На вопросы журнала отвечает режиссер и генеральный директор крупнейшего в Европе киноконцерна «Мосфильм» Карен Шахназаров
– Карен Георгиевич, так это все-таки «Шизгара» и джинсы разрушили Советский Союз, или эти вещи просто привнесли долю гламура в негламурную тогдашнюю действительность? Я сейчас, конечно, о вашем фильме «Исчезнувшая империя».
– Конечно, сами по себе «Шизгара» и джинсы не могли подточить советский образ жизни, но в то же время в этом деле они играли куда большую роль, на мой взгляд, чем диссидентский самиздат, допустим. Потому что массам последний был в основном неизвестен, а значит, никакого большого влияния на их мировоззрение не оказывал, тогда как западная мода проникла в каждую деревню. Хорошо помню, приезжаешь и видишь, что у кого-то обязательно есть магнитофон, на котором записаны какие-то группы, ансамбли. Не было в тот момент уже силы, которая бы смогла это распространение остановить: всё переписывалось, размножалось и проникало в поры тогдашней молодежной культуры.
– Вообще говоря, уже в 70-е у меня было ощущение, что страна… неэффективна. Магнитофон кассетный наша промышленность создала, хоть и сильно уступавший западным аналогам, а видеомагнитофон, компьютер персональный – уже нет. Система, которая в какой-то момент хорошо сработала в плане модернизации страны и сконцентрировала силы для отражения внешней угрозы, в 60-е начала пробуксовывать.
– С кем из главных героев «Исчезнувшей империи» у вас больше всего общего?
– В каждом из этих трех парней есть что-то такое, что было свойственно и мне. И хотя я не могу сказать, что это – моя история, все ситуации, показанные в фильме, мне хорошо знакомы. Многое из того, что происходит на экране, было и со мной – и «сейшны» посещал, и сдавал книги в букинистический, и в Гагры ездил… С другой стороны, даже работая над исторической картиной, действие которой никак не пересекается с твоей собственной жизнью, хочешь или не хочешь, но пользуешься своим опытом, каким-то образом переносишь его в фильм, трактуешь происходящее в соответствии со своим личным жизненным багажом.
– Есть ощущение, что в связи с разразившимся экономическим кризисом весь мир может стать «исчезнувшей империей». Может, этот коллапс – плата за неправильную систему ценностей?
– Одна из идей «Исчезнувшей империи» – в мире нет вообще ничего вечного. Сегодня поражает, насколько мы себе даже представить не могли тогда, в 60-70-е, что Советского Союза не будет. Наверное, так же трудно вообразить сейчас, что когда-нибудь не станет и тотального капитализма в его либеральном англо-саксонском исполнении. Но, думаю, эта «империя» тоже на грани исчезновения. В США об этом многие говорят, сам слышал подобные разговоры. У нас размышлять в этом направлении пока еще боятся. Мы запрыгнули в последний вагон поезда, а он возьми, да и остановись: обидно. Я в последнее время общался со многими американскими интеллектуалами, сложилось впечатление, что они не очень-то и расстроены перспективой этого «исчезновения».
– Получается, скоро у них начнется перестройка?
– Думаю, уже началась. Барак Обама – не случайный персонаж в их истории. Слышал от некоторых американцев и такое: «Чтобы что-то стоящее построить, надо старое разрушить. Сейчас у нас всё неправильно, бессмысленно ремонтировать имеющееся». Это очень похоже на то, что говорила интеллигенция у нас в конце 80-х.
– Я, кстати, всегда считал и сейчас считаю, что период Советского Союза был необходим нашей стране и каким-то другим он в принципе быть не мог. Более того, нефтяная и газовая отрасли, металлургия – всё то, что сегодня приносит стране прибыль, возникло тогда, усилиями той власти, того народа. Союз быстро распался? Так был пример, когда империя исчезла еще быстрее. Известный российский историк Василий Розанов про Февральскую революцию 1917 года очень точно сказал: «Россия слиняла за три дня». Распалась в свое время и Британская империя и многие другие. Но люди-то всё равно остаются. Об этом я и делал «Исчезнувшую империю».
– А почему самым нежизнеспособным из трех друзей в этом фильме оказался именно «мажор»?
– Слабее, выходит, был. По моим наблюдениям, выходцы из привилегированных слоев часто оказывались неприспособленными к жизни, спивались, умирали. В 90-е это особенно было заметно.
– Вообще говоря, в «Исчезнувшей империи» есть некий минор, хотя у тех двоих, что встречаются в финале картины, всё, что называется, окей…
– Всё вроде бы нормально у них, да, хотя ведь именно это поколение потеряло страну. Они этим и вошли в историю. Те, допустим, кому было в 45-м году лет двадцать-тридцать, страну сохранили, а те, кто был в этом возрасте спустя сорок лет, ее потеряли. Когда какой-нибудь инопланетянин через 150 000 лет окажется на Земле и изучит ее историю, то он скажет: вот поколение, при котором исчезла империя. И вряд ли обратит внимание на то, что его представители впервые в СССР надели джинсы, стали читать Солженицына… Что носили и читали в 45-м, инопланетянина через 150 000 лет заинтересует меньше, чем тот факт, что тогдашние парни и девушки империю отстояли. И глупо сейчас себя успокаивать: «Зато колбаса появилась!»
– В кино сегодня ходят в основном развлекаться. Это зритель изменился или кинематограф?
– Страна, жизнь, эпоха, народ – всё другое! И кинематограф изменился. Время такое. Превалирует развлекательная составляющая… С другой стороны, в США, где основная масса блокбастеров и производится, недавно в новом переводе вышла «Война и мир» тиражом 600 000 экземпляров. Побывав в Америке, обратил внимание, что роман довольно активно раскупается.
Не уверен, что у нас так хорошо разбирали бы сегодня «Войну и мир» в магазинах.
– То, в чем есть глубина и правда, становится классикой. «Палату № 6», к примеру, если взять. Это очень тяжелое произведение, беспросветное, Антон Павлович подошел в ней к краю какой-то не исследованной никем бездны. Читают эту повесть 2–3% населения, но на протяжении более чем ста лет, а блокбастер выходит, его смотрят и тут же забывают о нем. Такие фильмы никто, как правило, не пересматривает. Сегодня и дети не могут уже смотреть «Звездные войны». Блокбастер – это… какая-то неизбежность в наше время. Хотя такие времена у мирового кинематографа уже были. Я помню вал исторических блокбастеров в 70-е годы, в прокат тогда вышла масса помпезных американских постановок. Потом пришло время реалистичного жесткого кино, выдвинувшего на первый план таких звезд, как Роберт де Ниро, Аль Пачино, Дастин Хоффман, Роберт Редфорд, Пол Ньюман… Не исключаю, что нынешний период блокбастеров сменится волной интеллектуального кино.
– Как вы считаете, почему ваши фильмы «Мы из джаза», «Зимний вечер в Гаграх», «Курьер» до сих пор часто показывают по телевидению?
– В любые времена интересны картины, в которых рассказывается о взаимоотношениях людей. Они понятны разным поколениям. Ведь есть фильмы, которые нынешней молодежью поняты быть не могут: не все же сегодня знают, что такое ЦК КПСС, партком, обком и так далее. Хотя я не обольщаюсь: любое кино всё равно быстрее устаревает, чем, например, литература. В нем слишком много… техники, технологии. Я очень люблю черно-белое кино, а мои дети не могут его смотреть, для них оно теряет вообще какой-либо смысл из-за того, что изображение не цветное. Они выросли совсем в другой среде, в другое время, а кино – дело современное. «Броненосец “Потемкин”» – гениальная картина, но мало кто сегодня пойдет в кинотеатр на нее. А вот «Войну и мир» многие перечитывают. Кстати, в рамках некоммерческой программы «Мосфильма» мы занимаемся восстановлением старых кинокартин, закупили очень хорошую аппаратуру, используем новейшие технологии. В частности, в последнее время нами отреставрированы фильмы «Зеркало», «Андрей Рублев», «Война и мир». Сейчас восстанавливается «Александр Невский».
Беседу вел Владислав Корнейчук
Январь 2009