давал показания по этому вопросу.

— Конечно. Вы появились, как я полагаю, в семь минут двенадцатого, а уехали около одиннадцати тридцати?

— Да, — ответил мистер Кринстон и по собственной воле принялся объяснять: — Я могу точно назвать время своего прибытия, потому что мистер Нортон строго придерживался правила — на встречу с ним нужно приходить вовремя. Я опоздал на семь минут, и он с сарказмом мне на это указал.

— Понятно, — сказал Перри Мейсон. — А с семи минут двенадцатого до одиннадцати тридцати вы беседовали с мистером Нортоном?

— Да, сэр.

— На самом деле, мистер Кринстон, не была ли ваша беседа, скорее, ссорой?

— Нет, сэр, не думаю, что могу добавить что-нибудь еще к тому заявлению, что я сделал прежде, по поводу содержания нашей беседы.

— Мистер Кринстон, ваша фирма задолжала Трастовому сберегательному банку Уилера около девятисот тысяч долларов?

— Да, сэр.

— А ваши вклады в этот банк составляют всего семьдесят пять тысяч долларов?

— Да, сэр, примерно такую сумму.

— Однако у вас имеются вклады на сумму в восемьсот семьдесят шесть с лишним тысяч долларов в Приморской второй национальной трастовой компании и вклады на сумму в двести девяносто три тысячи долларов в Торговом и сельскохозяйственном национальном банке?

— Да, сэр.

— Итак, мистер Кринстон, разве не является фактом то, что эти девятьсот тысяч долларов были взяты в Трастовом сберегательном банке Уилера по письменному обязательству, на котором стоит только ваша подпись, без ведома мистера Нортона, и эти деньги вы использовали не для целей фирмы, а для спекуляции на бирже?

— Нет, сэр! — возмутился Артур Кринстон. — Это не так.

— Зачем было фирме брать девятьсот тысяч долларов из одного банка, когда у вас свыше миллиона в других банках?

— Это из-за определенных деловых операций. Мы собирались сделать крупные приобретения и решили сохранить наличность примерно на эту сумму на вкладах в других банках. Мы не хотели брать в каких-то конкретных банках, потому что хотели, чтобы наличность в этих банках была всегда под рукой. Если бы мы дали запрос в те банки и выгребли всю свою наличность, от нас потребовали бы объяснений. Поэтому, поскольку Трастовый сберегательный банк Уилера очень хотел открыть нам счет и намекнул, что мы можем иметь неограниченную сумму под краткосрочный кредит, мы взяли деньги у них.

— Не является ли фактом то, что сроки платежа по этим векселям Трастового сберегательного банка Уилера подоспели как раз за два дня до смерти мистера Нортона?

— Полагаю, что так, сэр.

— И банк по почте послал уведомления, так?

— Полагаю, что так, сэр.

— И разве не является фактом то, что мистер Нортон получил одно из таких уведомлений в тот день, когда он был убит?

— Не могу вам точно сказать, сэр.

— И разве не является фактом то, что именно в этот день мистер Нортон впервые узнал о задолженности фирмы этому банку?

— Нет, сэр.

— И не является ли фактом то, что мистер Нортон вызвал вас на совещание в этот вечер для того, чтобы сообщить вам о том, что он, мистер Нортон, дал вам срок до вечера для возмещения ущерба фирме, а поскольку вы этого сделать не смогли, то он собирается известить полицию?

Присутствующие в зале видели, что мистер Кринстон явно обеспокоен. Он побледнел, а костяшки пальцев побелели, когда он сжал кулак, но голос его оставался по-прежнему спокойным и ровным.

— Вовсе нет, — резко ответил он.

— И разве не является фактом то, — настаивал Перри Мейсон все тем же ровным невозмутимым тоном, — что когда вы сообщили мистеру Нортону, что не смогли возместить ущерб и не сможете этого сделать, он снял телефонную трубку, вызвал полицейское управление и сказал: «Говорит Эдвард Нортон. Хочу сообщить о преступлении»? Или что-то в этом роде?

— Нет, сэр, — выпалил Артур Кринстон, и в первый раз голос выдал его напряженное состояние.

— И разве не является фактом то, — продолжал Перри Мейсон, медленно поднимаясь со своего места, — что, когда он произнес эти слова, вы ударили его дубинкой по голове и разбили ему череп?

— Возражаю! — воскликнул Клод Драмм, вскакивая со своего места. — Этот допрос слишком далеко зашел. Нет никаких оснований для того…

— Протест отклоняется, — объявил судья Маркхэм. — Отвечайте на вопрос, мистер Кринстон.

— Нет, ничего подобного я не делал! — закричал Артур Кринстон.

Перри Мейсон стоял, уставившись на Артура Крин-стона, и тут только до всех находившихся в зале суда дошла вся значимость этого вопроса и все, что из этого следует. Все затаили дыхание, и в зале воцарилась мертвая тишина.

— И разве не является фактом то, — не отступал Перри Мейсон, — что вы тогда опустили трубку обратно на рычаг, дрожа от страха, огляделись и внезапно осознали, что Эдвард Нортон назвал свое имя, когда звонил в полицейское управление, и сказал, что хочет сообщить о преступлении, — разве вы тогда не поняли, что, когда обнаружат тело Эдварда Нортона, полиция станет все проверять и обнаружит запись этого звонка, а соответственно и точное время убийства мистера Нортона и сможет, догадаться о мотивах преступления?

— Нет, сэр, — с трудом выговорил Артур Кринстон, и его лоб покрылся крупными каплями пота.

— И разве не является фактом то, что, осознавая свою вину, вы отдавали себе отчет в том, что надо как-то этот звонок объяснить полиции; и что вы заметили на письменном столе страховой полис; и что вы поняли, что страховой полис лежит там потому, что мистер Нортон, будучи человеком педантичным, намеревался удостовериться в том, что страховка возобновлена до истечения срока действия этого полиса. Разве не является фактом то, что этот страховой полис натолкнул вас на одну мысль и вы сразу же позвонили в полицейское управление и сообщили дежурному сержанту, что вы — мистер Нортон и только что звонили; что вас прервали, а вы хотели сообщить о краже автомобиля и что, не сходя с места, вы прочли описание «бьюика» из страхового полиса, который лежал у вас перед глазами на столе мистера Нортона?

— Нет, сэр, — механически ответил Артур Кринстон.

— И разве не является фактом то, что в этот момент открылась дверь и в комнату вошел Дон Грейвз; что Дон Грейвз был вашим соучастником и помощником в связи с растратой девятисот тысяч долларов, которые вы потеряли в биржевых спекуляциях, а потом использовали фонды фирмы, чтобы возместить свои потери? И разве не является фактом то, что тут же Дон Грейвз разработал план, согласно которому вина за убийство мистера Нортона должна была пасть на других?

— Нет, сэр, — последовал все тот же механический ответ.

— Разве не является фактом то, что вы знали, что судья Перли не знаком лично с Эдвардом Нортоном и, следовательно, не отличит его голос от голоса любого другого человека? Разве не является фактом то, что вы вместе со своим сообщником Доном Грейвзом прокрались в комнату Пита Дево, шофера, и подбросили улики, которые свяжут Дево с убийством. Разве не является фактом то, что вы взломали окно и оставили отпечатки ног на земле под окном, чтобы создать впечатление, что мистер Дево сделал неуклюжую попытку отвести от себя подозрение?

— Разве не является фактом то, что вы вернулись обратно в кабинет, где поперек стола лежало мертвое тело, и договорились с мистером Грейвзом, что вы спуститесь вниз и направитесь к автомобилю судьи Перли; что мистер Грейвз должен открыть окно в кабинете мистера Нортона и, держась спиной к свету, чтобы судья Перли не разглядел ничего, кроме смутных очертаний человеческой фигуры, и притворяясь мистером Нортоном, окликнуть вас и попросить подвезти Дона Грейвза до вашего дома и что вы должны пойти и спросить у судьи Перли разрешения, а Дон Грейвз тем временем отойдет от окна, сбежит по лестнице и встанет у входа, пока вы будете делать вид, что разговариваете с мистером Нортоном, которого якобы видите в окне, и говорите, что все в порядке и что судья Перли согласился?

— Нет, сэр, — ответил Артур Кринстон.

— В таком случае, — звенящим голосом произнес Перри Мейсон, — перекрестный допрос этого свидетеля окончен.

Судья Маркхэм взглянул на Клода Драмма.

— Адвокат, вы будете проводить повторный прямой допрос? — спросил он.

Клод Драмм взмахнул рукой:

— Нет, ваша честь. Интересную версию нам преподнесли, но нет никаких доказательств. Свидетель отрицал…

Судья Маркхэм грохнул молотком по столу.

— Адвокат, — заявил он, — в надлежащее время вы выскажете свои аргументы присяжным. Суд спрашивал, будет ли дополнительный прямой допрос. Вы ответили отрицательно, и свидетель освобождает место.

— Вызовите судью Перли для повторного перекрестного допроса, — сказал Перри Мейсон.

Судья Перли подошел к свидетельскому месту. Судейский апломб, с которым он выступал прежде, куда-то исчез. Черты лица его были искажены, а в глазах затаилось сомнение.

— Вас также приводили к присяге, поэтому нет необходимости повторять эту процедуру, — сказал Перри Мейсон. — Занимайте свое место.

Судья Перли втиснулся в свидетельское кресло.

— Когда в конце недели проводился этот эксперимент, — сказал Перри Мейсон тоном человека, произносящего окончательный диагноз, — вы находились в своем автомобиле под окном кабинета Эдварда Нортона на том же самом месте и в точно таком же положении, что и в ночь убийства, не так ли?

— Да, сэр.

— И в этом положении, повернув голову, вы могли видеть окна кабинета Эдварда Нортона?

— Да, сэр.

— Но поскольку крыша вашего автомобиля закрывала вам обзор, вам приходилось выгибать шею, чтобы увидеть эти окна?

— Да, сэр.

— И разве не является фактом, судья Перли, что когда вы сидели в автомобиле точно в таком же положении, что и в ночь убийства, к окну кабинета подошел Дон Грейвз и окликнул вас или Клода Драмма, который находился вместе с вами в машине?

— Да, сэр, — глубоко вздохнув, ответил судья Перли.

— И разве не является фактом, — громовым голосом произнес Перри Мейсон, указывая рукой на судью Перли, — что теперь, когда на этом вопросе заострено ваше внимание и вы можете снова припомнить события той роковой ночи, вы осознаете, что голос, который окликнул вас из окна второго этажа в ночь эксперимента, — это тот же самый голос, который звучал из этого же окна в ночь убийства?

В зале стояла мертвая тишина.

Судья Перли вцепился в ручки кресла, и его лицо выдавало мучительную борьбу, которую он вел сам с собой.

— Господи! — воскликнул он. — Я не знаю! Я задавал себе этот вопрос последние десять минут, и, по совести говоря, я не могу ответить на него удовлетворительно. Все что я могу сказать, — это могло быть\

Перри Мейсон повернулся и посмотрел на присяжных. Его спокойные немигающие глаза скользнули по лицам девяти мужчин и трех женщин.

— Это все, — заключил он.

Какое-то мгновение в зале царила тишина, потом послышались шорох, перешептывания, судорожные вздохи. Где в задних рядах какая-то женщина истерически рассмеялась.

Судья Маркхэм стукнул молотком по столу.

— Тишина! — сказал он.

Клод Драмм в нерешительности прикусил губу. Следует ли ему прибегнуть к повторному прямому допросу или дождаться момента, когда он сможет поговорить с муниципальным судьей наедине?

И в этот момент неуверенности и колебания, когда внимание всех было сконцентрировано на нем, Клод

Драмм промедлил на одну секунду дольше, чем следовало.

Внимание толпы переключилось.

Перри Мейсон, откинувшись на спинку стула и спокойно обозревая зал, мгновенно уловил этот момент. Судья Маркхэм, ветеран сотни судебных процессов, сидя на своем месте, тоже это уловил.

Как будто в едином порыве, под влиянием какого-то неуловимого психического импульса присяжные и присутствующие отвернулись от Клода Драмма. Они устремили взгляды на искаженное лицо Артура Кринстона.

Это был молчаливый вердикт всего зала. Согласно этому вердикту оба подсудимых оправдывались, а вина за убийство Эдварда Нортона возлагалась непосредственно на Артура Кринстона и его сообщника.