«Тройка» в клетке

Указания Алексиса были предельно ясными: нельзя допустить, чтобы «Тройка» вернулась в Афины, будто ничего не произошло. С другой стороны, Йерун Дейсселблум пригрозил прекратить переговоры, если мы станем чинить препятствия возвращению «Тройки» в Афины.

С улыбкой я отверг его угрозы.

– Сейчас важно начать переговоры таким образом, чтобы максимизировать шансы на достижение соглашения, – сказал я. – Вот к чему надо стремиться. И потом, разве мы не договорились о том, что окончательно определимся после встречи между мною и Московичи?

– Хорошо, – угрюмо согласился он, – но постарайтесь все уладить за двадцать четыре часа.

С Пьером Московичи мы встретились тем же утром в Брюсселе. Он был полностью солидарен с нашими возражениями по поводу возвращения «Тройки» в Афины. Фактически он повторил свои слова насчет того, что действия «Тройки» унизительны не только для Греции, но и для Европейской комиссии, авторитет которой они подрывают. Менее чем за четверть часа мы договорились о разумном компромиссе: в Брюсселе пройдут политические переговоры по реструктуризации долга, финансовой политике и программе реформ. Министры будут общаться с министрами и с Пьером (который в своем статусе еврокомиссара был сопоставим с министром), а наши заместители проведут переговоры между собой в соседних помещениях. Одновременно международные институты направят в Афины «технических специалистов» с целью анализа данных на месте и установления фактов. Специалисты станут взаимодействовать только с греческими «технарями» и категорически воздерживаться от политических дебатов и политических решений. Собранные ими факты и данные будут переданы тем, кто участвует в политических переговорах в Брюсселе. Пьер предложил назвать этот новый механизм сотрудничества брюссельской группой – «Би Джиз»^[252], как пошутил Николас Теокаракис.

Согласовав с Пьером принципы работы нашей «Би Джиз», мы стали прикидывать, как помешать злоумышленникам из числа представителей «Тройки» нарушить достигнутое соглашение. Пьер считал крайне важным хранить план действий в секрете, пока к нам не присоединятся Марио Драги и Кристин Лагард. Он опасался того, что, если кое-кто узнает подробности, то найдет способ похоронить проект еще до начала его реализации. (Хотя никаких имен не прозвучало, я был уверен, что в списке потенциальных вредителей значатся Томас Визер, Деклан Костелло и, конечно, Поул Томсен.) Поэтому Пьер попросил меня сохранять молчание, пока он не переговорит с Марио и Кристин. Я пообещал, что поделюсь только с Алексисом, а он сказал, что свяжется со мной в течение суток – до истечения дедлайна, установленного Йеруном.

На протяжении бурного дня мы с Пьером обменивались посланиями и готовили совместное заявление с описанием нового проекта. В установленные сроки удалось уложиться. Нашей «Би Джиз» предстояло вот-вот появиться на свет. Я позвонил Николасу Теокаракису и попросил его собрать «войско» и на следующее утро прибыть в Брюссель готовым к бою. Также я позвонил Спиросу Сагиасу, который взял на себя заботы по приему технических специалистов «Тройки» в Афинах.

Сагиас справедливо опасался того, что, очутившись в Афинах, представители «Тройки» попытаются повести себя так, как вели раньше, однако Алексис оставался непреклонен: нельзя предоставлять им беспрепятственный доступ к нашим министерствам, пускай они к этому привыкли. Поэтому для «технарей» был забронирован целый этаж в афинском «Хилтоне» и зарезервирован конференц-зал в цокольном этаже отеля. Когда понадобится, сотрудники министерств и наши технические специалисты будут прибывать в «Хилтон» с документами, ноутбуками и переносными винчестерами, дабы утолить мнимый голод «Тройки» по данным и фактам (напомню, эти данные и факты становились им известными раньше, чем нам, поскольку они, по сути, контролировали ряд департаментов наших министерств).

Первая стычка произошла менее чем через двенадцать часов после прибытия вражеских «технарей»: Кристин Лагард сообщила моим секретарям, что представители МВФ в Афинах жалуются, будто их посадили в тюрьму в «Хилтоне», и боятся за свою безопасность. Дескать, правительство Греции не предоставило в их распоряжение никого из охранников. Я позвонил Рубатису, нашему главному разведчику, пообщался с ним, а потом снова позвонила Кристин. Она повторила свою жалобу, явно с чужих слов: представители фонда в Афинах озабочены уязвимостью миссии. Я объяснил, что на самом деле около трехсот полицейских в штатском и сотрудников секретной службы охраняют «Хилтон», о чем только что сообщил мне Рубатис. Никогда раньше, добавил я, миссию МВФ в Афинах не охраняли столь тщательно. Кристин было опешила, затем призналась, что хотела бы видеть полицейских в униформе.

– Почему? – спросил я. Внятного ответа не было. Не исключено, что причина жалобы заключалась в желании «Тройки» напомнить о себе греческому народу. Без кортежей и без эскорта с сиренами откуда грекам было знать, что «Тройка» вернулась? И это бы лишний раз напомнило всем, что они контролируют процесс.

С первого дня пребывания в Афинах представители «Тройки» норовили стереть то различие между политикой и технической стороной вопроса, о котором мы договорились с Пьером Московичи. Среди прочего они спрашивали у нас: «Как вы собираетесь преодолевать хронический дефицит бюджета пенсионных фондов с учетом демографической ситуации в Греции?» Безусловно, этот интерес был оправданным, однако он затрагивал политический выбор страны и выходил за рамки установления фактов или оценки текущего положения дел. А запросы информации оказались настолько объемными, что для подготовки отчетов и ответов потребовалась бы целая армия гражданских служащих.

При этом в брюссельской группе политические переговоры шли ни шатко ни валко вследствие применения знакомых тактик – обходных путей, уловок Пенелопы и исполнения, так сказать, шведского национального гимна. Справедливости ради отмечу, что наша сторона также оказалась причастной к фиаско, которым завершились эти переговоры. Перед Николасом Теокаракисом стояла непростая задача управления разрозненной командой, которая принципиально делилась на две части: на команду моих профессионалов (Елена Панарити, сотрудники банка «Лазар» и Гленн Ким) и на команду Хулиаракиса с его партийными аналитиками. Хулиаракис и его присные отказывались координировать действия с моей командой, опаздывали на общие собрания, уходили обедать или ужинать в разгар обсуждений и вообще вели себя столь высокомерно, будто являлись доверенными лицами премьер-министра. «Порой я ощущаю себя воспитателем в детском саду», – сетовал Николас в беседах со мной.

В отличие от них, пускай они не предлагали ничего по существу и пускай их единственной заботой было избегать любых дискуссий о реструктуризации долга, представители «Тройки» всегда приходили вовремя, держались заодно и не собирались уступать ни в чем. Николас рассказал, что при появлении Гленна Кима в зале заседаний Деклан Костелло снова запротестовал: «Мы не можем взаимодействовать с человеком, который занимается списанием долгов». Разумеется, Николас отстоял наше право подбирать команду по собственному усмотрению, но позиция Костелло подсказывала: они будут «белыми и пушистыми» с Хулиаракисом и его помощниками, но суровыми и колючими с Гленном, Николасом и Еленой; это было классическое использование принципа «разделяй и властвуй».

Наши слабости становились все очевиднее и в Афинах. Быть может, информационные запросы «Тройки» по поводу фактов и данных, о которых они давно были осведомлены, могли казаться нелепыми, но не подлежало сомнению то обстоятельство, что наши министерства выдавали не слишком компетентные ответы. Некоторые, особенно те, что находились под контролем левой платформы СИРИЗА, и вовсе отказывались сотрудничать на том основании, что все это пустая трата времени. Словом, возникали щекотливые моменты, но, так или иначе, наше правительство в целом стремилось к взаимодействию в рамках моих договоренностей с Пьером Московичи и в духе соглашения Еврогруппы от 20 февраля, которое обязывало нас сделать все возможное для нахождения общего языка с кредиторами. Пока Алексис и «военный кабинет» оставались верными идее добросовестных переговоров, тот факт, что кредиторы нарушали условия сделки со своей стороны, не позволял нам прекратить сотрудничество. Мы с Теокаракисом и Сагиасом часами убеждали некоторых наших коллег, порой буквально умоляли их отвечать на запросы «Тройки» о предоставлении данных грамотно и своевременно. Увы, зачастую все методы убеждения оказывались тщетными, и нам приходилось добывать данные, скажем так, из альтернативных источников за пределами конкретного министерства или призывать сотрудников одного министерства готовить отчеты, которые полагалось бы предоставить сотрудникам другого министерства.

Впрочем, несмотря на эти внутренние провалы и конфликты, не приходится сомневаться в том, что не они явились истинной причиной сохранения тупика. Даже действуй наши команды в брюссельской группе и дома, в Греции, образцово, результат был бы точно таким же. Весной 2015 года кредиторы Греции отнюдь не выказывали желания вести переговоры; они твердо намеревались вернуть себе власть над мятежной, временно отпавшей провинцией своей империи и сделать так, чтобы впредь никакая другая провинция не могла бы даже помыслить о чем-то подобном. Из комментариев в «Уолл-стрит джорнэл» и «Файненшл таймс» следовало, что в Брюсселе и Афинах обнаружились серьезные разногласия по финансовым целям, налоговым ставкам и административным реформам, на самом деле происходившее являлось современным вариантом «дипломатии канонерок», к которой прибегала в девятнадцатом столетии Британская империя.

Алексис, Сагиас и Паппас, казалось, это понимали. Хотя мало-помалу, к моему несказанному огорчению, они как будто отказывались от приоритетов реструктуризации долга и завершения политики жесткой экономии, на данном этапе они все еще демонстрировали готовность идти на решительные меры, дабы не допустить повторной оккупации «Тройкой» наших министерств. Сагиас неустанно следил за тем, чтобы вражеские «технари» не покидали «Хилтон», а Паппас периодически угрожал вовсе выслать их вообще. 15 марта, когда техническая команда «Тройки» прислала дерзкий список вопросов относительно пенсий, Алексис воскликнул: «Довольно!»

Он был совершенно прав. Эти вопросы не имели ни малейшего отношения к данным или фактам; они были сугубо политическими. Более того, на эти вопросы не смог бы ответить, пожалуй, и сам Вольфганг Шойбле. Зрелое, надежно обеспеченное финансами немецкое государство до сих пор не придумало, как гарантировать стабильность пенсионной системы в долгосрочной перспективе, особенно с учетом сложной демографической ситуации в стране. С какой стати было ожидать от греческого правительства ответов на подобные вопросы, когда мы только-только пришли к власти, страна обанкротилась, а каждая вторая семья не имела иных источников дохода, кроме государственной пенсии? Задавая такие вопросы сотрудникам нашего обремененного хлопотами и заботами департамента социального обеспечения, технические специалисты «Тройки» фактически провоцировали тех проявить недобросовестность: либо они откажутся отвечать, вследствие чего можно выдвинуть обвинение в отказе от сотрудничества, либо будут вынуждены выйти далеко за рамки своих полномочий.

С приближением телеконференции рабочей группы Еврогруппы 17 марта, на которой предстояло «подвести итоги» переговоров, Алексис велел мне известить Николаса Теокаракиса о том, что афинская команда «Тройки» пересекла красную черту. Во избежание возможных недоразумений я прямо в кабинете Алексиса набросал текст заявления Николаса, чтобы премьер-министр прочитал и одобрил – что он и сделал в тот же миг, как только ознакомился с документом.

Работа исторической по своим последствиям телеконференции началась, как обычно, с озвучивания представителями «Тройки» своей позиции. Первым выступал Деклан Костелло, за ним Бенуа Кере и наконец Поул Томсен. Все трое следовали предсказуемому, легко угадываемому сценарию.

Соглашения в апреле не будет, если греческая сторона не ускорится… Нам нужен комплексный подход… Необходимо срочно интенсифицировать усилия… Греки должны осознать, что следует соблюдать не только свои предыдущие обязательства, но и положения общеевропейского законодательства… Будет жаль, если по их вине сорвутся консультации, приверженность которым они декларируют… Нас беспокоит очевидное стремление Афин к односторонним действиям… Гуманитарная сделка и новый закон о рассрочке вызывают озабоченность… Процесс протекает крайне неудовлетворительно… миссия в Афинах сталкивается с прямым противодействием…

Когда это закончилось, а Томас Визер, в ранге председателя, выразил сожаление, что Грецию представляет не Йоргос Хулиаракис, настала очередь Николаса Теокаракиса озвучить заявление, составленное по настоянию премьер-министра Ципраса и им одобренное. Голос Николаса дрожал, ибо Теокаракис отчетливо понимал, на какой риск мы идем. Сказал Николас следующее:

С сожалением вынужден сообщить, что поведение технической группы представителей международных институтов в Афинах, по мнению моего правительства и мнению премьер-министра Греции, нарушает договоренности о том, что техническая группа в Афинах ограничится исключительно сбором фактов и данных. Премьер-министр Греции полагает, что переговоры далее следует вести на самом высоком политическом уровне. Решение должно быть достигнуто не на техническом, а на политическом уровне, который намного выше уровня рабочей группы Еврогруппы. В связи с этим смею заявить, что данная телеконференция лишена смысла, а потому однозначно и недвусмысленно уведомляю о том, что наше дальнейшее участие в ней не предполагается.

На несколько секунд наступила тишина. Затем Визер попытался притвориться, будто Николас ничего не говорил. Другие функционеры примкнули к нему в этой странной попытке сделать вид, будто обсуждение хода переговоров с Грецией продолжается. Следуя инструкциям, полученным от нас с Алексисом, Николас протянул руку к аппарату и нажал кнопку выключения. Мы посмотрели друг на друга – и улыбнулись. Этим мгновением стоило гордиться, хотя мы знали, что дорого за него заплатим. Спустя несколько часов в СМИ получили (из обычных источников) материалы, в которых Николас, человек высококультурный, высокообразованный, умеренный во взглядах и даже, если угодно, куртуазный, представал грубым дикарем и неотесанным болваном.

В тот же день Деклан Костелло отправил Николасу письмо для меня – с предупреждением не выносить законопроект о гуманитарном кризисе на рассмотрение парламента. Он «настоятельно призывал» нас проконсультироваться с ним, Томасом Визером, Поулом Томсеном и прочими перед любыми дальнейшими действиями. «В противном случае, – говорилось в письме, – мы сочтем, что вы действуете в одностороннем порядке, что не соответствует вашим обязательствам». Это был настоящий подарок. Мы немедленно провели законопроект через парламент и обнародовали текст письма Костелло, тем самым разоблачив попытки «Тройки» помешать реализации нашего плана по оказанию срочной помощи тем греческим семьям, которые пострадали от кризиса сильнее. Шум в Греции и за ее пределами поднялся поистине оглушительный. Костелло, должно быть, проклял себя за это послание. Но «Тройка» усвоила урок: с тех пор они никогда не присылали нам, обычной почтой или электронной, никаких документов, раскрывающих намерения и позицию – вплоть до того дня в конце июня, когда оказались на грани убийства.

На следующее утро техническая группа «Тройки» отбыла в аэропорт. Впервые за несколько недель я почувствовал надежду: мне показалось, что еще сохраняется шанс объединиться под знаменем всеобъемлющего плана по преодолению кризиса – плана, составленного для греческого народа греческим же правительством. Но для успеха требовалась совместная решимость поступить в контактах с Марио Драги, Ангелой Меркель и Кристин Лагард так, как Николас поступил в ходе телеконференции рабочей группы Еврогруппы – то есть нажать кнопку «Off».