Белый дым: соглашение от 20 февраля

Заседание Еврогруппы 20 февраля 2015 года, всего за восемь дней до даты закрытия греческих банков, было самым простым из всех, в каких мне довелось участвовать. Это заседание оказалось образчиком лицемерия, а еще подтвердило, что канцлер Германии способна перехватить власть над Еврогруппой, пускай ненадолго, у человека, который обычно контролировал эту структуру, – у ее собственного министра финансов. Эммануэль Макрон, министр экономики Франции, прислал мне незадолго до начала заседания сообщение: он отобедал с Ангелой Меркель и надавил на нее по поводу сделки, приемлемой для обеих сторон. Также он сообщил, что Меркель дала Дейсселблуму прямое указание прекратить «греческую сагу», хотя бы временно, и принять наконец заявление.

На любом другом заседании Еврогруппы, едва слово предоставлялось министрам-участникам, отправлялся один и тот же ритуал. Во-первых, чирлидеры доктора Шойбле из числа министров стран Восточной Европы принимались состязаться между собой в том, кто из них «перешойблит», так сказать, самого Шойбле. Далее министры, представляющие ранее «спасенные» страны (Ирландию, Испанию, Португалию и Кипр), то бишь образцовые узники тюрьмы имени Шойбле, добавляли свои голоса к хору восхвалений в адрес Вольфганга, а затем вмешивался Шойбле лично, дополняя последними штрихами то полотно, которое рисовали под его непосредственным наблюдением. Увы, 20 февраля 2015 года все было иначе. Освободившийся по воле немецкого канцлера от чар Вольфганга Йерун Дейсселблум зачитал проект заявления, а затем дал слово мне, дабы я высказался в поддержку этого текста; я охотно это сделал, упомянул о важнейшем моменте европейской истории, моменте, когда европейские лидеры делом продемонстрировали, что демократия – не роскошь, доступная кредиторам и недоступная должникам, моменте, когда логика общих интересов и общих усилий восторжествовала над догмами, не подкрепленными экономической реальностью.

После моего короткого выступления Йерун открыл прения. Никто не спешил повернуть набок табличку со своим именем. Никто! Обычно присные Шойбле сразу начинали суетиться, а тут возникла неловкая пауза. Опасаясь гнева Вольфганга, «ручные» министры не смели поддерживать проект заявления, но и критиковать этот документ они не могли, раз уж его одобрила сама Ангела Меркель. Очутившись меж двух огней, все прятали глаза и хранили молчание. Нисколько не помогло то обстоятельство, что Марио Драги и Кристин Лагард тоже высказались за предложенный проект заявления (надо признать, с явной неохотой). Разве что предсказуемо возмутившийся Вольфганг неоднократно требовал, чтобы в заявлении упоминалось о реализации всех условий МВ и текущей кредитной программе – единственно возможной, по его словам. Однако Йерун стоял на своем.

В том, что Вольфганг будет упрямо отвергать такой проект заявления, сомневаться не приходилось изначально, но с каждым новым доводом против его голос становился все пронзительнее, а аргументы – все слабее. В конце концов я даже сбился со счета, сколько раз он вмешивался – думаю, больше двадцати. Единственными, кто его поддержал, были министр финансов Португалии, выступавший всего дважды, и мой сосед, испанец Луис де Гиндос, который подавал голос с десяток раз (несомненно, такое поведение отражало страх испанского правительства относительно того, что любой успех СИРИЗА вдохновит население страны голосовать за испанских левых, партию «Подемос», на предстоящих всеобщих выборах).

Ограничившись ролью наблюдателя в этом заочном столкновении между отсутствовавшей Меркель и вездесущим Шойбле, я поглядывал на экран телефона и вел переписку со своими товарищами. Встреча началась в 15:30; в половине девятого встревоженный Евклид поинтересовался, как обстоят дела и движется ли заседание к успешному завершению.

«Пока Вольфганг безнадежно одинок», – ответил я.

«Драги ослабляет петлю?»

«Официально не объявлял. Скоро с ним поговорю».

Алексис написал:

«СМИ сообщают, что у нас все хорошо. Будьте спокойны и терпеливы и не допускайте никаких изменений в тексте, вредных для нас».

«До сих пор все шло неплохо, – ответил я. – Вольфганг явно теряет контроль».

В 20:39 я известил Евклида и Алексиса о чрезвычайном событии: Вольфганг покинул зал, и вид у него был разъяренный.

Алексис не мог в это поверить.

«Рассказать прессе?» – уточнил он.

Впрочем, через несколько минут Вольфганг вернулся. Я встал, подошел к нему и сказал, что понимаю, почему он возражает, но следует признать, что временное соглашение по итогам заявления будет выгодным для обеих наших стран и позволит наконец прекратить затянувшуюся драму. Он сухо поблагодарил за сочувствие, но явно разозлился слишком сильно для того, чтобы прислушаться к моим словам.

В 20:56 Алексис захотел узнать новости.

Лагерь Шойбле не сдавался, хотя в этом лагере теперь остался только пиренейский «контингент», а выступал в основном Луис де Гиндос. Но Йерун отбивал все нападки.

«Голландец хорошо справляется», – написал я.

В 21:14 Алексис спросил, насколько велик шанс того, что германо-испанский альянс может сорвать подписание заявления.

Стараются изо всех сил, ответил я. Спустя несколько минут я сообщил, что Лагард высказалась в поддержку заявления. «Спасает вечер», – приписал я. Алексис порадовался, однако его, как и Евклида, беспокоил ЕЦБ. Пойдет ли Драги на попятную? Я ответил, что сначала мы должны подписать заявление. Затем я скажу Драги, что он обязан прекратить военные действия и вернуться к сотрудничеству. Будем последовательны.

В 21:28 Алексис снова справился, каковы наши шансы. Внесены ли какие-либо изменения в текст заявления, зачитанный Йеруном в начале заседания?

Девять минут спустя я отправил Алексису сообщение:

– Похоже, мы выиграли. Но праздновать не стоит. Еще не хватало окончательно взбесить Вольфганга.

Чуть позже объявился встревоженный Эммануэль Макрон.

«У нас все хорошо, – написал я ему. – Пора засучивать рукава. Спасибо за помощь».

Эммануэль был краток:

«Не сдавайтесь».

На выходе из зала я перехватил Марио Драги и завел тот разговор, которого он очевидно хотел избежать. Я напомнил о его собственных словах, сказанных в офисе шестнадцать дней назад, а позже повторенных по телефону в ту ночь, когда он с подозрительной поспешностью отсек от ЕЦБ греческие банки и лишил их средств: как только будет достигнуто согласие на уровне Еврогруппы, у ЕЦБ не останется причин отказывать греческим банкам в финансировании. Марио утвердительно кивнул и пообещал, что теперь, когда Еврогруппа продлила срок действия кредитного соглашения, правление ЕЦБ обсудит этот вопрос в ближайшее время. Я попросил назвать точную дату, в которую греческие банки снова получат доступ к средствам ЕЦБ. Марио затруднился ответить точно – дескать, «очень скоро», но, вероятно, не раньше следующей среды, когда намечено совещание верхушки ЕЦБ. На данный момент ничего другого я сделать не мог.

Я направился в пресс-центр, довольно размышляя о том, что на сей раз журналисты смогут сообщить миру о белом дыме над нашей трубой^[224], то бишь о достигнутом соглашении. А еще меня порадовало, что Алексис продолжает следить за происходящим: в последнем сообщении перед пресс-конференцией он попросил меня подчеркнуть перед телекамерами, что фраза «соответствующий профицит» из текста заявления означает «не более 1,5 % национального дохода», а не прежние 3,5 %.

Два месяца спустя, когда возвращался из офиса Алексис в министерство финансов, я перечитал это сообщение совсем в другом настроении.