Глава 16

Взрослые в доме

Мои надежды продолжали таять весь следующий месяц, на фоне стремительно проносившейся хроники нашего падения.

Первого июня Джордж Сорос попытался связаться с Алексисом по моим каналам. На протяжении многих лет «Тройка» намеренно выставляла меня (в этом ее поддерживали местный истеблишмент и правые антисемиты) марионеткой Сороса в Греции, так что его обращение к премьеру-министру страны оказалось своего рода извращенным подтверждением этих домыслов. «Увольняйте Варуфакиса! Европа не может позволить себе сразу две открытые раны – Грецию и Украину [где начались ожесточенные бои]. Афины должны капитулировать перед Германией, чтобы Европа могла сосредоточиться на урегулировании украинской ситуации. От Варуфакиса необходимо избавиться». К слову, несколько месяцев спустя я получил очередное горькое подтверждение своей правоты: ЕС и МВФ объявили, что обмен облигаций и выпуск обязательств с номинальным доходом – мои меры по спасению Греции – предполагается использовать для реструктуризации государственного долга Украины.

Второго июня Евклид прислал сообщение из Брюсселя: «Мы отступаем на всех фронтах!»

Третьего июня «Тройка» заявила, что – впервые за весь срок контактов – готова озвучить свои предложения. Опасаясь возможной утечки информации, ее представители вызвали Хулиаракиса к себе среди ночи, дабы он смог ознакомиться с презентацией. Причем презентацию ему не отдали, но позволили делать заметки. Проглядев эти заметки, я написал Алексису: «МВФ рассчитывает, что вы отвергнете их предложение. Их стратегия очевидна – они будут требовать от нас жесткой экономии и отказа от суверенитета. А в итоге либо Берлин пойдет на уступки в вопросе облегчения долгового бремени, либо Греция погибнет».

Четвертого июня я поинтересовался у Евклида: «Мы представили Европе наш план? Или покорно принимаем их наставления?» Евклид ответил коротко: «Не угадал!»

Пятого июня очередная попытка объявить дефолт перед МВФ снова провалилась. На сей раз фонд не стал измышлять байки насчет тайников с деньгами; вместо того положенную выплату отложили до конца месяца и объединили с более поздними траншами – хотя Кристин Лагард уверяла меня в своем вашингтонском офисе двумя месяцами ранее, что подобное невозможно^[309].

Шестого июня я проинформировал Алексиса о любопытных встречах между членом нашего «военного кабинета» и функционером моего министерства, который усиленно сопротивлялся внедрению алгоритма выявления налоговых уклонистов. В тот же день Паппас объяснял журналистам, что меня нужно уволить, потому что я являюсь «якорем», который тормозит заключение соглашения с «Тройкой».

С 7 по 9 июня я находился в Берлине, где состоялась, в частности, моя встреча с Вольфгангом Шойбле, поразившим меня своей беспомощностью. Также я встретился с немецкими парламентариями от партии «зеленых» от СДПГ и выступил с речью в берлинском соборе. В этой речи я обильно цитировал «Речь надежды» государственного секретаря США Джеймса Ф. Бирнса, произнесенную в 1946 году. Я напомнил, что речь Бирнса ознаменовала начало восстановления немецкой экономики, и призвал Ангелу Меркель произнести аналогичную речь надежды для Греции.

Убежденная моими доводами и планами по спасению Греции, которыми я с нею поделился, Гезине Шван, дважды выдвигавшаяся СДПГ кандидатом на пост президента Германии, с 10 по 15 июня пыталась убедить немецкого вице-канцлера Зигмара Габриэля встретиться со мной. Канцелярия Габриэля позитивно отреагировала на последний вариант моего «греческого» плана, увидела в нем прочную основу для нового соглашения. Многообещающий диалог шел до 15 июня, а затем Габриэль сообщил немецкому таблоиду «Бильд»: «Теоретики азартных игр в греческом правительстве ставят на кон будущее своей страны… Европа и Германия не позволят себя шантажировать. Мы не допустим, чтобы чрезмерные предвыборные обещания, данные отчасти коммунистическим правительством, пришлось оплачивать немецким рабочим и их семьям». Гезине пришла в ужас, написала мне, что ей стыдно за Габриэля. В тот же день я отправился в Ираклион, столицу Крита, и выступил перед тысячами людей на главной городской площади.

Шестнадцатого июня в старом зале сената в здании парламента состоялось заседание депутатов от СИРИЗА. Когда я прибыл, все места в зале уже были заняты. Я отказался от приглашения сесть на «министерское» кресло рядом с трибуной и присел на ступеньку в проходе, бок о бок со старым приятелем и бывшим коллегой, которого давненько не видел.

На следующий день в СМИ появилась фотография – я сижу на ступеньке; заголовки гласили: «По заслугам!», а статьи обвиняли меня в неуважении к парламенту. Увидев этот снимок на первой полосе «Файненшл таймс», Норман Ламонт написал мне по электронной почте: «Дорогой Янис, вижу, что вам крепко досталось, но вы не сдаетесь. Выглядите уставшим, но ничуть не сломленным… Это правильно; будем уповать на торжество разума, причем в ближайшее время». В тот же день я связался с Генеральным секретарем ОЭСР Анхелем Гурриа, чтобы заручиться его поддержкой для своей программы реформ. Анхель ответил, что ОЭСР и его команда полностью в моем распоряжении.

Восемнадцатого июня было назначено заседание Еврогруппы. Оно ознаменовалось последним натиском «Тройки». Взрослые ведут себя плохо

Кристин Лагард прибыла на заседание вне себя от ярости. Двумя днями ранее, на встрече представителей нашей парламентской фракции, Алексис заявил, что МВФ несет «уголовную ответственность» за ситуацию в Греции.

– Здравствуйте, перед вами главный преступник, – саркастически произнесла Кристин в качестве приветствия. Выражение моего лица ее как будто успокоило. – Вас, Янис, я ни в чем не виню, – добавила она любезно.

Атаку на наши позиции возглавил Марио Драги. Его выступление представляло собой драматический отчет о количестве евро, снятых греческими вкладчиками со своих банковских счетов за последнюю неделю:

– В понедельник – 358 миллионов. Во вторник – 563 миллиона. В среду – 856 миллионов. В четверг – 1 миллиард 80 миллионов.

– Банки завтра откроются? – уточнил Луис де Гиндос.

Ему ответил Бенуа Кере, заместитель Драги:

– Да, завтра они откроются. Но кто знает, что будет в понедельник?

Ничто не ускоряет банковскую лихорадку эффективнее, чем заявление главного банкира еврозоны, скрупулезно подсчитывающего цифры, тогда как его заместитель ясно дает понять, что центробанк не намерен вмешиваться – разве что закроет греческие банки через три дня.

Несколько месяцев спустя информатор из ЕЦБ поведал, что 18 июня, в день заседания Еврогруппы, Марио Драги заказал независимой юридической фирме подготовку экспертного заключения. Ему хотелось выяснить, будет законным закрытие банков Греции или нет. У ЕЦБ имелся собственный – многочисленный, компетентный и дорогостоящий – штат юристов. Тот факт, что Драги обратился к сторонней фирме, косвенно свидетельствовал о том, что с точки зрения юриспруденции стремление главного банкира еврозоны закрыть греческие банки опиралось на шаткие основания^[310].

Между тем чирлидеры Вольфганга в Еврогруппе, как ни удивительно, на этот раз нападали не на Грецию, а на «Тройку», – упрекали ее в излишней снисходительности к нам. Министр финансов Словении укорил Лагард и Московичи за желание смягчить первоначальные условия «Меморандума о взаимопонимании» (думаю, Кристин и Пьер восприняли этот укор как доказательство их беспристрастности по отношению к Греции). А Вольфганг Шойбле вновь сел на любимого конька и заявил, что никто не должен присылать ему каких-либо поправок к МВ в письменном виде, поскольку в противном случае ему придется выносить эти поправки на обсуждение бундестага.

Когда пришла моя очередь выступать, я дополнил обычное изложение насущных проблем (реструктуризация долга, постановка достижимых целей, управление инвестициями и невозвратными кредитами, перечисление причин, по которым требования международных институтов лишены финансового, экономического и политического смысла) новым предложением. Вместо того, чтобы спорить о налоговых ставках на основе ущербных моделей, сказал я, нам следует задуматься о более глубоких, более всесторонних, глобальных реформах. Предлагаю внедрить автоматизированный «тормоз дефицита», закрепленный законодательно и контролируемый независимым финансовым советом из представителей правительства и международных институтов. «Можете считать мои слова шагом, который греческое правительство осуществит на практике сразу по подписании нового соглашения»^[311].

Что ж – если наши соперники были заинтересованы в достижении соглашения, им следовало ухватиться за это предложение.

Мишель Сапен отважился меня поддержать.

– Институтам надлежит рассмотреть предложение Яниса. Отмечу, что здесь есть рациональное зерно, а Янис прав относительно инвестиций… Эксперты не способны решить все проблемы. Еврогруппа является политическим форумом. Она должна внести политический вклад, даже если данный вопрос перейдет на более высокий политический уровень. – Но все остальные отреагировали на мои слова как на шведский национальный гимн.

Когда позже в ходе заседания я выразил свое удивление тем, что столь важное предложение было проигнорировано, Йерун с величественным видом зарубил мое недовольство, что называется, на корню:

– Новые предложения, внесенные сегодня, подлежат рассмотрению со стороны институтов. Еврогруппа не должна их оценивать.

Позднее мое предложение было похоронено Хулиаракисом и Сагиасом ради «умиротворения» Визера и рабочей группы Еврогруппы.

На пресс-конференции после заседания Еврогруппы греческая журналистка спросила Кристин Лагард, довольна ли она тем, что Еврогруппа отказалась поддержать инициативу МВФ по облегчению долгового бремени Греции. Кристин демонстративно проигнорировала суть вопроса и вместо ответа выплеснула накопившийся гнев: «На данный момент нам не хватает конструктивности; ключевым условием сегодня является возобновление диалога со взрослыми в комнате».

Конечно, она была права. Взрослые требовались везде – в Еврогруппе, в Берлине и в Максимосе. Но проблема заключалась в том, что во всех трех случаях наблюдался острый дефицит взрослых. Однако СМИ подали замечание Лагард как очередное обвинение в мой адрес и дополнили длинный список эпитетов, которыми меня награждали до этого, словом «подросток». При следующей встрече с Кристин я сказал: «Пресса уверяет, будто ваш комментарий насчет того, что нам нужны взрослые, относился ко мне».

– Ерунда, – отмахнулась она вполне дружелюбно.

На следующий день, 19 июня, я получил сообщение от Гезине Шван: «Меня тронула ваша речь в Еврогруппе». К тому времени я уже усвоил урок: чтобы СМИ не искажали смысл моих слов и чтобы никто не извращал сути моих выступлений на заседаниях Еврогруппы, я стал размещать тексты речей на своем веб-сайте. «Габриэль и СДПГ наверняка спятили, если отвергли ваше предложение», – приписала Гезине. В своем дневнике я черкнул: «Вот бы речь тронула и Алексиса». По поводу Габриэля и СДПГ, припомнив свой не такой уж, как выяснилось, и секретный ужин с Йоргом Асмуссеном и Йеромином Цеттельмайером в начале февраля в Берлине, я записал: «Нет, они не спятили. Похоже, они просто согласны со стратегией госпожи Меркель – не затрагивать вопрос о реструктуризации долга».

Тем вечером в Афинах мы с Данаей позволили себе отвлечься от дел и поужинать с нашим приятелем и его женой Ольгой. Она сказала кое-что, что меня зацепило: «По-моему, вы проиграли эту битву. Из ваших слов выходит, что Алексис хочет сдаться. Ободрите его. Пусть проявит достоинство. И скажите людям честно, что эта битва проиграна».

Двадцатого июня, пока Сагиас с Хулиаракисом продолжали свои нелепые попытки подготовить акт капитуляции от имени «Тройки», я встретился с Алексисом в Максимосе и предложил ему совет, сильно отличавшийся от всех, озвученных мною ранее. Я сказал, что теперь мне ясно – он принял решение и готов сдаться; я категорически не согласен с таким решением, и ему это известно, но он – наш премьер-министр, и потому я смирюсь с любым выбором. Однако, что бы он ни решил, не следует вводить в заблуждение наших сторонников. Не следует выводить их на улицы и воспламенять их дух только для того, чтобы потом обмануть. «Я сам слышал, как вы упоминали о референдуме. Не делайте этого, если не собираетесь возвращаться к первоначальному плану сражения. Если хотите сдаться, так сдавайтесь. Но лучше вот каким образом». Я протянул Алексису лист бумаги с текстом обращения к народу по телевидению.

Дорогие соотечественники!

Мы доблестно сражались с превосходящими силами кредиторов. Мы отдали этой схватке все наши силы. Увы, трудно противостоять кредиторам, которые не желают возвращать свои деньги. Мы столкнулись с сильнейшими мировыми институтами и с местной олигархией, которая обладает властью намного больше той, какой располагаем мы. Никто не пришел нам на помощь. Некоторые, например президент Обама, произносили добрые слова. Другие, как Китай, нам сочувствовали. Но никто не предложил какой-либо ощутимой помощи против тех, кто исполнен решимости нас сокрушить. Мы не собираемся сдаваться окончательно. Сегодня я говорю вам, что мы продолжим борьбу, но позже. Завтра утром я соглашусь с требованиями «Тройки». Я поступлю так потому, что впереди еще много сражений. Уже завтра, после того, как я уступлю «Тройке», мы с министрами отправимся в общеевропейское турне, дабы проинформировать народы Европы о случившемся, рассказать им правду и призвать их примкнуть к нашей общей борьбе за свободу и восстановление демократических принципов и традиций Европы.

Прочитав, Алексис ответил (в своей уже привычной унылой манере):

– Я не могу признаться публично, что собираюсь сдаться.

Все было очевидно: он действительно решил сдаться, но попросту не мог заставить себя рассказать об этом людям.

На понедельник, 22 июня, был запланирован специальный саммит стран еврозоны в Брюсселе. На заседании правительства накануне я сообщил коллегам-министрам, что перед нами встал исторический выбор между двумя четко обозначенными вариантами. Первый – это сдаться (тут я зачитал текст обращения к народу, которое написал для Алексиса); второй же – продолжать сопротивление. Но если мы выберем этот путь, предостерег я, то уже во вторник ЕЦБ попытается закрыть наши банки и ввести контроль за движением капиталов. Стоит вступать на этот путь, только если мы готовы отвечать на их угрозы своими собственными, только если отреагируем на агрессию ЕЦБ односторонним отказом от выкупа греческих государственных облигаций на 27 миллиардов евро, только если перенесем выкуп облигаций на отдаленную дату в будущем, только если введем одновременно систему параллельных платежей, о которой речь заходила еще в феврале прошлого года. Если же мы не готовы отвечать таким образом, завтра нам следует сдаться.

Перед саммитом стран еврозоны состоялась подготовительная встреча Еврогруппы. В своем выступлении я проанализировал уступки, на которые пошел Алексис, не стал упоминать, что сам с ними категорически не согласен, зато внес конкретное предложение, позволявшее сократить объем новых кредитов от Еврогруппы^[312]. Оглядываясь назад, я поражаюсь собственной преданности делу, которое считал безнадежным. Наверное, я соблюдал верность не только по обязанности, как государственный министр, но и потому, что понимал: «Тройка» не заинтересована в уступках. Они твердо намерены закрыть греческие банки, чтобы показать всем наглядный пример с нами; здесь, как мне чудилось, таился малый шанс на то, что Алексис все-таки стряхнет с себя уныние и возобновит борьбу.

Заседание Еврогруппы вышло в целом бессодержательным, но ознаменовалось двумя любопытными казусами. В ходе заседания Вольфганг Шойбле сурово раскритиковал Пьера Московичи за то, что тот посмел положительно оценить уступки со стороны Алексиса – раньше, чем эта оценка была одобрена МВФ (то есть, по сути, Берлином). Когда Пьер в свою защиту промямлил, что МВФ, должно быть, просто опоздал выдать одобрение, Вольфганг взорвался: «Комиссия предложила позитивные комментарии… Мы не идиоты! Вы можете сколько угодно обвинять МВФ, но без полноценного участия фонда здесь не обойтись!»

Перепуганный Московичи взмолился о пощаде.

– Что вы, комиссия ни в коем случае не обвиняет МВФ, – пролепетал он. – Возможно, мы слегка поторопились в своих действиях, но мы плотно сотрудничаем.

Вторая перепалка имела место между Шойбле и Драги. Вольфганг потребовал ответа по поводу того, как долго ЕЦБ собирается оказывать чрезвычайную помощь банкам Греции. Заметно раздосадованный Марио процедил: «Я понимаю ваш интерес к срокам оказания чрезвычайной помощи. Я ценю этот интерес к нашим возможностям. Но надеюсь, что вы, в свою очередь, проявите уважение к нашей независимости. Возможно, мне хотелось бы задать вам несколько вопросов о финансовой политике, однако я воздерживаюсь от этого – и ожидаю подобной сдержанности от вас». До конца заседания Вольфганг и Марио обменивались гневными взглядами.

Затем мы с Алексисом встретились с Дональдом Туском, президентом Польши и председателем Совета ЕС. Он высказался прямо и сурово: впредь ни на одном заседании Еврогруппы не должно даже упоминаться об облегчении долгового бремени. Когда мы уходили, я сказал Алексису: «Вы должны говорить только об этом, если не хотите сдаться безоговорочно. А если хотите, то сделайте это поскорее, не затягивайте агонию». По выражению лица Алексиса было ясно, что он выбирает второе.

По словам Евклида, который сопровождал премьер-министра на саммите стран еврозоны, Алексис сделал все, что от него зависело, чтобы сдаться, но, как я и опасался, Меркель ему этого не позволила. Все уступки отвергли как недостаточные, Алексису настоятельно рекомендовали заключить с «Тройкой» дополнительное соглашение, а затем представить это соглашение на заседании Еврогруппы через два дня.

Двадцать третьего июня Сагиас и Хулиаракис корпели над текстом этого соглашения, пребывая в уверенности, что дальнейшие уступки обеспечат сделку с «Тройкой» на следующее утро, а затем Еврогруппа на своем заседании официально одобрит эту сделку. Впечатление было такое, будто Фауст готовился продать свою душу Мефистофелю, не понимая, что Мефистофель не заинтересован в покупке. Никакой сделки не предполагалось и в помине. Все уступки со стороны Алексиса привели к предложению «Тройки» продлить на три месяца кредитную линию для Греции, а затем кредиторы намеревались потребовать большего – гораздо большего.

На следующем заседании Еврогруппы собравшиеся министры финансов явно досадовали на то, что их собрали фактически для проформы. Йерун Дейсселблум опорочил себя даже сильнее прежнего (хотя казалось, что это уже невозможно), отказавшись раздать министрам переработанный вариант соглашения, который привез Алексис, – вместо этого всем раздали первоначальный вариант «Тройки». Решив сыграть на общей усталости, я высказался в том духе, что Еврогруппа в целом заслужила отдохнуть от Греции и надо продлить кредитный договор еще на шесть месяцев, по крайней мере, до марта 2016 года, на благо всех, кто вынужден принимать участие в этих непрерывных заседаниях. Почти все коллеги-министры восприняли мое предложение одобрительно (редкий случай, уж поверьте), но никто не осмелился поддержать меня вслух. Два часа спустя в заседании объявили перерыв до следующего утра: за этот срок Алексису и «Тройке» полагалось найти общий язык – уже смешно, право слово.

Вернувшись в отель, мы собрались в конференц-зале: присутствовали Алексис, Сагиас, Драгасакис, Евклид, Паппас, Хулиаракис со своими помощниками и я сам.

Мне нечего было сказать. Все хорошо знали мою точку зрения. Те, кто верил, будто значительные уступки приведут к подписанию соглашения, оказались посрамлены. Вместо того Еврогруппа решила собраться завтра в 6 часов утра, чтобы возобновить работу над уступками. Требовалось проявить политическую волю. Настала пора действовать для Алексиса – а он предпочел уклониться, заявил, что устал и идет ужинать с Камменосом, нашим правым министром обороны.

Когда он вышел из зала, Евклид и Драгасакис затеяли шумный спор, сути которого я не уловил. Спор завершился тем, что Евклид выскочил наружу, хлопнув дверью. Драгасакис и Сагиас тоже удалились, оставив меня с Хулиаракисом и двумя его помощниками. Возможно, они трудились по инерции, продолжая править наш вариант соглашения, вписывать туда все новые и новые уступки. Я бегло ознакомился с их идеями.

– Наши депутаты ни за что не проголосуют за отмену крошечного пособия пенсионерам в размере менее 200 евро в месяц, – сказал я.

– Зато депутаты других партий согласятся, – ответили мне.

Значит, дошло уже до этого: мы рассчитывали на оппозиционных депутатов, поддерживающих «Тройку». Операция по расколу СИРИЗА была в разгаре.

Евклид не отвечал на звонки и не открывал на стук в дверь кабинета. Лишь через час он прислал текстовое сообщение с извинениями: мол, больше не мог выносить «их легкомыслие», ему требовалось «проветрить голову». Сразу после полуночи он прислал новое сообщение: «Излишне объяснять, что трезво мыслим только мы двое».

В ответ я написал: «Думаю, лучшее, что мы можем предложить Алексису сейчас, – это взять паузу. Спрятаться в отеле. Быть может, он поймет, что нужно переосмыслить позицию».

По-прежнему раздраженный, Евклид отписался, что они все сейчас находятся в офисе Еврокомиссии и подвергаются давлению «Тройки». Он приписал: «Я-то думал, вы едете в другой машине». Я ответил, что министра финансов позвать забыли. Последовал такой диалог. Евклид: «Буду настаивать, чтобы вас привезли». Я: «Не нужно, Евклид. Ни к чему. Я как декорация. Решения принимаются без меня».

Рано утром Евклид позвонил и сообщил, что ночные переговоры ожидаемо закончились катастрофой, но вроде бы назначена новая встреча.

– Ваше присутствие очень желательно. Наши доводы крайне слабые.

А я той ночью составил уже шестой, по-моему, вариант прошения об отставке. Я планировал представлять Грецию на заседании Еврогруппы в тот день, а затем объявить об отставке под занавес пресс-конференции, сославшись на отказ моего правительства от идеи реструктуризации долга, которая для меня являлась альфой и омегой деятельности нашего правительства. Но до тех пор, пока оставался министром финансов, я считал себя вправе присутствовать на подготовительных заседаниях, как и предлагал Евклид.

Когда мы прибыли в здание Еврокомиссии, меня сначала не позвали на встречу с Лагард, Драги, Юнкером, Визером и Дейсселблумом; пошли Алексис, Драгасакис, Паппас и Хулиаракис, однако через несколько минут Алексис лично пришел за мной. По дороге в конференц-зал он сказал:

– Евклид настоял, чтобы вас позвали. Я согласился, а вот Йерун разозлился.

Похоже, именно Дейсселблум был против моего присутствия.

Услышанное на заседании ужасало. Последняя версия проекта «Тройки» очевидным образом предполагала, что Алексиса линчуют по возвращении в Афины, если он на такое согласится. Например, от Греции требовали повысить НДС на гостиницы с 4 до 23 % (при этом на турецких прибрежных курортах напротив греческих островов Лесбос, Кос и Родос налог составлял 7 %). Хулиаракис говорил мало. Когда же он раскрывал рот, то казалось, что продолжает вещать Визер. Драгасакис вообще молчал. С другой стороны, Паппас буйствовал, как несдержанный подросток. Алексису оставалось лишь обращаться к «Тройке» в статусе просителя.

Кристин и Марио позволили сделать заявления, которые носили исключительно формальный характер, а Дейсселблум между тем умело загонял переговоры в очередной тупик. Я выступил дважды, обозначив несогласованность формулы финансирования со стороны «Тройки»; Кристин и Марио внимательно слушали, но всем стало ясно, что моя роль действительно чисто декоративна. Несколько месяцев спустя Алексис сказал журналисту, вспоминая об этой встрече: «Янис был хорош и говорил полезно, но мы понимали, что ему не доверяют».