Мартовские виды[241]
В начале марта показалось, что внезапно начался отлив, и надежды, с которыми я возвратился в Афины после соглашения с Еврогруппой 20 февраля, обречены на постепенное увядание и исчезновение. Обещание кредиторов позволить нам выступить соавторами программы реформ нашей страны и провести реструктуризацию долга, чтобы спасти Грецию, оказалось опровергнутым еще до конца февраля. Увы, в отличие от февраля, чей студеный ветер лишь укрепил мою решимость, теплое дуновение марта заставило меня замерзнуть.
Причина заключалась в узкой трещине, разделявшей нас с Алексисом; да, она была узкой, но мало-помалу ширилась, и ее все труднее было игнорировать. Сколько бы я ни старался зажмуриваться, мне не удавалось забыть о ее существовании и сосредоточиться целиком на своих делах. С каждой уступкой, которую нам приходилось совершать в том месяце, с каждой заминкой в реакции Алексиса на агрессию «Тройки» я все глубже погружался в сомнения. Готов ли Ципрас прибегнуть к тактике сдерживания, если «Тройка» все же примется испытывать нас на прочность? К концу марта (и уж точно в начале апреля) беспристрастный наблюдатель внутри меня постоянно твердил, что наши оппоненты сумели запугать Алексиса. Со временем я примирился с этой мыслью.
Наши переговоры с кредиторами делились на две составляющие: обсуждение нашей программы реформ, которое должно было завершиться к середине апреля, и переговоры по реструктуризации долга и завершению политики жесткой экономии. Чтобы пламя надежды в сердцах греков не угасло, было принципиально важно не разделять эти две составляющие: ведь лишь при реструктуризации долга программа реформ будет иметь хоть какой-либо смысл. Но, несмотря на все различия между ними, кредиторы проявляли поразительное единодушие по отношению к нам и прилагали немалые усилия к упомянутому разделению: дескать, только когда мы согласимся с их приоритетами реформ, они, так и быть, рассмотрят реструктуризацию долга. А противостояние между тем становилось все больше уделом одиночки. Алексис, Паппас, Драгасакис и даже мой друг Евклид – казалось, они все готовы принять сделку, которая предусматривала расплывчатые обещания по поводу долга, зато не покушалась на «священных коров» СИРИЗА (например, на восстановление коллективных трудовых договоров и на сохранение пенсий). Словом, мои товарищи явно проникались, так сказать, вкусом знаменитой брюссельской помадки[242].
Контраст между суровой волей «Тройки» и все более мелкими амбициями моих соратников усугублял во мне страх и ощущение одиночества. Заседания «военного кабинета» превращались в учения по оценке приемлемости различных форм капитуляции для обеспечения победы СИРИЗА на следующих выборах. В такие моменты я чувствовал презрение к внутрипартийной политике и радовался тому, что держался от нее подальше. Паппас неустанно вещал о необходимости сохранения административного запрета на крупномасштабные увольнения, вопреки настойчивости МВФ. Алексиса больше заботили пенсии, урезать которые требовал Берлин. Прочие били, что называется, в колокола по поводу «пагубности» приватизации. Я не желал этого слушать. Нет, все перечисленные вопросы меня, безусловно, волновали, но какой смысл их обсуждать, если мы не разорвем роковую петлю у себя на шее? К чему сохранять административный запрет на массовые увольнения, если ужесточение политики экономии обернется массовым же банкротством компаний? Ради чего отстаивать пенсии, если государство, от которого зависит наша пенсионная система, останется несостоятельным?
Каждая попытка вернуть разговор к тому, что действительно имело значение – к реструктуризации долга, завершении политики жесткой экономии, инвестициям и «плохим» банкам – воспринималась моими товарищами как отвлечение внимания от основной повестки. По-прежнему ли мы готовы, спрашивал я, объявить дефолт по долгу перед МВФ, а затем и перед ЕЦБ в конце марта или не позднее начала апреля, если «Тройка» откажется всерьез обсуждать реструктуризацию долга? По-прежнему ли мы полны решимости ответить на угрозу введения контроля за капиталами и объявления банковских каникул своей угрозой списать облигации на балансе ЕЦБ и внедрить систему параллельных платежей? В ответ сыпались – все менее убедительные – клятвы верности нашим давним договоренностям.
По возвращении в министерство я для поднятия настроения брался за работу. Тот факт, что соглашение в любом виде требовало моей подписи (именно моей, ничьей другой), заставлял чувствовать себя одновременно средоточием сил – и расходным материалом. Пока от меня не избавились, думалось мне, еще есть шанс удержать вопрос реструктуризации во главе списка задач, не допустить окончательного разделения переговоров на две составляющие, убедить Алексиса придерживаться наших договоренностей, добиваться заключения международных альянсов, реализовывать программу автоматического выявления крупных налоговых мошенников, развивать систему параллельных платежей и, что не менее важно, бороться за принятие закона о противодействии гуманитарному кризису. Это наименьшее, что я могу сделать для Ламброса и миллионов других людей, которые, если вспомнить старое пелопоннесское выражение (его часто повторяла моя бабушка), «посвящали нам все свои молитвы, а коли подведем, обрушат на нас все свои проклятия».
Следующее заседание Еврогруппы в Брюсселе, на котором предстояло подвести итоги предварительных переговоров, должно было состояться 9 марта. «Тройке» было выгодно отсутствие прогресса – на публике в этом винили, естественно, нас и наше упрямство. Когда 1 марта мне позвонил Поул Томсен из МВФ и сообщил, что «Тройка» готова прилететь в Афины, я понял, что они наметили показательную расправу.
Прием официальных лиц «Тройки» в греческих министерствах ознаменовал бы возврат к тем самым неправильным переговорам, в ходе которых технократы из Европейской комиссии, ЕЦБ и МВФ требовали от наших министров уступок по рутинным мелочам программы «Тройки». Если бы мы сказали, что согласны говорить об этом только при условии, что заодно будут обсуждаться обмен облигаций и отмена политики жесткой экономии, с нами попросту отказались бы разговаривать: мол, долговые вопросы не входят в их компетенцию (впрочем, так оно и было). Единственный способ избежать попадания в угол состоял в том, чтобы не допускать переговоров в Афинах между менеджерами среднего звена из «Тройки» и нашими министрами. Иными словами, наш отказ имел не только символическое значение, он был критически важен и стратегически значим. Тем не менее, чиновники «Тройки» сообщили прессе, что наш отказ принять их в Афинах продиктован именно «идеологическими мотивами», а они-то сами всего-навсего желали провести необходимые рабочие проверки.
Третьего марта я напомнил своей команде о важности не допустить разделения переговоров на составляющие и о необходимости достижения всеобъемлющего соглашения. Помню, как предупреждал их, что «Тройка» наверняка в ответ пригрозит ввести контроль за движением капиталов, и известил наиболее доверенных подчиненных, что вот-вот настанет пора прибегать к сдерживающим мерам, над которыми работала моя крошечная команда, то бишь к системе параллельных платежей и списанию облигаций на балансе ЕЦБ. Между тем Джефф Сакс в Вашингтоне усердно обивал пороги, встречаясь то с Дэвидом Липтоном, вторым человеком в МВФ, то с Поулом Томсеном в отчаянных попытках преодолеть наши разногласия.
Битва в СМИ разгоралась. Пару дней спустя Марио Драги публично охарактеризовал нас с Алексисом как «болтунов». Джейми Гэлбрейт ответил ему в своей типичной манере: «Обычно представитель центробанка предпочитает говорить о подобном в частном порядке, а поскольку мистер Драги решил поступить иначе, он и сам подался в болтуны». Когда итальянская ежедневная газета «Репубблика» попросила прокомментировать обвинения в том, будто я общался с коллегами по Еврогруппе «более откровенно», чем можно было бы ожидать от министра финансов, Джейми ответил: возможно, «Варуфакис и вправду отступил от принятого среди министров финансов уровня откровенности, но, раз уж сам полагаю, что дополнительная откровенность нам не помешает, для меня вовсе не очевидно, что его поступок должен вызывать озабоченность».
Пятого марта я, желая опрокинуть стратегию «Тройки», направил письмо президенту Еврогруппы Йеруну Дейсселблуму и потребовал начала переговоров, в том числе предложил немедленно провести те семь реформ, которые институты утвердили на телеконференции 24 февраля. В ответ все эти семь реформ отправили в мусорную корзину, заодно с моим письмом Йеруну, причем особенно упирали на нелепость той идеи, которой так восхищался вице-канцлер Германии Зигмар Габриэль на нашей встрече в феврале: речь об искоренении уклонения от уплаты налогов за счет фиксации транзакций представителями всех слоев общества[243]. С той самой поры нашу идею автоматического учета сомнительных операций и выявления случаев крупномасштабного уклонения от уплаты налогов последовательно игнорировали, отвергали и язвительно именовали «приманкой для продвинутых туристов».
В тот же день мы с моим заместителем Надей Валавани постарались довести до ума законопроект о гуманитарном кризисе. Суть проекта заключалась в двух инициативах: во-первых, раздать льготные кредитные карты 300 000 семей, живущим без продовольствия, жилья и электричества; во-вторых, вернуть, как говорится, в лоно, пусть придется приложить титанические усилия, те 40 % греческого населения, которые исчезли из поля зрения налоговой службы вследствие задолженностей перед бюджетом. Как именно? Давайте разрешим им выплачивать небольшую сумму, хотя бы по 20 евро, но ежемесячно. Пускай миллионы людей настолько разорились в результате кризиса, что им будет трудно заплатить даже такую крохотную сумму, мы не сомневались в том, что люди сделают все возможное и найдут средства, дабы получить взамен право повторно активировать свои учетные записи в налоговой службе и покинуть чистилище официального банкротства. Это был акт милосердия и экономического здравого смысла. Отмечу, что за месяц после принятия этого закона 700 миллионов евро поступили в государственную казну от тех, кто хотел вернуться из тени на свет[244].
Поскольку законопроект по борьбе с гуманитарным кризисом был почти готов, я решил совершить важный телефонный звонок. Мой секретарь сообщил мне, что со мной хотел поговорить министр финансов США Джек Лью. Наш разговор начался достаточно ровно, с просьбы Джека проинформировать его о ходе переговоров. Я сказал, что, вопреки нашим ожиданиям на 120-дневное временное соглашение от 20 февраля как на выход из тупика, за минувшую неделю международные институты и некоторые их ключевые партнеры выступили с заявлениями, которые, по-видимому, дезавуируют это соглашение, нарушают его дух и букву и требуют от нас возврата к предыдущим договоренностям, чего мы не можем и не хотим делать. Реакция мистера Лью больше совпадала с линией поведения посла США в Греции, чем с публичными заявлениями президента Обамы: фактически министерство финансов США согласилось с нами относительно ущерба от политики жесткой экономии, но все равно посоветовало сдаться. Я объяснил, что не уверен, смогу ли увеличить сумму, подлежащую выплате МВФ 18 марта. Мистер Лью лаконично сообщил, что мы должны доверять мудрости наших кредиторов.
Кемаль Дервиш, бывший министр финансов Турции, который работал в институте Брукингса в Вашингтоне и с которым я переписывался, рекомендовал мне не прислушиваться к таким советам. По его мнению, повышение Поула Томсена в должности (от главы миссии МВФ в Греции до статуса директора Европейского департамента) было для нас подлинной катастрофой: текущая греческая программа, как ясно всем, с треском провалилась, но это его детище. «Ни вы, ни кто другой ничего не можете с этим поделать, – писал Кемаль, – и тем важнее для вас лично встретиться с Кристин Лагард. У меня с ней хорошие отношения, и она в целом весьма разумная особа. Но у нее очень много срочных дел, не в последнюю очередь, конечно, беспорядки на Украине, из-за чего всему остальному теперь уделяют второстепенное внимание»[245]. Сам я, в общем-то, склонялся к аналогичному мнению, но никак не мог решить для себя, существует ли какой-либо способ достичь справедливого соглашения с Кристин, причем такого, которое торпедирует ту самую программу, каковую директор Европейского департамента фонда намерен пламенно защищать.
Гораздо более вероятной кандидатурой на роль человека, способного вывести переговоры из тупика, выглядела Ангела Меркель. Она стала той единственной причиной, по которой мы нашли общий язык на заседании Еврогруппы 20 февраля. Но стоило канцлеру Меркель повернуться спиной к Шойбле и Дейсселблуму, как на стол вновь выложили «Меморандум о взаимопонимании» и все договоренности оказались мгновенно забыты. Поскольку следующая встреча Еврогруппы была уже не за горами, а переговоры по-прежнему оставались в тупике, я предложил Алексису позвонить Меркель: «Конечно, если хочет, чтобы ее усилия две недели назад не пропали даром, она должна снова вмешаться».
Тем вечером Алексис пообщался с канцлером Германии по телефону. Госпожа Меркель была доброжелательна и позитивна. Пообещала отправить в Афины Томаса Визера, которому поручит найти устраивающее всех решение. Мы, признаться, воодушевились. Томас Визер был невыразимо скучным и невероятно могущественным человеком, он знал, как пройти по канату, что связывал Ангелу Меркель и Вольфганга Шойбле, и не упасть. Словом, это был идеальный выбор.