Затишье

Разбудил меня стук в дверь около 11 утра. Это пришла Эсмеральда, дочь Данаи, проверить, как я обхожусь один. Где я провел последние три дня? Все ли со мной в порядке? Я заверил ее, что у меня все хорошо. Она сказала, что зеваки толпятся на улице, норовят заглянуть в окна нашей квартиры на первом этаже, пытаясь разглядеть интерьеры, а самые смелые из них фотографируют друг друга верхом на моем мотоцикле. Еще Эсмеральда по-матерински предупредила меня, чтобы я оделся, прежде чем идти на кухню и варить кофе.

В Париж предстояло выдвигаться ближе к вечеру, а пока я собирался подготовить одностраничный технический, совершенно неофициальный документ по реструктуризации долга. Я знал, что чиновники, с которыми меня ждала встреча, всячески стараются создать впечатление, будто наше правительство намерено потребовать списания всех долгов (разумеется, для них это было политически невыполнимо). В своем неофициальном документе я стремился показать, что мы вполне можем договориться ко взаимной выгоде. На протяжении многих лет я руководствовался, насколько получалось, знаменитыми строками Адама Смита^[169]: «Не от благожелательности мясника, пивовара или булочника ожидаем мы получить свой обед, а от соблюдения ими своих собственных интересов. Мы обращаемся не к гуманности, а к их эгоизму и никогда не говорим им о наших нуждах, а лишь об их выгодах»^[170].

В данном случае было бы напрасной тратой времени взывать к кредиторам с мольбами проявить снисхождение, утверждать, что с Грецией обращались несправедливо, или ссылаться на некое моральное право греков притязать на облегчение долгового бремени. «Тройка» и ее присные прекрасно знали, как ЕС вел себя с греками, и, по большому счету, им было на это наплевать. Моя задача состояла в том, чтобы выиграть войну, а не устраивать публичные дебаты. Потому пришлось перечислить для кредиторов их собственные выгоды от реструктуризации.

В своей неофициальной записке (см. Приложение 4) я постарался показать, что отказ от продления текущих мнимо спасительных кредитов послужит интересам кредиторов. В документе обосновывалась простая идея размена долгов, реализация которой обошлась бы кредиторам, в политическом и финансовом отношении, гораздо дешевле сохранения того порочного круга, что сформировался в 2010 году, или свержения нашего правительства, о чем Йерун Дейсселблум намекал накануне.

Закончив, я позвонил Ксении, своей одиннадцатилетней дочери, которая живет в Сиднее.

– Папа, – сказала она, прежде чем я успел поздороваться, – ты понимаешь, что разрушил мою жизнь?

По всей видимости, папарацци разыскали ее школу и теперь бродили толпами под окнами, ловя случай сделать снимок дочери министра финансов Греции. Я попытался утешить Ксению, но мои попытки провалились.

– Почему ты не можешь просто подать в отставку? Так жить невыносимо, – пожаловалась она. Я попросил ее не переживать: уже очень много людей упорно добиваются моей отставки. Почему-то мои слова нисколько Ксению не порадовали.

Когда Ксения отключилась, тишиной квартиры мне помешало наслаждаться нараставшее беспокойство. Поддержат ли Алексис, Паппас и Драгасакис мои предложения по реструктуризации долга? Да, они соглашались с исходной логикой в рамках наших договоренностей и вроде бы дали мне карт-бланш на выставление таких предложений ЕС. Однако до моего назначения позиция СИРИЗА по государственному долгу сводилась, по сути, к требованию незамедлительного и безоговорочного его списания. Минимум половина партийцев до сих пор настаивала на одностороннем урезании долга, большинство даже не понимало необходимости реструктуризации, а руководство партии ограничивалось договоренностью со мною на словах; несложно было вообразить, как у меня выбивают почву из-под ног, пока я веду схватки за границей.

Единственным коллегой, которому я полностью доверял и который целиком поддерживал мои предложения по реструктуризации долга, был Евклид Цакалотос. Будучи активистом СИРИЗА, он мог бы изложить суть моих идей однопартийцам, объяснить, что это на самом деле разумная стратегия по облегчению долгового бремени Греции, в котором страна нуждалась, а канцлер Меркель при таком раскладе не окажется в политически невозможной для нее ситуации. Еще час я готовил обзор для Алексиса, с копией на Паппаса и Драгасакиса, рассчитывая заручиться их поддержкой, поясняя свои предложения и приводя доводы, которые могут понадобиться троим лидерам на заседании центрального комитета СИРИЗА и кабинета министров, чтобы успокоить тех, кому вздумается упрекнуть меня в недостаточном революционном пыле или в желании капитулировать.

Миновал полдень, когда я наконец покончил с делами, дописал неофициальную записку и обзор для Алексиса, а также ответил на несколько срочных телефонных звонков. Я прикинул, что у меня есть около полутора часов, а затем придется вернуться в министерство, откуда мы на машине (крохотный десятилетний «Хендэ» вместо былого «BMW») поедем в аэропорт. Моя сестра прислала эсэмэску: наш девяностолетний отец гостит у нее, может, я выкрою время и тоже заеду? Хорошая мысль, так я повидаю сразу всех родственников – отца, сестру, ее мужа и мою восьмилетнюю племянницу. Я прыгнул на мотоцикл и пять минут лавировал по улицам, благо днем субботы трафик был невелик.

У дверей квартиры сестры я постарался выйти из образа государственного деятеля и стать простым человеком, обитающим в куда более приятном и утешительном мире. Мои родственники занимались повседневными семейными делами, и, глядя на них, я осознал, насколько болезненно мое одиночество: Даная в Остине, в политике я тоже одинок, а хуже всего кончина матушки, о чьем уходе я предпочитал не вспоминать последние семь лет – разве что изредка, расчувствовавшись, давал, что называется, слабину.