Еврогруппы не существует!

Заседание Еврогруппы в субботу, 27 июня 2015 года, вряд ли войдет в европейскую историю как повод для гордости. Нашу просьбу о предоставлении греческому народу краткой передышки – для вынесения решения о принятии или отклонении предложения международных институтов – сурово отвергли. Поскольку срок кредитного соглашения, продленного моими стараниями 20 февраля, истекал 30 июня, отказ обсуждать новое продление срока означал, что ЕЦБ, действуя в рамках своих правил, сможет прекратить предоставление греческим банкам финансовой помощи через центральный банк Греции. Другими словами, греческие банки в понедельник не откроются.

Любопытно, что саму мысль о том, что правительство должно посоветоваться с народом относительно спорного предложения, внесенного международными институтами, встретили с непониманием и даже со снисхождением, которое граничило с презрением. С чего мы взяли, что обыкновенные люди разберутся в столь сложных вопросах, спросил у меня министр финансов Италии Пьер Карло Падоан.

– Мы убеждены в том, что избиратели могут быть активными гражданами, – ответил я. – Они вполне способны на взвешенный анализ, на принятие ответственных решений о будущем своей страны. Такова суть демократии.

То обстоятельство, что мне приходилось вдаваться в подобные объяснения, в сочетании с негативной реакцией на мой ответ почти всех, кто присутствовал в зале, говорили отнюдь не в пользу европейской демократии и ее институтов.

Когда нашу просьбу отклонили, президент Еврогруппы нарушил традицию ЕС и сделал два чрезвычайных заявления. Во-первых, он объявил, что выпустит итоговое коммюнике без согласия Греции, вопреки уставу Еврогруппы (и ЕС), который требовал единогласного одобрения. Во-вторых, позднее в тот же день, Дейсселблум намеревался вновь созвать Еврогруппу, не пригласив представителя Греции, для обсуждения «следующих шагов».

Тут я поинтересовался у секретарей, сидевших за спинами Дейсселблума и Визера: а насколько вообще президент Еврогруппы правомочен выпускать коммюнике без единогласного одобрения участников и по собственному усмотрению исключать конкретного министров финансов из заседаний Еврогруппы? Секретари засуетились, одни принялись куда-то названивать, а другие стали рыться в толстенных фолиантах.

Спустя некоторое время Йерун объявил, что заседание продолжается, и один из сотрудников секретариата обратился ко мне:

– Министр, по законодательству Еврогруппы не существует, поскольку ее существование не прописано ни в одном учредительном документе ЕС. Это неофициальное собрание министров финансов государств-членов еврозоны. Таким образом, отсутствуют зафиксированные в письменной форме правила ее деятельности, а действия президента Еврогруппы не скованы юридическими рамками.

В коридоре, где я ждал лифта, ко мне подошел обеспокоенный и неожиданно дружелюбный Марио Драги.

– Что, черт возьми, творит Йерун? – риторически воскликнул он.

– Губит Европу, Марио. Разрушает ее, – ответил я.

Он кивнул, и вид у него сделался еще более встревоженный. Мы спустились на первый этаж и молча расстались. Глава 17

Львы, ведомые ослами

В Максимосе тем вечером собрался «военный кабинет». Едва мы с Евклидом вошли в зал, я напомнил собравшимся, что они неоднократно клялись: если ЕЦБ закроет наши банки, мы ответим отказом от выкупа облигаций на балансе ЕЦБ, начнем внедрять систему параллельных платежей в евро и объявим о своем намерении вернуть центральный банк Греции под полный контроль греческого парламента. Момент настал, прибавил я, обращаясь к Алексису, в понедельник банки закроются. Готовы ли мы прибегнуть к контрмерам, о которых говорили уже давно?

– Не нужно торопиться, – присовокупил я. – Пока вполне достаточно послать недвусмысленный сигнал. Предлагаю объявить сегодня, что мы откладываем выплаты ЕЦБ в июле и августе на пару лет. Заодно можно сообщить о внедрении системы параллельных платежей через неделю после референдума. И что изменения в закон о нашем центральном банке будут внесены в следующем месяце. Тем самым мы дадим понять, что не форсируем активные действия и оставляем нашим противникам возможность сделать нам достойное предложение в ближайшее время.

Драгасакис выступил против моей идеи, причем нехарактерно бурно и резво для себя. Он заявил, что это опасный блеф, и использовал греческое слово, означающее львиный рык.

– Я категорически против, – сказал он. – Предлагаю не воевать с Драги, а сотрудничать с ним.

Остальные промолчали. Все взоры были устремлены на Алексиса. Премьер-министр подошел к окну и закурил сигару (эта привычка появилась у него сравнительно недавно). Спустя несколько секунд он повернулся ко мне и после паузы произнес:

– Мы согласны с Драгасакисом, Янис.

Я оглядел собравшихся. Похоже, на моей стороне был только Евклид. Я оказался в сокрушительном меньшинстве.

Обсуждение перешло на величайший кошмар любого министра финансов любой страны в мирное время – как быть с банками, закрывшимися на неопределенный срок? Я утверждал, что необходимо четко указать ответственных за это бедствие. С самого момента нашего избрания мы поддавались, отступали, шли на уступки, которые, как мы знали, невозможно реализовать, – и все ради того, чтобы банки продолжали работать; зато Стурнарас и Драги, напротив, делали все, что в их силах, чтобы своими действиями способствовать скорейшему их закрытию. Я говорил, что не следует приносит себя в жертву, не следует допускать, чтобы нас выставляли правительством, которое отказывает гражданам в доступе к банковским счетам. Я предложил, чтобы банки, как обычно, открылись в понедельник утром, а после того, как кассы опустеют, их менеджеры сами закрыли операционные залы. И в этот миг мы должны быть снаружи и протестовать вместе с народом против произвола «Тройки».

Звучит наивно, но я ожидал поддержки. Увы, на сей раз даже Евклид меня не поддержал. Если банки откроются лишь для того, чтобы избавиться от остатков средств, ответили мне, это чревато гражданскими беспорядками в отделениях и на улицах. В этом аргументе была крупица здравого смысла, но мне казалось, что риск изрядно преувеличивают, и можно принять предупредительные меры, дабы предотвратить подобное развитие событий; а вот нежелание публично протестовать против закрытия банков и вместо этого допустить, чтобы нас обвиняли в этих действиях, рисовалось мне катастрофической политической ошибкой. Я сказал, что закрытие банков по распоряжению правительства равнозначно признанию себя виноватыми – и повлечет за собой наше поражение на референдуме.

Когда мы покидали Максимос, меня словно осенило: именно к этому, по сути, дело и вели. Вот только вина ляжет не на всех, а конкретно на меня.

Снаружи ко мне подошел на удивление дружелюбный Драгасакис.

– Завтра нужно созвать заседание совета по системной стабильности, – сказал он. – Я приехать не смогу, но уверен, что вы справитесь без меня.

Совет системной стабильности есть орган управления, созывать который не хочется ни одному министру финансов на свете. Он собирается, только когда банки подлежат закрытию в чрезвычайной ситуации. С первого дня работы нашего правительства канцелярия Драгасакиса выпускала распоряжения, которые постепенно отбирали полномочия по регулированию банковской деятельности у министерства финансов и передавали их под контроль вице-премьера. Теперь же, когда «военный кабинет» решил, по его просьбе и вопреки моему мнению, что правительство должно созвать совет системной стабильности и закрыть банки, Драгасакис не собирался даже присутствовать на заседании, не говоря уже о том, чтобы председательствовать на нем. Он, дескать, уверен во мне – и не сомневался, что я соглашусь; ведь единственной альтернативой, при очевидном меньшинстве в «военном кабинете», для меня было подать в отставку с поста министра финансов. Он знал, что я этого не сделаю, ибо побоюсь вызвать раскол среди наших избирателей накануне референдума. Словом, это была откровенно трусливая стратегия, направленная на то, чтобы я созвал совет, пускай сам решительно выступал против этой идеи. И она сработала: по сей день в греческой прессе меня называют человеком, который закрыл банки.

Наряду с моими собственными заместителями в состав совета системной стабильности входили Стурнарас, его заместитель в Банке Греции и руководители коммерческих банков Греции. Я начал заседание с изложения причин, по которым мы очутились в нашем нынешнем затруднительном положении. В своем выступлении я ясно дал понять, что Стурнарас является фактически одним из зачинщиков банковской лихорадки. Стурнарас как будто ничуть не смутился. Он буквально лучился довольством и дружески улыбался.

Вечером, когда заседание завершилось, мы с моей командой приступили к гигантской работе по выяснению того, сколько наличных могут выдать банкоматы, а заодно решали, что делать с теми 85 % пенсионеров, которые не пользуются банковскими картами, и какой импорт финансировать из крох ликвидности в нашем центральном банке. Словно головы гидры, новые проблемы возникали повсюду, куда ни взгляни. В 1:40 ночи я получил текстовое сообщение от Стурнараса: «Дорогой Янис, спасибо за полезное сотрудничество». Поскольку, смею сказать, я хорошо его знаю, в этой благодарности было столько же искренности, сколько в его очевидном самолюбовании вследствие успешных попыток помешать деятельности нашего правительства – на протяжении всех тех двенадцати месяцев, что минули с того дня, как Самарас назначил его управляющим Банком Греции.

Что касается меня, выброс адреналина помогал мне справляться с отчаянием и проработать с командой без устали до 9 утра. В обычных условиях в это время банки открывали двери; а теперь на экранах телевизоров тянулись бесконечные очереди в банкоматы, ибо греческий народ спешил поснимать по шестьдесят евро – ровно столько, по нашим подсчетам, составляла разрешенная к снятию сумма, если мы хотели дожить до утра после референдума 5 июля. Тут мне сообщили, что в минувшие выходные, еще до объявления о введении ограничений на снятие средств, депутаты пять раз опустошили банкоматы, расположенные в здании парламента. Народные избранники, увы, бессовестно злоупотребили своим положением (причем парламентские банкоматы, разумеется, пополнялись гарантированно, в отличие от большинства прочих). Поэтому, когда корреспондент агентства «Блумберг» спросил меня, занял ли я сам очередь за наличными в банкомат, я ответил, что у меня не было на это времени, а кроме того, я не считаю такое поведение подобающим. Вскоре пресса написала, что Варуфакис, тот самый, кто закрыл банки, мнит себя слишком важной персоной, чтобы стоять в очереди с простыми людьми.

Позже на неделе состоялось интервью для еженедельника «Нью-йоркер», корреспонденту которого был предоставлен особый доступ, в том числе в мою квартиру и к членам моей семьи. За ужином с друзьями – журналист тоже присутствовал – я поделился той трагичной иронией, что скрывалась за фактом закрытия банков от имени «военного кабинета», который отверг мое предложение дать им поработать. «Такой участи не пожелаешь и злейшему врагу» – сказал я. Понимая, что своими мрачными речами испортил настроение друзьям, я попытался немного скрасить положение дел и легкомысленно пошутил: мол, жестокий режиссер, доведись ему ставить фильм по этим событиям, заставил бы меня сказать Данае – «Дорогая, я закрыл банки». За моей шуткой пряталась отсылка к названию голливудского фильма «Дорогая, я уменьшил детей». В американском журнале все подали верно, а вот греческие СМИ истолковали сцену на собственный лад: «Варуфакис празднует закрытие банков и говорит подруге: дорогая, я закрыл банки!»

Мой имидж и все попытки меня очернить сами по себе не имели ни малейшего значения, однако, стараясь опорочить меня, мои враги наносили урон кампании по проведению референдума и срывали усилия тех мужественных людей, что взвалили на свои плечи задачу сохранить достоинство нашего народа. Воистину, это были львы, ведомые ослами. Причем ослы появлялись отовсюду. Помнится, ко мне обратился в парламенте депутат от СИРИЗА, член левой платформы и сторонник «Грексита», который не скрывал своего недовольства. В его негодовании не было ничего удивительного, если учесть, что он много месяцев подряд критиковал меня: мол, я не ввожу контроль за движением капиталов и не желаю освобождать Грецию от «ига» еврозоны. Тем удивительнее оказалась новая причина его недовольства уже после введения контроля за капиталами: вследствие ограничений на вывод денег за границу он лишился возможности выплачивать ипотеку за дом в Лондоне. «Но ведь вы выступали за драхму и за контроль над капиталами! – воскликнул я. – Сделай я то, чего вы требовали, в какой валюте вы платили бы за свою лондонскую ипотеку? В драхмах?» Нет, такого руководства наш народ не заслуживал.

Вернувшись в Максимос, я предложил коллегам-министрам посетить все крупные города и острова Греции, чтобы поддержать близящийся референдум. Меня заверили, что все так и сделают, но никто никуда не поехал. Вместо этого Паппас и канцелярия Драгасакиса принялись скармливать прессе выдумки обо мне, а Вассилис представил неопровержимые доказательства того, что совет экономических консультантов при моем собственном министерстве (во главе этого совета по-прежнему находился Хулиаракис) открыто призывал одобрить проект «Тройки». Однако больше всего меня беспокоило то, что «военный кабинет» фактически запретил объяснять избирателям, чему на самом деле их призывают сказать «нет» (или «да»). Я-то считал, что важно растолковать людям: твердое «нет» на референдуме станет наказом правительству не покидать еврозону и добиваться нового соглашения, которое избавит нас от долговой кабалы, вернет грекам утраченное достоинство и положит конец спирали кризиса. Если Марио Драги и Ангела Меркель откажут нам в этом, твердое «нет» обернется отказом от выкупа греческих облигаций на балансе ЕЦБ и введением системы параллельных платежей, что обеспечит нам и кредиторам время и пространство, чтобы отступить от края пропасти, именуемой «Грекситом». А если стратегия «Грексита», за которую ратовал Вольфганг Шойбле, все же возобладает, система параллельных платежей потенциально способна стать фундаментом новой национальной валюты.

Пойди мы на честный разговор с избирателями и объясни им подробно нашу тактику, думалось мне, люди пойдут за нами, а Драги и Меркель придется учитывать этот фактор, что, безусловно, будет способствовать скорейшим поискам компромисса. Как признавался вице-президент ЕЦБ Витор Констанцио осенью 2015 года, ЕЦБ никогда не одобрял угрозу «Грексита». Увы, мнение большинства членов «военного кабинета» препятствовало откровенному общению с избирателями. Оставалось лишь твердить о нашей решимости не играть с этой угрозой, но воспринимать ее всерьез и не шарахаться от нее; остальное же было в воле (и головах) избирателей.

Настроение немного поднимали сообщения из-за границы. В тот день, когда греческие банки закрылись, мой хороший американский друг отправил еще одно письмо Кристин Лагард (а секретарь этого друга переправил копию мне). «На мой взгляд, – писал Берни Сандерс, – греки имеют полное право проголосовать отрицательно на референдуме. Угрожая изгнать Грецию из еврозоны, канцлер Германии Ангела Меркель, президент Франции Франсуа Олланд и премьер-министр Италии Матео Ренци затеяли опасную игру со стабильностью мировой финансовой системы, а также с основами европейской демократии».

В тот же день, на встрече в Максимосе, на которой обсуждалось тяжелое положение греческих пенсионеров (многие из которых не доверяли новым технологиям и предпочитали лично посещать банки для получения пенсий), Алексис вдруг радостно улыбнулся. Позвонил Юнкер, поведал он, сказал, что принимает наше предложение по обмену долгов. «Янис, негодяй вы этакий, вы добились того, на чем настаивали много лет!» Они согласились на реструктуризацию долга. Правда, цена, которую они запрашивают, велика: НДС, острова, аптеки, трудовые отношения, приватизация – все перечислили. Затем Алексис предъявил мне неофициальное письмо Юнкера и спросил:

– Это можно считать основой для возобновления переговоров?

Я быстро прочитал письмо.

– Да, так и есть, – сказал я. – Это шанс обрести стабильное будущее и избавиться наконец от второго кредитного соглашения.

Вот так в первый и последний раз я услышал о предложении Юнкера. Не знаю, кто в итоге его зарубил: возможно, вмешалась непосредственно Меркель, которая отчетливо сознавала, что мы склоняемся к капитуляции; возможно, виной всему происки Драгасакиса, Сагиаса и Хулиаракиса, которые давно отказались за ненадобностью от идеи реструктуризации долга. Но мне хорошо известно, что, придерживайся мы стратегии, о которой договаривались изначально, Брюссель в итоге пошел бы нам навстречу.

Но из всех шагов, предпринятых политиками, что стремились спасти честь Европы на той неделе, самым любопытным и, если угодно, честным оказалось текстовое сообщение, полученное мною в «черное воскресенье», за сутки до закрытия банков.