Что значит «не так уж плохо»

День начался с совещания, в котором участвовали сотрудники казначейства и агентства по управлению государственным долгом. Я приветствовал их в своем кабинете, памятуя о необходимости развеивать любые опасения по поводу того, что этих людей могут уволить или задвинуть, так сказать, ради партийных активистов СИРИЗА. В короткой вступительной речи я сказал, что личные политические пристрастия и былое сотрудничество с «Тройкой», сколь угодно искреннее, не имеют для меня ни малейшего значения^[152]. Я добавил, что готов защищать их от любых нападок, пока они трудятся усердно и преданно, однако превращусь в их наихудший кошмар, если выяснится, что они преследуют иные интересы. Зал выдохнул с облегчением, и далее обсуждение велось с взаимным уважением и конструктивно.

На большом столе разложили табличные выкладки, люди рассматривали графики и диаграммы, изучали списки платежей и обязательств, вглядывались в обозначенные сроки (с середины февраля на диаграммах преобладал красный цвет). После уточнения всех спорных моментов и выдвижения малообоснованных гипотез я задал единственный, самый важный вопрос:

– Как долго?

На дворе было 28 января 2015 года. Меня интересовало, сколько дней у нас осталось до того момента, когда государственная казна полностью опустеет и нам придется выбирать между дефолтом по обязательствам перед нашим главным кредитором, МВФ, и невозможностью выплачивать пенсии и зарплаты бюджетникам раз в две недели. Последовало несколько секунд молчания. Когда мы встретились взглядами с высокопоставленным чиновником казначейства, он выдвинул вперед подбородок и произнес:

– Все не так уж плохо, министр.

– Что значит «не так уж плохо? – осведомился я.

– У нас от одиннадцати суток до пяти недель, – ответил он, сверяясь со своими записями (видимо, чтобы не смотреть мне в глаза). – Срок зависит от темпов налоговых поступлений и от ряда операций, которые мы можем провернуть, временно продавая различные активы.

Вот она, истинная суть греко-становления и мнимого профицита бюджета, которыми похвалялось прежнее правительство Самараса, пытаясь убедить себя и других, что греческий народ ошибся, отдав предпочтение на выборах не им. Не скажу, что я ожидал чего-то иного, но изучать цифры на электрическом стуле – совсем новое для меня ощущение. Избавь меня от тюрьмы!

Телефонный звонок другу и коллеге, который был министром в предыдущих правительствах, позволил найти секретарей. Призванные бывшим боссом, Фотини Бакадима и Анна Калогеропулу появились в министерстве и крепко взяли бразды правления. Их опыт бросался в глаза сразу: казалось, они всегда работали в министерстве. В последующие месяцы они не раз доказывали свою лояльность и надежность.

О другом ключевом назначении – начальнике канцелярии – позаботились до меня, еще раньше, чем я принялся его подыскивать. На эту должность канцелярия вице-премьера направила члена СИРИЗА и юриста по образованию Йоргоса Куцукоса, который ранее подвизался в министерстве финансов в качестве гражданского служащего. Меня смущали его возможные связи с Драгасакисом, но Йоргос мне понравился – не в последнюю очередь тем, что публиковал романы. Я решил, что человек, ухитряющийся писать и издавать художественные произведения, состоя на службе в министерстве финансов Греции, всяко заслуживает доверия.

Впрочем, выражая готовность сотрудничать с навязанным мне главой канцелярии – на самом деле мы очень хорошо сработались, – я ощущал настоятельную необходимость в человеке, чью лояльность мне не придется делить ни с одним из новых товарищей по СИРИЗА, не говоря уже о вице-премьере. Поэтому я взялся за телефон и позвонил Вассилису, своему близкому другу, который предупреждал меня насчет Драгасакиса около года назад.

Я познакомился с Вассилисом в 1978 году, на первом курсе Эссекского университета. Наша первая встреча состоялась на баскетбольной площадке. Играя за противоположные стороны, мы сражались за мяч, обмениваясь репликами, которые не принято воспроизводить ни в печати, ни в обществе, и другим игрокам пришлось даже нас успокаивать. В последующие месяцы мое отношение к Вассилису точнее всего было охарактеризовать как острую неприязнь – думаю, он испытывал схожие чувства. Но после долгой «Зимы недовольства», когда госпожа Тэтчер в апреле въехала на Даунинг-стрит, 10, а июньские экзамены становились все ближе, общее уныние, охватившее университет, странным образом ослабило эту взаимную ненависть. Как-то вечером на заседании студенческого собрания мы договорились вместе поработать над заданием по экономике. К раннему утру, когда с заданием было покончено, антипатия переросла в крепкую дружбу, которая сохранялась вот уже на протяжении многих лет^[153].

– Чего ты хочешь от меня? – спросил Вассилис, когда мы остались одни в моем кабинете, явно нисколько не впечатлившийся ни обстановкой, ни тем фактом, что его друг стал министром финансов.

– Избавь меня от тюрьмы, Вассилис, – ответил я. Он меня понял. Министры финансов целиком во власти своих персональных помощников. Ежедневно они подписывают десятки документов, указов, контрактов и назначений. Выше человеческих сил вникать во все, что подписываешь. Достаточно, чтобы твой помощник недосмотрел (по оплошности или по злобе) – и тебя ждут гнев общественности и повестка в суд.

Вассилис без раздумий согласился и, едва я добился его перевода в мой штат из правительственного Центра экономических и плановых исследований, приступил к работе. Встречи сменяли одна другую, а Вассилис бродил по коридорам министерства, выясняя, как сказал бы Ленин, с чего начать и что делать, и оценивал, разделяют ли сотрудники министерства мои идеи или препятствуют их реализации.