На улицах кишел народ. Огромная толпа, тысячная, собралась возле здания Кей-Ю-Эс-Эй, заполнив все до последнего свободного пятачка, растеклась по пространству поля для гольфа. Люди кричали, вскидывая руки, слезы лились у них по щекам.
Оракул спустился с гор (на самом деле он стоял на трапе вертолета на крыше телестанции с завязанным вокруг пояса нейлоновым шнуром) и прямо сейчас будет говорить им правду!
– Джерри! – крикнул Уилл, перекрывая шум толпы. Техник Кей-Ю-Эс-Эй стоял недалеко от нервничающего оператора, и у каждого была в руках портативная видеоаппаратура, от которой тянулись провода по всей крыше и в здание через открытую техническую дверь. – Как у нас там?
– Нормально, сэр, – ответил Джерри. – Все установлено, можно начинать.
Уилл посмотрел на толпу.
– Не выйдет. Я тут ничего не слышу. Можем пойти в вертолет?
Джерри подумал секунду.
– Почему нет.
– Отлично. Давайте туда человека с камерой.
– А мистер Фонтейн?
Уилл совсем забыл про ведущего. Тот стоял, чуть наклонившись в сторону, нетерпеливо ожидая своего звездного часа – быть посредником в разговоре между Оракулом и Торекулом.
Крэндолл Фонтейн просиял Уиллу широкой улыбкой.
– Мне очень жаль, но в нем нет надобности. Да все равно там бы места не хватило.
– Я ему сообщу, сэр.
Уиллу показалось, что в голосе Джерри прозвучали нотки удовлетворения.
Через несколько секунд Уилл был в вертолете, сидел напротив оператора с монитором, показывавшим зернистое темное изображение каменистого дна сухой пустынной долины. В Кандустане была ночь, и вне круга света на мониторе каньон быстро терялся в чернильной темноте. Каньон патрулировали солдаты специальных сил США, видимо, поймавшие Торекула, и вели круговое наблюдение.
Ли сидела с Грюнфельдом у другого борта вертолета вместе с Джерри и Тренером. Остальным людям Тренера пришлось покинуть вертолет – места не было.
Изображение на мониторе задвигалось – камеру быстро повернули в сторону. Ее стабилизировали, навели на фокус – показался человек со смуглой кожей в пустынном камуфляже и наголовной повязке. Руки у него были вытянуты вперед, связанные пластиковыми наручниками. За ним следили два солдата спецназа – здоровенные парни, автоматы на изготовку. Уилл всмотрелся в пленника, которым мог быть только Торекул. Тот стоял прямо, несломленный, бесстрашный, на лице его читалось разве что любопытство. Интересно, что ему Лейхтен сказал о происходящем.
Будто в ответ мысли Уилла в кадр шагнул Энтони Лейхтен. Вид у него был глубоко жалкий – распаренный, грязный, с какой-то сыпью на похудевшей, но все еще жирной шее.
– Оракул на связи? – спросил он. – Мы тут слишком на виду, слишком долго все это.
Уилл вздохнул и сделал жест оператору:
– Включай.
Оператор перебросил переключатель сбоку камеры, замигал красный свет.
– Мистер Лейхтен! – сказал Уилл. – Рад вас снова видеть.
– Мистер Дандо, – ответил Лейхтен резко и коротко. – Вы готовы?
– Да. Что вы сказали Торекулу?
– Я ему сказал, что с ним желает говорить Оракул, что он не арестован, что его отпустят сразу же после конца разговора и что за все, что вы ему скажете, правительство США никак и ни в какой степени не отвечает.
– Это-то понятно. Теперь от вас больше ничего не нужно. Скажите своим людям, чтобы освободили его и отошли прочь. Мне нужно, чтобы он в этом разговоре был свободен.
– Невозможно, – небрежно бросил Лейхтен. – Отпустим его сразу после разговора.
Уилл приподнял бровь:
– Тони, что твой босс это все организовал по первой моей просьбе, не значит ли, что командую тут я, а не ты? Распорядись немедленно снять с него наручники.
Лейхтен поджал губы в ниточку, но повернулся и отдал приказ. Один из солдат, не говоря ни слова, разрезал пластиковые браслеты и отступил. Торекул тут же начал растирать запястья, не сводя глаз с камеры.
– О’кей, – сказал Уилл. – Он говорит по-английски?
– Нет, – ответил Лейхтен. – Но у нас есть переводчик.
– Отлично. Остальные отойдите.
Лейхтен и все солдаты, кроме переводчика, вышли из круга света, растворились в темноте.
Уилл еще посмотрел на Торекула – тот явно не тяготился ожиданием и интересовался, что будет дальше.
– Ты знаешь, кто я? – спросил Уилл.
И понял, насколько все дальнейшие события зависят от того, что ответит Торекул.
– Да, – пришел перевод. – Оракул мне известен.
Уилл выдохнул – мощный, глубокий вздох облегчения.
– Откуда? – спросил он.
– Учителя моей веры какое-то время о тебе говорят.
– И все – хорошее? – спросил Уилл и тут же одернул себя.
Услышав перевод, Торекул посмотрел на Уилла непроницаемым взглядом.
– Нет. Ничего хорошего.
Уилл подумал над этим и решил, что это не важно.
– Ты будешь слушать то, что я скажу? – спросил он.
– Куда бы я ни посмотрел, отовсюду на меня наставлены стволы. Что же мне остается? Но я тебе скажу то же, что твоему товарищу: даже сейчас Меч Божий готов взлететь. Говори что хочешь, но я с каждой секундой приближаюсь к победе.
– Но тебе же сказали, что тебя освободят?
Торекул махнул рукой в сторону переводчика и заговорил с ледяным лицом:
– Эти солдаты ворвались в мой лагерь, убили троих моих людей.
Уилл вздрогнул.
– Они мне говорят, – продолжал Торекул, – что со мной хочет поговорить знаменитый пророк неверных, а потом меня освободят.
Он сурово посмотрел на Уилла.
– Имамы учат, что ты не истинный пророк. Это одна из немногих вещей, в которых согласны все течения ислама. Они говорят, что ты лжешь в каждом слове, что ты исчадие дьявола, сеющее семена зла в умах и сердцах людей.
– Так что, – сказал он, – можешь мне врать что хочешь.
Торекул сплюнул, и удар плевка оземь был отчетливо слышен.
– Я буду тебя слушать, потом откажу тебе, эти солдаты меня убьют. Это, видимо, воля Бога, и какой же у меня выбор, кроме как ее принять?
– Воля Бога, – повторил Уилл. – О его воле мне известно больше, чем мне хотелось бы.
Он перестал обдумывать – хуже, чем есть, он уже не сделает. Он просто заговорил:
– Я никак не связан с дьяволом, Торекул. Я просто человек. Но человек, который умеет видеть будущее, и то, что я вижу, сбывается. Слушай меня: результат голосования совета биев будет двадцать три к двенадцати за то, чтобы вернуть мечеть тебе и твоему народу. Я не знаю, когда совет вернется. Я не знаю, успеет ли он в назначенный тобой срок. Я знаю только результат: двадцать три против двенадцати в твою пользу.
Уилл подался вперед, изо всех сил стараясь смотреть собеседнику прямо в глаза.
– Я прошу тебя подождать. Если ты запустишь ракету, то подожжешь весь мир, и ты это должен знать. Но подожди возвращения биев – и ты получишь что хочешь. Даю тебе слово.
Уилл подождал, пока Торекулу переведут, и увидел, как застыло его лицо.
– Значит, – сказал он, – ты просишь сделать тебе одолжение. Интересно.
Он отвернулся, глядя за кадр. И долго, долго молчал. Уилл впился пальцами в подлокотник.
Торекул снова посмотрел на экран, на Оракула.
– Ты не понимаешь, почему я воюю. Ты ничего не знаешь обо мне, ты только хочешь, чтобы я для тебя что-то сделал. Чтобы всем вам безопасно жилось в теплых домах в теплой земле за морем.
Он шагнул вперед, к экрану, лицо его исказилось в оскале.
– Плевать мне на тебя, Оракул. Плевать мне, будешь ты жить или сдохнешь. На твоих детей мне тоже плевать, все это для меня ничего не значит. Единственное, что важно мне и моему народу, – это что происходит здесь, и здесь должен я действовать.
Так вот, как я обещал, отказываю тебе в твоей просьбе. У тебя только два выбора, лжепророк: убей меня на месте – и Меч Божий взлетит в течение часа. Сгорит весь твой мир, а я буду смеяться над вами из ада. Или отпусти меня – и рассчитывай, что я не использую свое оружие только потому, что ты меня оскорбил. Дело твое, а мне надоело ждать. У меня есть сила, и я должен ее применить в помощь моему народу.
Торекул скрестил руки на груди и, как ни невероятно, улыбнулся.
Уилл смотрел на него в молчании, пытаясь понять, какого черта он думал, будто двадцать с чем-то белых американцев смогут убедить среднеазиатского полевого командира с ядерной ракетой в чем бы то ни было. Торекул его никогда не станет слушать, никогда не поверит ни одному его слову. До чего же нагло-самоуверенно было полагать, что Оракул скажет пару слов – и бум-тарарах, счастливый конец. Сайт пока что о нем заботился – сохранял в живых, защищал от президентов и психов в ландромате, от бабки-киллера, и он просто не мог себе представить, что это вдруг не сработает.
Но не сработало, и не должно было. «Нагло-самоуверенно», вот почему.
Зачем Сайт потратил столько сил и времени, загубил столько жизней – чтобы привести мир на край гибели?
Либо Сайт желает хаоса, либо нет. Если нет – то должен быть ответ. Должен быть способ выровнять чаши весов.
И при этой мысли Уилл понял. По крайней мере прояснился узор.
Да, Сайт сделал все, что мог, чтобы ввергнуть мир в страх и несчастье. Он убивал людей, он их пугал, он отбирал то, что они любят, он заставлял гадать, есть ли будущее.
Но делал он не только это.
Сайт создавал равновесие. Он создал рокочущий несущийся механизм хаоса и гибели, но он же создал человека, наделенного силой их предотвратить.
Можно его любить, ненавидеть, бояться. Это не важно. Уилл Дандо, Оракул, был самым сильным властителем в мире, и пришла пора перестать сопротивляться будущему.
– Лейхтен! – позвал Уилл.
Тони Лейхтен вышел из круга света. Он ничего не сказал, но вся его осанка, лицо, жесты выдавали немыслимую ярость. Его почти трясло.
– Посмотри на Торекула, – сказал Уилл.
Тони наклонил голову и прищурился, но сделал, как ему сказали.
– Торекул, – спросил Уилл, – ты знаешь, кто этот человек?
Торекул кивнул:
– Он… – переводчик запнулся, – близкий друг вашего президента.
Видимо, он нашел дипломатический способ перевести употребленное Торекулом выражение.
– Он главный советник предводителя Америки, – сказал Уилл. – Его устами говорит президент. Его власть огромна.
Торекул кивнул:
– Я знаю, он мне это сказал. Вот почему его послали на переговоры со мной.
– Ну так вот, Торекул, у меня для тебя подарок.
Уилл сделал вдох, задержал дыхание, выдохнул.
– Капитан, не переводите пока, – сказал он.
Военный кивнул.
– Лейхтен! – сказал Уилл.
Тони полуобернулся к монитору.
– Встань перед ним на колени.
– Пошел ты…
– Встань, или все полетит к чертям, – сказал Уилл. – Ты хочешь выиграть выборы? Хочешь спасти мир? Становись на колени.
– Я представляю Соединенные Штаты Америки, – сказал Лейхтен. – Я не могу этого сделать.
– Ты хочешь, чтобы эта чертова ракета взлетела, Тони? Не может быть, что ты такой дурак. Ты можешь прямо сейчас ее остановить. Я тебе говорю, я знаю, что будет. Черт, я же Оракул. – Уилл улыбнулся: – Иногда приходится капитулировать перед превосходящей силой, Тони. Сегодня превосходящая сила – это я.
Даже в мониторе было видно, как Лейхтен покраснел. Он медленно повернулся к Торекулу.
Потом Энтони Лейхтен с трудом встал на колени, глядя куда-то вдаль.
Стоя в песке на коленях лицом к Торекулу, глава аппарата президента Соединенных Штатов Америки Энтони Лейхтен медленно склонил голову.
Торекул посмотрел на это зрелище и повернулся к Уиллу. Отношение его переменилось: впервые с начала разговора в его лице можно было прочесть что-то вроде уважения.
– Капитан, переводите, – сказал Уилл.
Военный кивнул и стал ждать его слов.
– Вот тут стоим мы с тобой, Торекул. Ты и я, – заговорил Уилл. – Ты и я, люди, в чьих руках сосредоточена вся власть. Ты говоришь, что твоя сила тебе нужна для помощи твоему народу. Мне моя нужна для того же. И я тебе прямо сейчас даю свое слово. Когда бии спустятся с гор, результат будет в твою пользу – двадцать три к двенадцати.
Он подождал, пока переводчик переведет его слова.
– Подождешь – твоя победа. Нет – погибнут все. Я не могу диктовать тебе, что делать. Но подумай о том, что я мог бы сделать со всей моей силой, и подумай, что я действительно сегодня сделал. Как один властитель другому властителю я говорю тебе правду.
Торекул смотрел в лицо Уиллу, а Уилл был спокоен так, как не был уже очень давно – возможно, с самого того сна.
Полевой командир глянул на Лейхтена, стоящего все так же на коленях, потом снова на Уилла. С непроницаемым лицом устремил взор куда-то вдаль и молчал примерно секунд тридцать.
Сказал что-то очень коротко.
– Буду ждать, – прозвучали слова переводчика.
Уилл лишь краем сознания отметил взрыв воплей в вертолете.
– Спасибо, – сказал он.
Тони Лейхтен посмотрел на экран, на лице его был вопрос. Уилл заставил его ждать еще секунду, потом кивнул. Глава аппарата Белого дома медленно поднялся на ноги, отряхнул песок с одежды и посмотрел на Уилла взглядом чистейшей кипящей ненависти. Уилла это ничуть не взволновало.
– Спасибо, Тони, молодец, – сказал он. – Понимаю, тебе это было нелегко.
– Сукин ты сын! – сплюнул Лейхтен.
– Слушай, друг, это же ты так рвался со мной работать? Ну и получил что хотел. Отпусти Торекула и его людей. Ты его слышал – он будет ждать.
– Откуда нам знать?
– Он заключил договор с человеком, которому, как он считает, можно доверять. Будь здоров, надеюсь никогда больше тебя не увидеть.
Уилл посмотрел на оператора в вертолете.
– Выключай, – сказал он.
Оператор щелкнул выключателем и опустил камеру. Лицо его было бледным, глаза не могли оторваться от лица Уилла.
Ли протиснулась мимо Грюнфельда в проход между сиденьями, глаза у нее вылезали из орбит.
– Уилл, ну ты даешь!
– Я тебе говорил: я знаю, что делаю.
– Пора лететь, – сказала Тренер. – Живее поворачиваемся.
Она кивнула Грюнфельду, который что-то сказал в рацию у себя на воротнике. Через секунду дверцы открылись, люди Тренера вошли и жестами попросили Джерри и оператора выйти. Стоило дверям открыться, Уилл услышал приветственные крики и вопли снаружи и еще, еще вопросы.
Тренер глянула на Ли.
– Насколько я понимаю нашу договоренность, госпожа Шор, для вас сейчас тоже самое время выйти отсюда.
Ли замотала головой, глядя на Уилла. Тот кивнул:
– Ли, все о’кей. Все будет хорошо, уходи и береги себя.
– Она тебя убьет, Уилл!
– Все будет хорошо, – повторил Уилл с нажимом. – Иди, времени нет.
– Он, знаете ли, прав, – сказала Тренер. – Если через десять секунд вы не спуститесь, полетите с нами.
Ли резко села на ближайшее сиденье и застегнула ремень.
– Ну, Ли, ну не надо! – сказал Уилл.
– Леди хочет остаться, – ответила Тренер. – Ее дело. Взлетаем! – крикнула она пилоту.
Завертелись лопасти, завыли все громче – пилот готовился к возврату в небо.
Уилл рухнул на сиденье рядом с Ли.
– Зачем? – спросил он.
– Брось, Уилл, неужто ты еще не понял? История-то не окончена!
Ее лицо стало серьезным. Она посмотрела на Тренера, а та окидывала их обоих оценивающим взглядом.
– Могу я задать ему несколько вопросов или вы нас выбросите над стадионом «Майл-Хай»?
– Ни в чем себе не отказывайте, – ответила Тренер. – У меня тоже есть вопросы.
Ли снова повернулась к Уиллу.
– Уилл, как ты понял насчет чисел? Ты уверен, что они именно это и значат?
– В совете биев тридцать пять старейшин, Ли. Это с самого начала было в репортажах, но я не видел связи, пока сегодня утром не прочел в газете опять – и щелкнуло. Понять не могу, как я раньше не видел.
Она посмотрела на него вопросительно:
– А четверка? Она тут каким боком?
Уилл пожал плечами:
– Помнишь, я тебе говорил, что все предсказания пришли ко мне во сне? Они все были произнесены. Я услышал два числа, и третье тоже посчитал числом. А это было не four – «четыре», а for – «за». Я только сегодня это сообразил.
Ли покачала головой, не находя слов.
– Моя очередь, – вмешалась Тренер. – У меня один вопрос.
Уилл повернулся к ней.
– Ты только что не дал разгореться пожару в Кандустане? – спросила она.
– Именно так, – ответил Уилл без колебаний.
– Неплохо было бы спасибо сказать, – добавила Ли. – Перед тем, как всадить нам пулю в затылок.
Тренер скрестила руки на груди, отвернулась к окну и так застыла надолго.
– Куда, мэм? – спросил пилот.
Ответа не было.
– М-да, – наконец сказала Тренер. – Кажется, я нащупала предел своих возможностей. Этого я сделать не могу. Такое чувство, что вы все-таки увидите завтрашний день.
– Гм, босс… – начал один из охранников. – Не могу не спросить… это же значит, мы облажались? В смысле, президент поставил нам задачу…
– Поставил, – ответила Тренер. – Но он, как мы слышали, умрет от рака. Нет, президент меня не волнует. Мы не станем убивать человека, который предотвратил ядерную войну, поставив Тони Лейхтена на колени в грязь. Это интересный человек, и очень неплохо, если подобная личность будет у тебя в долгу.
Тренер, старая безоружная женщина, оглядела свою команду.
– Любой, кто попытается его ликвидировать, будет иметь дело со мной. Вопросы есть?
Вопросов не было.
– Итак, – обратилась Тренер к Уиллу, – куда вас подбросить?
Уилл почувствовал, как пальцы Ли переплелись с его пальцами, и этот незаметный жест открыл перед ним будущее.
– Еще одним примером так называемого эффекта Оракула явился исторического значения мирный договор, подписанный в секторе Газа сегодня ночью между представителями Израиля и Палестины. Условия договора были выработаны президентом США Дэниелом Грином, которого мы видим на церемонии подписания…
Из очень многого, из всего, чего сейчас так не хватало преподобному Хосайе Брэнсону, больше всего ему бы сейчас хотелось иметь в руках пульт – заткнуть этот чертов телевизор.
Но телевизор был установлен в проволочной клетке на стене, а пульт – в руках охранников, надзиравших за столовой как за своей вотчиной, и Брэнсон близко не мог подойти ни к кому из них.
Он оглядел столовую – быстро, украдкой, специально выработанным взглядом, чтобы не встречаться глазами с другими заключенными. Повсюду, куда ни глянь, голубые комбинезоны, гул разговоров и движения примерно сотни человек, закидывающих в пасть то, что в этом заведении считалось едой.
Никто на него прямо не смотрел, но почему-то у него было чувство, что все они осознают его присутствие. Замечают стоящий перед ним поднос. И знают, что на нем.
И помнят, какое сегодня число.
«Как это случилось?» – думал он, снова и снова гоняя в голове одни и те же вопросы.
Но он знал. Он сделал себя самым публичным врагом Оракула. А мир сейчас Оракула любил, потому что Оракул этот мир спас. А потому главный враг Оракула был врагом всего мира.
В том числе и обвинителя, который выдвинул аргумент, что Брэнсон может сбежать и потому должен содержаться под стражей до уголовного суда по обвинению в покушении на убийство, выдвинутому против него ведомством окружного прокурора города Нью-Йорк. В том числе самого окружного прокурора, входившего когда-то в круг влияния Брэнсона. В том числе и судьи. И жены, которую он не видел с момента ареста.
Он повернулся к телевизору, где достойнейший Дэниел Грин смотрел, как араб с евреем пожимают друг другу руки.
В том числе президента Соединенных Штатов, который совершенно недвусмысленно разорвал все связи с преподобным Хосайей Брэнсоном.
Всего мира.
Нет, не всего. Кроме брата Джонаса. Этот достаточно часто посещал его. Он оказался верным до самого конца.
Не то чтобы Джонасу с того была польза. Поставил, бедняга, не на ту лошадь.
Брэнсон посмотрел на стоящий перед ним поднос. Там желтела лужица картофельного пюре из концентрата, лежала мясистая кучка переваренной зеленой фасоли и серый белковый кирпичик, покрытый пятнами соуса, похожего на сточные воды.
Несъедобно, все несъедобно. В лучшем случае надо чертовски сильно приправлять.
Брэнсон потянулся за официально разрешенной ложковилкой, сделанной из гибкой смеси нейлона с пластиком, которая ни при каких обстоятельствах не могла бы послужить оружием.
Было 23 августа, воскресенье. И это был День рубленого стейка.
Он снова посмотрел на других заключенных. Многие на него смотрели, подталкивая друг друга локтями.
Они тоже знали, что это за день. Тоже своего рода оракуловские туристы.
Заключенные стали забираться на стулья – вошедшие охранники не стали им мешать. Все выстроились вокруг Брэнсона широким кругом – он сидел за столом один.
Охранники переглянулись, потом шагнули в круг заключенных.
Брэнсон молча смотрел на них, а они так же молча смотрели на него с ожиданием на лице.
Смотри-ка, подумал он. Оракул мне вернул аудиторию.
Он снова глянул на телевизор, где продолжалось обсуждение эффекта Оракула во всех его проявлениях.
Перевел глаза на кусок мяса на тарелке.
Есть у меня выбор, подумал он. Никто меня не заставляет это делать. Есть у меня свобода воли.
Он взял перечницу, оказавшуюся рядом с тарелкой, и услышал шорох движения всех зрителей.
А что будет, если я не стану? – спросил он себя. Тогда вполне могут заставить. Никто не хочет, чтобы Оракул оказался неправ.
Он снова посмотрел на руку с перечницей.
У меня есть свобода воли, подумал он снова. Есть выбор.
Преподобный Хосайя Брэнсон поперчил стейк, поставил перечницу на стол, взял ложковилку и отрезал себе кусочек.