Теплый южный ветер пригнал низкие облака, на которые с немым ожиданием взирала земля, иссохшая за полугодичный «сухой» сезон, за все время которого не выпало ни капли дождя -

Перри Мейсон задержался, чтобы купить газет, и посмотрел на часы: было ровно десять утра. Бросив взгляд на набухшие тучи, он заметил киоскеру:

— Вроде должно зарядить.

— Было бы очень кстати.

Мейсон кивнул, сворачивая газеты в рулон.

— Никак не привыкну к этим местам: полгода — сушь, полгода — дождь, — продолжал киоскер. — У нас на востоке круглое лето зелень, а здесь трава коричневая как поджаренный хлеб.

— А как у вас на востоке круглую зиму? — спросил Мейсон.

Киоскер ухмыльнулся.

— Потому-то я и здесь, мистер Мейсон.

Адвокат прошел к лифту и спустя пару минут уже отпирал дверь своего кабинета.

— Хэлло, Делла. Кто-нибудь дожидается?

— Джейсон Бартслер.

— Рановато.

— Кажется, он чем-то озабочен.

Мейсон бросил газеты на письменный стол, повесил шляпу и сказал:

— Давай его сюда, Делла.

— Я пришел немного раньше, — сказал Джейсон Бартслер, входя в кабинет следом за Деллой.

— Я заметил, — ответил Мейсон.

— Мейсон, я всю ночь нс мог сомкнуть глаз. Как, черт возьми, вам удалось догадаться, что я неспроста нанял Дайану Рэд-жис?

Мейсон улыбнулся.

— Процветающий бизнеспен звонит на радио дикторше, которую он и в глаза не видал, и платит ей за то, что она ходит к нему домой и читает для него. Ай-яй-яй, Бартслер, и вы еще считаете себя скептиком!

Бартслер смущенно улыбнулся.

— Да, если так посмотреть… — Бартслер запнулся.

— Рассказывайте, — приободрил его Мейсон.

Бартслер закинул ногу на ногу.

— Я женат вторично. Первая жена умерла. У нас был один ребенок, мальчик, по им^_и Роберт. Он погиб седьмого декабря тысяча девятьсот сорок первого года в возрасте двадцати шести лет. Это случилось в Пирл-Харборе. Не удалось даже опознать тело.

Мейсон взглядом выразил сочувствие.

Помолчав с минуту, Бартслер продолжал:

— Жизнь — гораздо сложнее наших представлений о ней, и, только оглядываясь на прожитые годы с высоты пройденного, удается заметить — и то мельком — ее смысл, но к тому времени бывает слишком поздно. И не надо обманываться, мистер Мейсон, это самое «мельком»— единственное, что нам доступно.

Бартслер опять помолчал некоторое время, затем продолжил свой рассказ:

— Он женился за год до своей смерти. Женился на девушке, от которой я был не в восторге: ни от ее происхождения, ни от окружения.

— А сама она вам понравилась? — спросил Мейсон.

— Если покопаться в памяти, то, боюсь, что я так и не удосужился уяснить это для себя, — ответил Баргслер. — У меня сложилось настолько предвзятое отношение к ней, что я, как мне кажется, даже не задумывался о том, какола она на самом деле. Каждый раз глядя на нее, я видел лишь тот надуманный образ, который я создал в своем воображении еще до моего знакомства с ней.

— Какие у нее были недостатки? — спросил Мейсон.

— Может, и никаких. Она была циркачкой. Воспитывалась с детства в цирке, стала акробаткой на трапеций.

— Сколько ей лет?

— Двадцать четыре. То есть сейчас ей двадцать четыре. А было дгадцать, когда она женилась на моем сыне.

— Точнее, когда он женился на ней, — чуть улыбнувшись, поправил его Мейсон.

— Ну да… именно.

— Продолжайте, прошу вас.

— Она уже не работала в цирке, когда мой сын познакомилсяс ней. Незадолго до того упала с трапеции, повредив колено. Это была серьезная травма, и ей пришлось поставить крест на своей работе. Выступления на трапеции были для нее единственным средством к существованию, но в тот вечер ей безжалостно указали на дверь. Роберт подвернулся как нельзя более кстати.

Я был категорически настроен против этого брака; между нами выросла стена. Когда сын погиб, Хелен, его жена, была в отчаянии, я же, со своей стороны, дал ей понять, что отныне наша семья порывает С ^все связи.

— Я так понимаю, — прервал его рассказ Мейсон, — все это имеет отношение к Дайане Рэджис?

— Самое прямое.

— Может, сразу скажете, в чем оно заключается?

— Это только предисловие, мистер Мейсон, еще одно слово, и вы представите целиком всю ситуацию. Я не видел Хелен вот уже… в общем, месяц назад мы встретились.

— Она вас навестила?

— Нет, я сам к ней нагрянул.

Мейсон слегка приподнял брови.

— Зачем?

Бартслер в смущении заерзал на стуле.

— У меня возникли причины подозревать, что в марте сорок второго года уже после смерти сына родился ребенок. А она, — голос Бартслера осекся от горечи, — скрыла от меня этот факт. У меня есть внук, сын моего Роберта…

От избытка чувств у Бартслера перехватило дыхание.

Мейсон сказал:

— Трудно поверить, Бартслер, чтобы охотница за счастьем пошла на такое.

— Я и сам это понял, но лишь теперь.

— Откуда вам стало известно про ребенка?

— Месяц тому назад я получил анонимное письмо. В нем утверждалось, что для меня может представить интерес свидетельство о рождении, выданное в Сан-Франциско в марте сорок второго ГОШ*.

— Й чТО вы сделали?

— Просто выбросил письмо. Я посчитал это прелюдией к некоему шантажистскому умыслу. Но потом, поразмыслив, отыскал то самое свидетельство, и… Мистер Мейсон, вот эта метрика, смотрите, черным по белому. Я снял у нотариуса копию.

С этими словами Бартслер протянул копию метрики Мейсону. Тот внимательно прочел ее и сказал:

— Похоже, тут все в порядке. Здесь ясно указано, что ребенок Роберта Бартслера и Хелен Бартслер, мужского пола, родился пятнадцатого марта тысяча девятьсот сорок второго года. Я полагаю, вы беседовали с врачом, принимавшим роды?

— Конечно.

— Что он говорит?

— Что так оно и есть.

— Так, значит, после этого вы решили навестить вдову Роберта?

— Совершенно верно. Она проживает на маленьком цыплячьем ранчо в долине Сан-Фернандо.

— Чем закончился ваш разговор?

— Абсолютно ничем.

— Что она сказала?

— Рассмеялась мне в лицо, отказывалась отрицать либо подтвердить факт рождения ребенка, обвинила меня в том, что я никогда не был Роберту настоящим отцом, что я обращался с ней, как с падшей женщиной, что она все эти годы жила одной мыслью об отмщении, и что я, конечно же, ни за что на свете не захочу признать внука, кровь которого подпорчена ее кровью.

— Похоже, для нее это был знаменательный день.

— Так оно и было на самом деле.

— Что вы решили предпринять?

— Нанял детективов.

— Что это дало?

— Ничего. Во всяком случае, не много.

— Что «не много»?

— Некая молодая блондинка нанесла визит Хелен. Казалось, этой блондинке что-то было известно. Один из детективов устроил небольшую аварию и узнал ее имя по водительским правам, номеру автомобиля и все такое прочее.

— Ее имя?

— Дайана Рэджис.

— Как?

— Однако то была не Дайана. Я догадался об этом только после того, как она устроилась ко мне на работу. Но кто это была? Может, та девушка, с которой Дайана на пару снимает квартиру: тоже блондинка, зовут Милдред Дэнвиль.

Мейсон нахмурился и покачал головой.

— Довольно необычная юридическая ситуация, — промолвил он. — Обычно мать в таких случаях пытается заполучить материальную поддержку для своего ребенка. Здесь же мы столкнулись с матерью, которая преспокойно занимается своим делом и утверждает, что никакого ребенка в помине нет — во всяком случае, отказывается признаться в этом.

— Однако имеется свидетельство о рождении.

— А вы обращались в отдел регистрации смертей? Что, если там имеется свидетельство о смерти?

— Конечно, обращался. Меня очень волнует… нет, просто сводит с ума мысль, что Хелен способна просто сдать ребенка куда-нибудь на усыновление. Себя она не хочет утруждать хлопотами и вдобавок лишит меня удовольствия иметь внука. Подумайте только, мистер Мейсон! Моя собственная плоть и кровь! Боже мой, я этого не вынесу! — Бартслер после короткой паузы горько продолжал: — И как я понял своего адвоката, ведущего дела моей корпорации, у меня нет никаких юридических гарантий, так как в случае смерти отца ребенка права на представление его к усыновлению переходят к матери, и ничего тут не попишешь. Все записи, связанные с брошенным ребенком, сразу же засекречиваются. Некоторые юридические конторы фактически сжигают все документы, за исключением заявления матери об отказе от ребенка, для пущей уверенности, чтобы никому не удалось напасть на его след.

Мейсон в задумчивости побарабанил длинными сильными пальцами по краю стола.

— У вас крайне любопытная и необычная юридическая проблема, — заметил он.

— Мои адвокаты в один голос отговаривают меня затевать процесс. Если мальчик уже отдан на усыновление, все пропало: Хелен имеет полное право отказаться отвечать на любые вопросы, а иначе я никак не смогу узнать, где в настоящее время находится малыш.

Мейсон закусил губу.

— Когда я убеждаюсь, что моя версия не сулит никаких надежд, я стараюсь взглянуть на дело под другим углом. Вообще очень многое зависит от того, как смотреть на дело. У нас, адвокатов, даже есть такой термин — «легальная версия».

— Что это может нам дать?

— Иногда — немало. Адвокату требуется богатая фантазия. Если дорога заводит вас в тупик, вы выбираетесь из него и ищете счастья на другой дороге.

— Но здесь нет других дорог. Мои адвокаты отговорили меня от этой затеи.

Мейсон закурил сигарету и в задумчивости промолвил:

— Может, и есть.

— Что «есть»?

— Другая дорога.

— Не обижайтесь, Мейсон, но я боюсь, что даже ваша гениальность не поможет выбраться из этого юридического тупика.

Мейсон спокойно произнес:

— Мне кажется, я смогу продемонстрировать вам на деле то, что я подразумеваю под «легальной версией». Итак, ваш сын формально числится пропавшим без вести?

— Да. Это юридическая формулировка, так как тело с хотя бы какими-нибудь отличительными приметами так и не было найдено. Впрочем, и без того все ясно.

— Вот именно, — сказал Мейсон. — Так вот, если рассматривать дело по этой «легальной версии», то вы проиграете.

— Мы и так проиграли.

— А если предположить в качестве другой версии, что ваш сын остался в живых, — продолжал Мейсон.

— Это невозможно.

— Однако же официально он числится пропавшим без вести.

— Какая разница?

— Очень большая. Когда человек пропадает без вести, он может быть признан умершим только по прошествии семи лет.

— Но он же в самом деле умер. Не понимаю, какой прок ждать семь лет.

— Как вы не поймете, что при таком раскладе ваш сын просто пропал. Придется ждать семь лет прежде, чем можно будет считать доказанным факт его смерти. В течение всех этих семи лет для того, чтобы отдать мальчика на усыновление, понадобятся подписи обоих родителей.

Лицо Бартслера озарилось догадкой.

— Боже милостивый, мистер Мейсон! Вы нашли выход! Вы все-таки решили эту головоломку!

Бартслер в возбуждении вскочил со своего стула.

— Мы раструбим об этом деле на всех перекрестках. Мы заставим принести малыша в суд. Мы докажем, что ни о каком усыновлении и речи быть не может. Господи, почему мои адвокаты не могли додуматься до этого?

— Мне пока что известны не все факты, мистер Бартслер, — сказал Мейсон. — Я только предложил вам «легальную версию». Пожалуй, вам все-таки стоило бы обсудить детали с вашими адвокатами.

— К черту адвокатов! — воскликнул Бартслер. — У меня нет времени ждать, пока эти крючкотворы двинутся с места… Боже мой, Мейсон, вы настоящий чародей! Во что бы то ни стало пришлите мне счет. Нет, какой там счет! Я сам вышлю вам чек!

Бартслер бросился к двери и стремглав вылетел из комнаты.

Мейсон взглянул на Деллу Стрит и усмехнулся.

— Куда это он помчался? — спросила она.

— По всей вероятности, на цыплячье ранчо в долине Сан-Фернандо, — ответил Мейсон.