Чары Меркель

Еще в годы пребывания в оппозиции Алексис позволял себе публично и уничижительно отзываться о канцлере Германии. Его саркастические шутки о «фрау» или «мадам» Меркель усиленно тиражировала пресса, а партия СИРИЗА во всеуслышание обещала, что в самый момент прихода к власти в одностороннем порядке откажется от «Меморандума о взаимопонимании», спишет все долги и осуществит прочие героические деяния, несовместимые с декларируемым намерением вести переговоры о новом кредитном соглашении для Греции в рамках еврозоны и ЕС. В частности, Алексис усиленно старался создать иллюзию того, что нам готовы прийти на выручку силы за пределами Европы, от России и Китая до Соединенных Штатов Америки и Ирана, тогда как периферия Европы каким-то образом поможет сдержать Берлин в целом и госпожу Меркель в частности.

Этот взгляд прямо противоречил мнению, которое я высказывал часто и публично: среди всех потенциальных союзников Греции в Европе и за ее пределами госпожа Меркель является нашей наилучшей надеждой. Естественно, такая точка зрения поражала тех (включая сюда и Алексиса), кто думал, что я стану ориентироваться на такие страны, как Франция, Италия или Испания, для которых Меркель олицетворяла общего врага. Но я был убежден, что ни одно правительство страны-банкрота в еврозоне не посмеет противостоять Берлину, даже желая того всем сердцем. По мне, ключом к нашему успеху оставалась решимость Ангелы Меркель сохранить еврозону, как подобало умеренному консерватору, ненавидящему структурные разломы^[253].

С 2010 по 2014 год я всячески старался убедить греческих политиков в том, что единственный способ заставить госпожу Меркель вмешаться в нашу ситуацию ради облегчения долгового бремени Греции и достижения справедливого соглашения с кредиторами Греции – это поставить канцлера перед простым выбором: выгнать нас из еврозоны (и заплатить за это немалую политическую цену) или отпустить нас из нашего работного дома. Я не сомневался (и не сомневаюсь по сей день), что, в отличие от Вольфганга Шойбле, который охотно воспользовался бы случаем вытурить Грецию из еврозоны, Ангела Меркель старается не допускать крайностей, пускай даже скрежеща зубами. С того дня, как возглавил министерство финансов, я следил за немецким канцлером, заботясь о том, чтобы никакие наши действия не помешали ей – коли она захочет – представить наши предложения по обмену облигаций и пересмотренную программу реформ бундестагу в качестве собственного «рецепта» преодоления греческого кризиса. Именно так: шанс представить эти предложения немецкому парламенту как ее собственные являлся необходимым условием достижения справедливого соглашения. Но этого было мало. Чтобы побудить Меркель принять наши предложения, следовало везде и всюду демонстрировать готовность стоять на своем – невзирая на Вольфганга и угрозы «Грекзита» от его сообщников. Только тогда канцлер могла вмешаться.

В этом, к слову, различались наши позиции с Алексисом. Он крайне отрицательно относился к Меркель, воспринимал ее как врага, который никогда не уступит по собственной воле, если не принудят Вашингтон, Москва или какой-то еще «центр силы». Я же видел в канцлере прагматичного политика, который, когда окажутся исчерпаны все возможные другие варианты, поступит правильно. В отличие от многих греков, я не демонизировал Меркель, но и не ждал, что она станет действовать нам во благо без должной мотивации. Когда она очень своевременно вмешалась перед заседанием Еврогруппы 20 февраля, мои ожидания оправдались: канцлер будет вступать в последний момент и в крайнем случае, если заподозрит, что иного выхода нет. Точно так же и потом, когда спустя пару недель она снова пообещала вмешаться (и Визер появился в нашей квартире), мои ожидания снова оправдались: канцлер никогда не уступит, пока не заставят обстоятельства.

Однако Алексис трактовал поведение Меркель иначе. Когда она вмешалась перед 20 февраля, негативные ожидания обернулись эйфорическим удивлением. Позднее, когда он преисполнился было надежд, Меркель фактически их растоптала, причинив Алексису изрядные душевные муки. Она сознавала свою власть над ним и играла с Алексисом, то воодушевляя его, то кидая в пучину отчаяния, а затем вновь приободряя, когда ей это требовалось. Я делал все возможное, чтобы ослабить ее влияние на моего премьер-министра, сам выполнил и предъявил ему анализ ее поведения, доказывая, что единственный способ добиться справедливого соглашения – это убедить ее, что мы не побоимся нажать кнопку «Off». К несчастью, у меня ничего не вышло. К апрелю я начал думать, что Алексис подпал под чары канцлера Германии.

Читатель ошибется, предположив, что Алексис стал легкой добычей для госпожи Меркель. Вовсе нет. Понадобилось напомнить о холодной войне, чтобы подтолкнуть нашего молодого премьер-министра к Меркель, а полное его подчинение обеспечила ее поразительная трудовая этика.

Катастрофическая гражданская война 1940-х годов расколола греческое общество и заставила его жить в страхе перед двумя мировыми гегемонами – Россией и Америкой. Правые видели в Соединенных Штатах Америки защиту от «красного медведя», тогда как левые надеялись, что СССР поддержит их, если они когда-нибудь победят на выборах и получат возможность сформировать правительство. Конечно, к тому времени, когда СИРИЗА пришла к власти, СССР уже канул в небытие, но часть активистов СИРИЗА продолжала воспринимать Москву как потенциального соратника в нашем противостоянии с неолиберальной «Тройкой». Кое-кто даже вынашивал фантазии о нефтедолларах, направляемых Владимиром Путиным на поддержку нашего дела.

Алексис скептически относился к подобным рассуждениям, но порой казалось, будто он верит, что рано или поздно Россия придет нам на помощь. Когда он поделился этими мыслями со мной, я постарался развеять его мечты. «Россия – это не Китай», – сказал, помнится, я. Даже если Путин согласится выделить нам деньги в обмен на прокладку трубопровода или на продажу какой-либо государственной компании, говорил я Алексису, мы должны отказаться от этой помощи по трем причинам. Во-первых, Путина нельзя назвать надежным другом, а российский бизнес, как известно, неспособен на гарантированные долгосрочные инвестиции – в отличие, например, от китайцев. Во-вторых, у России самой хватает финансовых проблем, так что обещание существенной помощи легко может оказаться пустышкой. В-третьих, у Путина и его режима весьма печальная история с соблюдением прав человека^[254]: хотим ли мы как страна, чьими единственными реальными покровителями являются прогрессивные страны Европы, связываться с таким государством?

При этом у наших «заклятых» партнеров по коалиции из числа крайне правых возникла противоположная идея: мы должны, что называется, броситься в ноги Соединенным Штатам Америки, чтобы вырваться из тисков Меркель. Однажды в перерыве заседания кабинета министр обороны Камменос подошел ко мне и сказал, что я не должен позволять немцам садиться мне на шею. «Я могу гарантировать миллиарды с другого берега Атлантики и такую сделку по облигациям с ФРС, которая сделает выход из евро безболезненным», – важно сообщил он^[255]. Я улыбнулся и постарался не выдать своих истинных мыслей. Он не отставал, предложил встретиться с его другом, греко-американцем с Уолл-стрит, который готов провернуть сделку. Алексис выслушал мой рассказ и попросил выяснить подробности. Будучи министром финансов обанкротившейся страны, я был обязан сделать все возможное для ее спасения, а потому, хотя сам не ждал никаких чудес, исполнил свой долг и встретился с означенным джентльменом в моем офисе, а также попросил Джейми Гэлбрейта нанести визит его партнерам в Нью-Йорке. Как я правильно догадался, радужные перспективы, якобы связанные с долларовой кредитной линией, были иллюзорными^[256]. К тому моменту, когда я окончательно все выяснил и доложил Алексису, что на обмен облигаций с ФРС и прочие чудеса рассчитывать нечего, Путин, по-видимому, тоже дал понять, что денег или любой другой помощи от России ждать бессмысленно. «Вы должны заключить сделку с немцами», – сказал мне Алексис^[257].

Поскольку надежд на поддержку ни той, ни другой сверхдержавы времен холодной войны больше не осталось, Алексису пришлось обратиться к Меркель, и тем самым он обнажил свою уязвимость перед ее психологическими манипуляциями и неиссякаемым трудовым задором.

После фиаско, которым завершилось заседание Еврогруппы 9 марта, Алексис пообщался с Ангелой Меркель по телефону и попросил ее снова вмешаться в происходящее. Канцлер в ответ просила представить подробный анализ «Меморандума о взаимопонимании» с содержательными комментариями по поводу спорных мест и собственными предложениями взамен. Разумеется, Алексис согласился на это условие и позвонил мне сразу после разговора с Меркель с просьбой подготовить документ. В ту ночь я остался в офисе один и вновь вступил в бой с пятнадцатью пунктами «Меморандума». Каждый его пункт я сопровождал своим комментарием, причем разными чернилами: зеленым я показывал, с какими положениями мы согласны и почему; красным перечислял наши возражения и объяснял причины; синим излагал альтернативную точку зрения на те пункты, против которых мы возражали. К следующему утру первоначальный четырехстраничный документ разросся до двадцати семи страниц.

Двадцатого марта, через три дня после телеконференции рабочей группы Еврогруппы, на которой Теокаракис нажал кнопку «Off», Алексису предстояло отправиться в Брюссель на саммит ЕС. Ангела Меркель предложила после официального обеда встретиться приватно и обсудить подготовленный документ. Вышло так, что официальная часть намного затянулась, почти до полуночи, и Алексис уже решил, что шанс на персональную встречу потерян. Он ошибся. Неутомимая Ангела увлекла его в соседний зал для семинаров, где они и засели на несколько часов, изучая каждое предложение, каждое слово и каждый нюанс документа. Когда они наконец закончили, канцлер поздравила его с этим текстом – даже дважды, как поведал мне Алексис, лучась самодовольством. Ее поздравления, трудолюбие и знакомство с греческой кредитной программой вплоть до малейших деталей произвели на Алексиса громадное впечатление^[258].

Влияние Меркель на нашего премьер-министра нарастало; когда канцлер в итоге осуществила свой «малый государственный переворот», пострадало в первую очередь наше с Алексисом взаимопонимание и доверие. По существу, ее предложение сводилось к следующему: учитывая глубокую неприязнь, которую большинство греков питало к Вольфгангу Шойбле, надо провести размен министров финансов – пусть Варуфакис «снесет» Шойбле, а Шойбле «снесет» Варуфакиса, цитируя ее слова, – а они с Алексисом за кулисами выработают условия справедливого соглашения между Грецией и кредиторами. Помимо того, Ангела Меркель предложила ввести третий уровень в переговорный процесс, дополнительно к брюссельской группе и Еврогруппе, без меня и без Шойбле, пообещав Алексису уступки, совершенно невозможные в Еврогруппе.

Идея Алексису понравилась. В результате состоялась тайная встреча во Франкфурте между представителями канцлера и премьер-министра; впоследствии эти посланники со своими аппаратами стали известны как франкфуртская группа. Меркель назначила своим представителем Мартина Зельмайера, немецкого чиновника из Европейской комиссии, а Алексис остановил свой выбор на Никосе Паппасе. К ним присоединились Бенуа Кере (как представитель Марио Драги) и вездесущий Поул Томсен, представлявший Кристин Лагард. Франкфуртская группа стала этаким микрокосмом Еврогруппы, из которого исключили троих жертв: Вольфганга, меня и Пьера Московичи, которого заменили другим французом, Люком Толонья, также сотрудником Еврокомиссии (он представлял в группе интересы Юнкера).

Франкфуртская группа ничем толком не запомнилась, однако ее создание имело важные, заранее просчитанные последствия: Алексис убедился (так он сам сказал), что я принес огромную пользу общему делу, «снося» Вольфганга Шойбле; фактически же Ангела Меркель сумела оттеснить меня от процесса переговоров. Это был блестящий ход, с помощью которого ей удалось посеять раздор в наших рядах и подарить Алексису иллюзорную надежду на добрую волю канцлера Германии. За месяц после создания франкфуртской группы наше с Шойбле «взаимовытеснение» ознаменовалось зловещим побочным эффектом: в коллективном сознании «военного кабинета» мы с Вольфгангом сделались своего рода неразлучной парочкой, двумя псами, которые успешно нейтрализуют друг друга. А уже к середине мая первоначальные комплименты – мол, я жертвую собой ради устранения Шойбле – превратились в обвинения против меня: дескать, я вступил в сговор с Вольфгангом Шойбле, за спинами канцлера и премьер-министра стакнулся с ним, чтобы ввести контроль за движением капитала и увлечь Грецию прочь из еврозоны.

В подобные инсинуации невозможно было бы поверить без покровительства и содействия нашего «военного кабинета». Попробуйте вообразить себе мой ужас, когда я случайно узнал, что кабинет не просто потворствует этой лжи, но что она распространяется (и, возможно, была инициирована) посредством ложных измышлений из разведывательной службы Греции!

До сих пор люди спрашивают меня: «Когда Алексис перекрасился?» На этот вопрос я обычно отказываюсь отвечать на публике, поскольку понимаю, что никогда не смогу ответить на него до конца честно (прежде всего самому себе). Тем не менее, я с интересом выслушиваю ответы других людей. Один ответ меня буквально восхитил. В начале 2016 года мы с Данаей обедали с другой парой – режиссером и его женой. Пока наши подруги обсуждали этот вопрос, мы с режиссером молчали, а затем он вдруг лаконично бросил: 23 марта 2015 года. Пораженный такой точностью и уверенностью в его голосе, я спросил, почему он называет именно эту дату. Как положено человеку искусства, он достал планшет и показал мне две фотографии: на одном снимке Алексис шел в канцелярию «фрау» в ходе своего первого официального визита в Берлин, через пару дней после ночной встречи с Меркель в Брюсселе^[259]. На этом фото Ципрас выглядел понурым. На втором же, сделанном примерно час спустя, он шагал с канцлером Меркель вдоль строя почетного караула, который отдавал честь. Здесь он выглядел ликующим.

– Знаете, о чем он думал, когда выходил из канцелярии? – спросил режиссер.

– Понятия не имею.

– Он думал: «Что, черт возьми, мне теперь делать с Варуфакисом?» Вот так-то.