Обращайтесь в институты!

Оставив это малоприятное недоразумение позади, я вновь вернул беседу к реструктуризации долга и своим предложениям по обмену облигаций. Шойбле даже не взглянул на мою записку, высокомерно передал ее одному из своих младших министров и обронил, что это вопрос «институтов»; он использовал то самое слово, которое я употребил на нашей совместной с Йеруном Дейсселблумом пресс-конференции в Афинах, из чего следовало, что даже министру финансов Германии теперь некомфортно произносить слово «Тройка». Типично для Берлина. Всякий раз, когда мы делали какое-либо предложение канцлеру Меркель или министру Шойбле, будь то долги, приватизация, пенсии, уклонение от уплаты налогов или что-то еще, нас попросту отсылали к «институтам». Подразумевалось, что прямые переговоры между Берлином и Афинами невозможны; это ни к чему^[187].

Евклид очень кстати позволил себе вмешаться в разговор (отмечу, что остальные представители немецкой стороны хранили молчание, вещал один Вольфганг). Тщательно подбирая слова, Евклид указал, что безответственно передавать вопросы, имеющие большое политическое значение, на усмотрение технократов, которые успели доказать свою неспособность справиться с греческим финансовым, долговым и социальным кризисом. Это замечание раскрывало всю абсурдность позиции Шойбле. Я порадовался этому вмешательству, ибо слова Евклида, как говорится, повысили ставки и позволили мне внести примирительную нотку в дискуссию. Если мы действительно обратимся к «институтам» со своими предложениями, то для достижения успеха и заключения эффективной сделки в наших общих интересах гарантировать период «мира и спокойствия», то есть финансовой стабильности. Вольфганг кивнул, как будто соглашаясь.

Пришлось напомнить о позиции президента Еврогруппы. Я поведал, как Дейсселблум угрожал мне закрытием греческих банков в моем кабинете, всего через три дня после того, как я вступил в должность.

– Сами понимаете, веселого мало, – сухо заключил я.

Вольфганг очевидно рассердился.

– У Йеруна не было причин ехать в Грецию. Никто его не посылал.

Искренняя злость Шойбле убедила меня в том, что Йерун действовал по собственной инициативе. Вероятно, он проявил самостоятельность в расчете на легкую победу; что ж, инициатива, как известно, наказуема, и его хозяин справедливо на него разгневался. Под градом упреков ловлю похвалу

На положенной по протоколу пресс-конференции Вольфганг вновь принял суровый публичный облик и сообщил собравшимся журналистам, что мы провели полезную встречу, в ходе которой он «разъяснил» Греции, что у той имеются «обязательства» и их необходимо соблюдать, вне зависимости от того, какая партия формирует правительство.

– Мы согласились не соглашаться, – заявил Шойбле, развеяв всякое предположение о том, что дискуссия позволила нам найти общий язык.

– Мы не согласны даже в этом, – вставил я.

Мне хотелось дать понять, что Шойбле не желал обсуждать никакой конкретики, однако ситуация изменилась: Греция обзавелась министром финансов, который не готов брать под козырек только потому, что греческое государство обанкротилось. Далее я сделал заявление, направленное на преодоление наметившегося раскола между обычными немцами и обычными греками.

– Кое-кто грезит наяву, будто возможное решение проблемы заключается в разделении наших народов, – сказал я.

К счастью, сегодня я нахожусь в гостях не только у министра финансов крупнейшей европейской экономики. Прежде всего, я нанес визит европейскому государственному деятелю, для которого единство Европы есть проект всей жизни; за деятельностью и усилиями этого человека по объединению Европы я с неослабевающим интересом слежу с 1980-х годов. Сегодня я сообщил министру Шойбле, что в лице моего правительства он обрел потенциального партнера, готового искать способы решения различных проблем, затрагивающих не одну Грецию, но Европейский союз в целом.

Затем я повернулся к Вольфгангу.

От нашего правительства вы вправе ожидать рациональности. Вы вправе ожидать предложений, которые будут ориентированы на интересы не обычного грека, а на интересы обычного европейца – не важно, немца, словака, финна, испанца или итальянца. Вы вправе ожидать от нас непоколебимой приверженности общему делу, откровенности и честности, без каких-либо тактических хитростей и уверток. Таковы обязательства, которые мы готовы принять. Взамен мы просим поделиться с нами наиболее, пожалуй, ценным товаром, а именно временем. Мы просим о короткой паузе, за которую наше правительство сможет подготовить для наших партнеров – МВФ, ЕЦБ и Европейской комиссии – всеобъемлющие предложения и составить «дорожную карту» на краткосрочную, среднесрочную и долгосрочную перспективы.

Что касается вызовов перед ЕС как таковым, я заметил, что следует уважать достигнутые и заключенные договоренности, дабы не погубить нежные ростки демократии. Будучи недавно в Париже, я сказал французскому министру финансов, что словно вернулся домой, что Франция для греков – один из источников духовности. В Берлине я испытал схожие чувства, ведь на протяжении без малого двух столетий земля, породившая Гёте, Бетховена, Гегеля и Канта, служила источником вдохновения для греков, каких бы политических взглядов они ни придерживались. Но есть и нечто большее, что связывает Грецию и Германию.

Как министр финансов в правительстве, которое столкнулось с чрезвычайными обстоятельствами, вызванными чудовищным долговым кризисом, я считаю, что немецкий народ способен понять нас лучше, чем какой-либо другой. Людям, обитающим на этой земле, прекрасно известно, какова вероятность того, что разруха в экономике заодно с продолжительным национальным унижением и бесконечной безнадежностью обернутся в один трагический день возвышением нацизма. Когда вернусь сегодня вечером в Афины, я приду в парламент, в котором третья по представительству партия – это нацисты. Когда наш премьер-министр возложил венок к памятнику героям в Афинах сразу же после принятия присяги, это был осознанный акт противодействия возрождению нацизма^[188]. Германия может гордиться тем, что она искоренила нацизм. Увы, жестокая ирония истории состоит в том, что ныне нацизм поднимает свою уродливую голову в Греции, стране, которая в 1940-х годах вела против него отчаянную борьбу. Нам нужна помощь немецкого народа в противостоянии с мизантропией. Нам нужны друзья в этой стране, чтобы мы оставались стойкими приверженцами послевоенного устройства Европы; чтобы никогда больше депрессия наподобие той, которая случилась в 1930-х годах, не разделяла гордые европейские страны. Мы твердо намерены выполнить свой долг в этом отношении. И я убежден, что наши европейские партнеры нас поддержат.

На следующий день немецкая пресса раскритиковала меня за то, что я осмелился упомянуть нацистов в присутствии министра финансов Германии – да еще в бывшем здании авиационного министерства Геринга. Между тем греческие националисты восхваляли меня за то, что я назвал Шойбле нацистом. Вот уж дилемма – чего больше пугаться, упрека или похвалы?