Счастливые дни и конструктивная двусмысленность

Вернувшись в кабинет, я составил запрос о продлении кредита, обсудил его со своей командой, отослал на проверку Алексису и Сагиасу как секретарю кабинета министров, а также главному юристу правительства, после чего отправил этот запрос президенту Еврогруппы. Как говорилось в преамбуле, этот запрос позволял Греции и Еврогруппе начать работу «над новым соглашением в целях восстановления и развития», каковое правительство Греции рассчитывало заключить с единой Европой и Международным валютным фондом «взамен действующего соглашения».

Документ предлагал компромисс. Как я сказал министру финансов Франции на нашей первой встрече в Париже, я намеренно выбрал слово «договор» вместо слова «программа», чтобы отразить концепцию Руссо о соглашении между равными партнерами. Поэтому в запросе содержались фразы, способные вызвать высокомерное презрение «Тройки»: например, «социальная справедливость и ликвидация тяжелых социальных последствий продолжающегося кризиса» или «существенные, ориентированные на отдаленную перспективу реформы, которые необходимы для восстановления уровня жизни миллионов граждан Греции на основе подлинного экономического роста, роста занятости и социальной сплоченности», а также фразы, которые вызвали бы негодование у наших сторонников, в особенности у партийцев СИРИЗА. Так, я писал, что «греческие власти признают финансовые обязательства Греции перед всеми кредиторами страны и намерены сотрудничать с нашими партнерами, дабы избежать каких-либо технических препон в реализации общего соглашения, которое мы признаем в полном объеме». В общем, этот запрос представлял собой максимально возможный для нас шаг навстречу Берлину.

В тот вечер – письмо было отправлено и оставалось дождаться реакции Брюсселя – я позволил себе слегка поманкировать своими служебными обязанностями: мы с Данаей пошли в греческий Национальный театр на постановку «Счастливых дней» Сэмюела Беккета. Журналисты, ожидавшие поблизости от министерства, подивились такому выбору – мол, слишком уж мрачная пьеса. Я ответил, что в сравнении с тем унижением, которому Грецию подвергли на заседании Еврогруппы, фантазия Беккета о женщине, переживающей постепенное погребение заживо, поднимает настроение – не только потому, что великое искусство воодушевляет по самой своей природе, а потому, что главная героиня пьесы обладает замечательным даром смотреть на мир оптимистично, вопреки всем неприятностям.

На следующее утро пришел ответ из Берлина и Брюсселя. Мое письмо сочли «полезным» и признали «хорошей основой» для повестки нового заседания Еврогруппы на следующий день, но что это значило на самом деле? После ложного прорыва несколькими днями ранее, когда превосходный проект заявления от Европейской комиссии оказался пустышкой стараниями президента Еврогруппы, уже ничто не принималось на веру. Посему 20 февраля я прилетел в Брюссель, лелея надежду, однако не предаваясь глупым упованиям.

До начала заседания Еврогруппы мы перекинулись несколькими словами с Кристин Лагард. Она была уверена, что подписание соглашения не за горами. Но, спросил я, откажется ли Вольфганг от своего крестового похода в защиту текущей кредитной программы и МВ? Лицо Кристин выражало уверенность, но в ее мине вдруг проскользнула озабоченность.

Потом я встретился с Йеруном. Это была наша первая (и последняя) встреча, напоминавшая деловую. Йеруну не терпелось сообщить мне две плохие новости. Во-первых, продление кредита предполагается на четыре месяца, а не на шесть, как я просил в своем письме. Против этого я не возражал, как уже отписался Джеффу Саксу. Во-вторых, ЕЦБ настаивает на том, что «кредитка» (сумма в размере чуть менее 11 миллиардов евро, предназначенная для греческих банков, которым понадобится экстренная помощь) должна быть перечислена из ГФФС в головную контору в Люксембурге, то есть в ЕФФС. Чтобы понять суть операции, представьте, что ваш банк говорит: дескать, овердрафт, который вы запрашивали, но которым еще не воспользовались, будет переведен из местного отделения в главный офис банка^[223].

Я сказал Дейсселблуму, что согласен на эти условия (но не стал уточнять, что для нас это мизерные уступки), если нам обеспечат то, что принципиально важно для нашего правительства – пространство для политического маневра. Государства-члены еврозоны, получающие деньги из Европейского фонда помощи (ЕФФС, позднее – Европейский механизм стабильности), подлежат «аудиту» каждые несколько месяцев. Такого аудита было не избежать, и мы всегда выражали готовность к его проведению в качестве условия желанного временного соглашения с ЕС. Но возникал вопрос на много миллиардов – по каким критериям будет проводиться аудит? Вольфганг Шойбле с великой вероятностью ответил бы, что по критериям соответствия МВ и текущей кредитной программы. Однако мне поручили добиваться того, чтобы новому греческому правительству вернули право участвовать в определении этих критериев, быть если не автором, то хотя бы их соавтором; мало того, меняя эти критерии, следовало покончить с нелепой политикой жесткой экономии, мешавшей Греции восстанавливаться. Если коротко, я заявил, что МВ (во всяком случае, те 30 % его положений, которые для нас неприемлемы) нужно заменить новым перечнем реформ, предложенных нашим правительством, а базовый показатель бюджетного профицита понизить с 4,5 % национального дохода до не более 1,5 %.

К моему большому удивлению, Йерун согласился. Что касается первичного профицита, он предложил заменить точную цифру (4,5 %) словами «значительный первичный профицит», показатель же в 1,5 % вынести на последующее обсуждение. Я сказал, что вместо слова «значительный» лучше употребить слово «соответствующий». Дейсселблум вновь согласился, и вскоре проект заявления был составлен.

Греческие власти представят первый список реформ, основанный на текущей договоренности, к концу понедельника 23 февраля. Международные институты проведут предварительную оценку их предложений, чтобы определить, являются ли указанные предложения приемлемыми в качестве отправной точки для возобновления сотрудничества. Далее перечень реформ будет дополнительно уточнен и согласован с институтами к концу апреля.

Если этот абзац попадет в окончательный текст итогового заявления, подумалось мне, можно будет смело говорить о победе слабейших стран еврозоны. Впервые правительству, стиснутому в удушающих объятиях программы «спасения», удастся выторговать право на замену составленного «Тройкой» «Меморандума о взаимопонимании» собственной программой реформ. Конечно, это лишь промежуточная победа, ведь для согласования повестки потребуется одобрение международных институтов, но все равно это гигантский шаг вперед, этакий аналог побега заключенного из одиночки, когда перепрыгиваешь через ограждение периметра и несешься к лесу.

Основной недостаток итогового заявления заключался в том, что оно не избавляло Грецию от необходимости срочно решать вопрос с ликвидностью. В ходе короткого разговора на заседании Еврогруппы я сказал Марио Драги, что при таких условиях у ЕЦБ нет ни малейших поводов отказываться от возобновления финансирования, что он должен отозвать угрозу закрыть греческие банки и позволить нам вернуться к нормальной жизни. Пока ЕЦБ разрешает греческим банкам покупать казначейские векселя по тому курсу, по которому покупки велись до нашего избрания (заодно, по подсчетам моей команды, добиваясь серьезной экономии), мы сможем продержаться – до конца июня, те самые четыре месяца, необходимые для подготовки нового долгосрочного соглашения. Мне советовали потребовать письменное обязательство от Драги. Другие корили меня за глупость, потому что я этого не сделал.

Те же самые люди, не исключено, назвали бы меня болваном, потребуй я и вправду письменное обязательство от Марио, поскольку в этом случае непременно возник бы очередной тупик. Если опираться на правила ЕЦБ, его председатель не вправе подписывать такие обязательства. Смысл временного перемирия состоял в том, чтобы выиграть время на поиски точек соприкосновения. Потому вместо конкретики мы опирались на формулировки, достаточно двусмысленные для того, чтобы удовлетворить обе стороны и не выдать сохранявшихся разногласий. В тот момент для достижения хоть какого-то прогресса следовало избегать ненужной принципиальности. Евклид напомнил мне дипломатический термин, авторство которого часто приписывают Генри Киссинджеру: «конструктивная двусмысленность». Наши текущие усилия вполне характеризовались этим термином.