«Сименс»

Нам с Вольфгангом начали задавать вопросы. Один из вопросов касался компании «Сименс», немецкого промышленного концерна, и человека по имени Михалис Христофоракос, который возглавлял представительство концерна в Греции. Несколько лет назад случился скандал: в ходе расследования, которое начали США, возникло предположение, будто Христофоракос подкупал греческих политиков ради получения «Сименс» греческих государственных контрактов. Вскоре после того, как греческие власти затеяли собственное расследование, Христофоракос сбежал в Германию, где и был арестован. Однако немецкий суд препятствовал его экстрадиции в Афины.

– Скажите, министр, – спросил журналист, – вы не объяснили вашему немецкому коллеге, что немецкое правительство обязано помочь греческому в ликвидации коррупции, экстрадировав господина Христофоракоса в Грецию?

Я попытался дать взвешенный и разумный ответ:

– Уверен, что немецкие власти понимают важность содействия нашему ослабленному государству в борьбе с коррупцией. Также я уверен, что мои коллеги в Германии сознают, насколько важно, чтобы нигде в Европе не применялись двойные стандарты.

А что сказал доктор Шойбле? С безразличным видом он изрек, что данный вопрос не относится к компетенции министерства финансов. Безусловно, он был прав с формальной точки зрения. Однако сам случай с «Сименс» и стремление Шойбле умыть руки наглядно показали, что именно грозит Греции и всей Европе.

Как мне часто доводилось отмечать, на севере Европы широко распространено убеждение, будто континент заселен трудолюбивыми законопослушными муравьями, с одной стороны, а также ленивыми, избегающими уплаты налогов стрекоз; все муравьи живут на севере, а зловредные стрекозы почему-то обитают преимущественно на юге. Реальность же оказывается гораздо более запутанной и зловещей. Коррупция не ведает границ, существует как на севере, так и на юге. Это касается и транснациональных корпораций, связи которых с истеблишментом давно преодолели национальные границы. Отчасти справиться с этой разветвленной сетью мешает нежелание истеблишмента признавать ее истинную природу. Когда Христофоракоса обвинили в том, что он подкупал политиков, я ничуть не удивился: по любопытному стечению обстоятельств мой собственный дядя ушел в отставку с того же поста в «Сименс» в конце 1970-х годов, под давлением обвинений в том же самом проступке. Вместе с миллионами греков я возмущался тем, что немецкие власти отказываются выдать Христофоракоса греческому правосудию. Еще больше возмущал тот факт, что в Афинах Стурнарас, мой бывший друг, который занимал тогда пост министра финансов, внес на рассмотрение парламента 28 августа 2012 года предложение о досудебном урегулировании инцидента с «Сименс», тем самым снимая все обвинения в адрес компании и готовя почву для оправдания как Христофоракоса, так и тех греческих политиков, чьи карманы он, что вытекало из данных расследования, набивал.

Эта совместная пресс-конференция с Шойбле положила начало информационной травле, особенно в Германии, где меня выставляли «антигерманистом», противником реформ, самовлюбленным защитником греческой расхлябанности и неэффективности. Хорошо известно, что если ложь повторять неоднократно, она прилипает. Через несколько месяцев после моей отставки Евклида стали характеризовать в прессе как здравомыслящего, ответственного, прежде недооцененного министра, который добился возвращения к переговорам и спас Грецию от моего дилетантского упрямства. При этом опускалось, что Евклида и Алексиса фактически вознаградили за прекращение сопротивления не только идеологии Подкормистана, но и попыток разрушить могущественную сеть, которая связывает такие компании, как «Сименс», с банками и политиками Греции и Германии.

В момент, когда я пишу эти строки, Михалис Христофоракос продолжает жить на свободе в Германии; Стурнарас по-прежнему занимает должность председателя правления центрального банка Греции, а скандал с концерном «Сименс» до сих пор не обернулся обвинениями и судебным преследованием ни для одного из политиков. Доктор Шойбле и Евклид продолжают имитировать переговоры, которые все надежнее загоняют Грецию в долговую кабалу, а в греческом парламенте, что удивительно, рассматривается обвинение в государственной измене – против меня. Ватерлоо социальной демократии

После Вольфганга Шойбле меня принял в министерстве экономики Зигмар Габриэль. Почти все ждали, что это будет, так сказать, бальзам на душу, что обходительный вице-канцлер и лидер СДПГ утешит меня после жестокой схватки в министерстве финансов. Но сам я не предавался подобным мечтам, в том числе памятуя об ужине накануне вечером с сотрудниками Габриэля, Йоргом Асмуссеном и Йеромином Цеттельмайером.

Встреча в офисе Габриэля – на ней присутствовали также Йорг, Йеромин, Евклид и наш посол в Берлине – прошла великолепно. Она во многом копировала мою встречу с Мишелем Сапеном в Париже несколькими днями ранее. Те же банальности, те же клятвы в солидарности, пока смерть нас не разлучит и даже после. «Ваш успех будет нашим успехом», – сказал мне Зигмар в начале встречи. Он добавил, без малейших подсказок с моей стороны, что с Грецией обошлись несправедливо, и Европа нескоро отмоется от этого клейма, от этого позора, прямого следствия доминировании христианских демократов в политике ЕС в период кризиса еврозоны 2010 года. Когда я заметил, что избрание нашего правительства позволяет Европе действовать сообща, не только в избавлении Греции от долгов, но и в контексте переориентации существующих институтов на обеспечение макроэкономической стабильности, которая необходима для противодействия подъему национализма, правого популизма и ксенофобии, Габриэль откровенно обрадовался. Он даже внимательно выслушал мои объяснения основных положений нашего «Скромного предложения» и пообещал внимательно изучить брошюру.

Затем беседа перешла на обсуждение сугубо греческих проблем. Я рассказал о своем плане обмена облигаций и вручил Зигмару свою неофициальную записку. Он благосклонно, как мне показалось, ее принял и даже позволил себе обронить, что реструктуризация долга давно назрела. Но далее предпочел сосредоточиться на уклонении от уплаты налогов и на промышленном развитии. Я не возражал, поскольку тем самым мне представилась возможность подробно растолковать, что именно пытается делать моя команда «неприкасаемых», программными методами выявляющая налоговых мошенников; вдобавок я изложил проект создания банка развития, который под гарантии оставшихся государственных активов Греции будет привлекать внутренние инвестиции в рамках промышленной политики, нацеленной на стимулирование наиболее перспективных отраслей производства.

Габриэль вежливо меня выслушал, но его больше интересовал практический вопрос. Яхтинг в Греции прошлым летом был замечательным, сообщил он, однако почему настолько сложно после швартовки едва ли не в любой из гаваней оплатить причальный сбор? Он даже обратился к офицеру береговой охраны, но тот успокоил: «Все в порядке. Не суетитесь, давайте деньги мне», – и никакой тебе квитанции об оплате, никаких других признаков надлежащего оформления.

Я согласился с тем, что неформальность подхода нередко маскирует мелкую коррупцию, а последняя оказывает кумулятивное воздействие на экономику и на общество в целом; это действительно серьезная проблема, на решение которой у моего министерства попросту нет ресурсов. Еще я рассказал Габриэлю, что летом 2014 года число гостей на Миконосе и Санторини, двух островах архипелага Киклады, наиболее популярных среди туристов, фактически удвоилось, а налоговые поступления за тот же период сократились на 40 %. Когда я попытался обсудить эту скандальную ситуацию с главой подразделения по борьбе с экономическими преступлениями в моем министерстве, мне объяснили, что в результате многолетних сокращений и стремления «Тройки» отодвинуть подразделение на второй план штат сократился до всего-навсего менее ста человек на всю Грецию. Если офицеры подразделения выдвигались на Миконос или Санторини, преступники получали известие об этом еще до того, как паром выходил из гавани Пирея.

Чтобы ликвидировать эти коррупционные практики, сказал я Габриэлю, требуются инновационные методы, этакий современный страх Божий для налоговых мошенников. Он согласился и добавил, что о честности можно говорить только в случае, если владельцы бизнеса будут знать, что любой следующий клиент может оказаться сотрудником налоговой службы. Я ответил, что уже прикидываю, не разрешить ли налоговой инспекции привлекать к работе дополнительный персонал, который станет выдавать себя за постоянных клиентов баров, ресторанов, АЗС, больниц и так далее. Эти люди будут лишены правоохранительных полномочий, их задача лишь в том, чтобы фиксировать оплату в электронной форме, дабы власти впоследствии могли вмешаться, если появятся основания для расследования или уголовного преследования. Едва разойдется слух, что у налоговой службы есть свои глаза и уши, гигантская сумма мелких операций выйдет из тени, принеся значительное облегчение государственной казне. Габриэль восхитился этой идеей и по дороге в пресс-центр на очередную совместную пресс-конференцию всячески советовал мне реализовать данный проект.

Когда мы заняли отведенные нам места перед камерами, микрофонами и журналистами, я вдруг понял, что у меня дежа-вю. Я будто вновь перенесся в Париж. Габриэль в мгновение ока преобразился. В очередной раз европейский социал-демократ попытался на публике перещеголять Шойбле. Все разговоры о совместном социал-демократическом проекте Греции и Европы были забыты. Общая позиция в отношении промышленной политики, прекращения политики жесткой экономии и необходимости реструктуризации долга исчезла, растворилась в нигде. Всякое сходство мыслей по поводу борьбы с налоговыми уклонистами словно испарилось. Взамен я получил агрессию в адрес нашего правительства, а еще мне прочитали суровую лекцию об обязательствах перед кредиторами, погашение долга перед которыми – наша первостепенная обязанность, и никакие переговоры тут неуместны. Усугубляя нанесенное оскорбление, он упомянул о «гибкости», которую, оказывается, проявляла «Тройка».

Я и до того был невысокого мнения о европейской социал-демократии, а ужин накануне вечером с Йоргом и Йеромином меня в этом мнении лишь укрепил; потому я нисколько не стушевался и ответил, как уже привык: наше правительство намерено добиваться стабильного развития страны через поступательную реализацию малых шагов, но требует радикального пересмотра провальной греческой программы «Тройки». Когда мы выходили из пресс-центра, я спросил Зигмара, просто ли ему было говорить одно наедине и совсем другое на публике.

– Лично я так не умею, – добавил я.

Он ответил, что не понимает, о чем я говорю, но обмолвился, что коалиция с христианскими демократами налагает свои ограничения. Я сказал, что ему следует присмотреться к опыту ПАСОК, греческой социал-демократической партии, которая славилась привычкой подстраиваться под коалиционное сотрудничество с консерваторами из «Новой демократии».

– Их поддержка упала с 40 до 4 % голосов. Мне бы не хотелось, чтобы партия Вилли Брандта пошла тем же путем^[189].

Месяц спустя я предложил «институтам» от имени налоговой службы Греции привлекать дополнительный персонал ради преобразования греческого социального уклада, ради того, чтобы покончить с мелкой коррупцией. Именно это предложение мы обсуждали с Зигмаром Габриэлем, и оно являлось частью обширной программы налоговых реформ; важнейшей из всех, пожалуй, представлялось обязательное «оцифрование» транзакций и ограничение операций с наличностью суммой в 50 евро. Чиновники «Тройки» допустили утечку в прессу, и та не замедлила отреагировать. Утверждалось, что вместо серьезных реформ, на которых якобы настаивала «Тройка» (вроде повышения ставки НДС в гибнущей экономике, где люди старались не платить вообще никаких налогов), я развлекаюсь составлением глупых предложений, нанимаю подставных туристов и домохозяек и поощряю греков стучать на своих соседей.

Выступил ли Зигмар Габриэль (или кто-либо из его окружения) в защиту тех идей, которыми он так восторгался и на осуществлении которых настаивал? Мой ответ вряд ли вас удивит. Его канцелярия активно распространяла пропаганду насчет моей «глупости». Если кого-либо занимает вопрос о природе и причинах общего Ватерлоо нынешней европейской социал-демократии, эта история способна дать кое-какие подсказки. Конечно, по сравнению с тем, как Зигмар Габриэль повел себя четыре месяца спустя, в последнюю неделю июня 2015 года, эта внезапная перемена его убеждений не заслуживает даже отметки на шкале политической трусости.